Кирилл Бенедиктов Осип Сенковский Сакё Комацу Филип Дик Север Гансовский Кит Робертс Майкл Муркок Ольга Елисеева Игорь Черный 
Антология мировой фантастики, том 9, "Альтернативная история"

«Антология мировой фантастики. Том 9. Альтернативная история»: Аванта+, Мир энциклопедий; Москва; 2004, 2006
ISBN 5-98986-028-5, 5-98986-027-7
Аннотация

В десяти томах “Антологии мировой фантастики” собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т.д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том.
“Антология мировой фантастики” рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

Антология мировой фантастики
Том 9
Альтернативная история

 

Обращение к читателям

Читатель!  
Каждый из нас наверняка хоть раз да задавался вопросом: а как сложилась бы моя жизнь, если бы в тот или иной момент выбора (института, жены, работы) я поступил не так, как поступил, а иначе? Быть может, я стал бы знаменит и богат, а возможно, прозябал бы в нищете и просил подаяния в подземных переходах? Такие размышления обладают необъяснимой притягательностью: воображение людей благополучных они щекочут напоминанием о зыбкости черты между победой и поражением, а неудачникам позволяют хотя бы в мечтах прожить другую, беспечную и озаренную улыбкой Фортуны жизнь.  
В этом стремлении представить себе свою жизнь, которая могла бы сложиться по-иному, — корни альтернативной истории.  
Конечно, авторам, работающим в этом жанре, не интересны судьбы отдельных людей — особенно людей маленьких, песчинок на жерновах исторического процесса. Их привлекают глобальные изменения, которые, впрочем, могут начаться и оттого, что в кузнице не было гвоздя. Для альтернативной истории главное — биография мира. Как выглядела бы наша Цивилизация, если в Пунических войнах победу одержали бы карфагеняне? А если бы Вторую мировую войну выиграл Гитлер? А представим себе на минутку, что не испанские конкистадоры огнем и мечом прошлись по сказочным царствам Нового Света, а наоборот, десанты свирепых краснокожих воинов высадились в портах Испании и Португалии!  
Некоторые сценарии альтернативной истории вполне могли быть реализованы в нашем мире без особых натяжек, другие представляют собой плод буйной фантазии авторов, но в основе любой “альтернативы” — почти детский вопрос: “А что было бы, если бы…?”. Вопрос-то, может, и детский, только ответы на него порой даются вполне и вполне взрослые.  
Интерес, который вызывает альтернативная история у читателя, почти не зависит от царящих в обществе умонастроений. Мода на “звездные войны” или эльфийские саги может приходить и уходить, но вопрос “что было бы, если бы” относится к категории вечных. Человек всегда будет вглядываться в туманную даль уже пройденных им перекрестков, пытаясь понять, счастье или беда встретили бы его там, куда он так и не решился свернуть…  
Кирилл Бенедиктов  

Осип Сенковский
Ученое путешествие на Медвежий остров

Итак, я доказал, что люди, жившие до 
потопа, были гораздо умнее нынешних; 
как жалко, что они потонули!.. 
Барон Кювье  
Какой вздор!.. 
Гомер в своей “Илиаде” 

…14 апреля (1828) отправились мы из Иркутска в дальнейший путь, по направлению к северо-востоку, и в первых числах июня прибыли к Берендинской станции, проехав верхом с лишним тысячу верст. Мой товарищ, доктор философии Шпурцманн, отличный натуралист, но весьма дурной ездок, совершенно выбился из сил и не мог продолжать путешествие. Невозможно представить себе ничего забавнее почтенного испытателя природы, согнутого дугой на тощей лошади и увешанного со всех сторон ружьями, пистолетами, барометрами, термометрами, змеиными кожами, бобровыми хвостами, набитыми соломою сусликами и птицами, из которых одного ястреба особенного рода за недостатком места за спиною и на груди посадил он было у себя на шапке. В селениях, через которые мы проезжали, суеверные якуты, принимая его за великого странствующего шамана, с благоговением подносили ему кумысу и сушеной рыбы и всячески старались заставить его хоть немножко пошаманить над ними. Доктор сердился и бранил якутов по-немецки; те, полагая, что он говорит с ними священным тибетским наречием и другого языка не понимает, еще более оказывали ему уважения и настоятельнее просили его изгонять из них чертей. Мы хохотали почти всю дорогу.
По мере приближения нашего к берегам Лены вид страны становился более и более занимательным. Кто не бывал в этой части Сибири, тот едва ли постигнет мыслию великолепие и разнообразие картин, которые здесь на всяком почти шагу прельщают взоры путешественника, возбуждая в душе его самые неожиданные и самые приятные ощущения. Все, что Вселенная по разным своим уделам вмещает в себе прекрасного, богатого, пленительного, ужасного, дикого, живописного: съеженные хребты гор, веселые бархатные луга, мрачные пропасти, роскошные долины, грозные утесы, озера с блещущею поверхностью, усеянною красивыми островами, леса, холмы, рощи, поля, потоки, величественные реки и шумные водопады — все собрано здесь в невероятном изобилии, набросано со вкусом или установлено с непостижимым искусством. Кажется, будто природа с особенным тщанием отделала эту страну для человека, не забыв в ней ничего, что только может служить к его удобству, счастию, удовольствию; и в ожидании прибытия хозяина сохраняет ее во всей свежести, во всем лоске нового изделия. Это замечание неоднократно представлялось нашему уму, и мы почти не хотели верить, чтоб, употребив столько старания, истощив столько сокровищ на устройство и украшение этого участка планеты, та же природа добровольно преградила вход в него любимому своему питомцу жестоким и негостеприимным климатом. Но Шпурцманн как личный приятель природы, получающий от короля ганноверского деньги на поддержание связей своих с нею, извинял ее в этом случае, утверждая положительно, что она была принуждена к тому внешнею силою, одним из великих и внезапных переворотов, превративших прежние теплые края, где росли пальмы и бананы, где жили мамонты, слоны, мастодонты, в холодные страны, заваленные вечным льдом и снегом, в которых теперь ползают белые медведи и с трудом прозябают сосна и береза. В доказательство того, что северная часть Сибири была некогда жаркою полосою, он приводил кости и целые остовы животных, принадлежащих южным климатам, разбросанные во множестве по ее поверхности или вместе с деревьями и плодами теплых стран света погребенные в верхних слоях тучной ее почвы. Доктор был нарочно отправлен Геттингенским университетом для собирания этих костей и с восторгом показывал на слоновый зуб или винную ягоду, превращенные в камень, которые продал ему один якут близ берегов Алдана. Он не сомневался, что до этого переворота, которым мог быть всеобщий потоп или один из частных потопов, не упомянутых даже в Св. Писании, в окрестностях Лены вместо якутов и тунгусов обитали какие-нибудь предпотопные индийцы или итальянцы, которые ездили на этих окаменелых слонах и кушали эти окаменелые винные ягоды.
Ученые мечтания нашего товарища сначала возбуждали во мне улыбку; но теории прилипчивы, как гнилая горячка, и таково действие остроумных или благовидных учений на слабый ум человеческий, что те именно головы, которые сперва хвастают недоверчивостью, мало-помалу напитавшись летучим их началом, делаются отчаянными их последователями и готовы защищать их с мусульманским фанатизмом. Я еще спорил и улыбался, как вдруг почувствовал, что окаянный немец среди дружеского спора привил мне свою теорию; что она вместе с кровью расходится по всему моему телу и скользит по всем жилам; что жар ее бьет мне в голову; что я болен теориею. На другой день я уже был в бреду: мне беспрестанно грезились великие перевороты земного шара и сравнительная анатомия с мамонтовыми челюстями, мастодонтовыми клыками, мегалосаурами, плезиосаурами, мегалотерионами, первобытными, вторичными и третичными почвами. Я горел жаждою излагать всем и каждому чудеса сравнительной анатомии. Быв нечаянно застигнут в степи припадком теории, за недостатком других слушателей я объяснял бурятам, что они, скоты, не знают и не понимают того, что сначала на земле водились только устрицы и лопушник, которые были истреблены потопом, после которого жили на ней гидры, драконы и черепахи и росли огромные деревья, за которыми опять последовал потоп, от которого произошли мамонты и другие колоссальные животные, которых уничтожил новый потоп; и что теперь они, буряты, суть прямые потомки этих колоссальных животных. Потопы считал я уже такою безделицею — в одном Париже было их четыре! — такою, говорю, безделицею, что для удобнейшего объяснения нашей теории тетушке, или попросту в честь великому Кювье, казалось, я сам был бы в состоянии при маленьком пособии со стороны природы одним стаканом пуншу произвесть всеобщий потоп в Торопецком уезде.
Наводняя таким образом обширные земли, искореняя целые органические природы, чтоб на их месте водворить другие, переставляя горы и моря на земном шаре, как шашки на шахматной доске, утомленные спорами, соображениями и походом, прибыли мы на Берендинскую станцию, где светлая Лена, царица сибирских рек, явилась взорам нашим во всем своем величии. Мы приветствовали ее громогласным — ура! Доктор Шпурцманн снял с шапки своего ястреба, поставил в два ряда на земле все свои чучелы и окаменелости, повесил барометры на дереве и, улегшись на разостланном плаще, объявил решительно, что верхом не поедет более ни одного шагу. Я тоже чувствовал усталость от верховой езды и желал несколько отдохнуть в этом месте. Прочие наши товарищи охотно согласились со мною. Один только достопочтенный наш предводитель обербергпробирмейстер 7-го класса Иван Антонович Страбинских, следовавший в Якутск по делам службы, негодовал на нашу леность и понуждал нас к отъезду. Он не верил ни сравнительной анатомии, ни нашему изнеможению и все это называл пустою теориею. В целой Сибири не видал я ума холоднее: доказанной истины для него было недовольно; он еще желал знать, которой она пробы. Его сердце, составленное из негорючих ископаемых веществ, было совершенно неприступно воспламенению. И когда доктор клялся, что натер себе на седле оконечность позвоночной кости, он и это причислял к разряду пустых теорий, ни к чему не ведущих в практике и по службе, и хотел наперед удостовериться в истине его показания своей пробирною иглою. Иван Антонович Страбинских был поистине человек ужасный!
После долгих переговоров мы единогласно определили оставить лошадей и следовать в Якутск водою. Иван Антонович как знающий местные средства принял на себя приискать для нас барку, и 6-го июня пустились мы в путь по течению Лены. Берега этой прекрасной, благородной реки, одной из огромнейших и безопаснейших в мире, обставлены великолепными утесами и убраны беспрерывною цепью богатых и прелестных видов. Во многих местах утесы возвышаются отвесно и представляют взорам обманчивое подобие разрушенных башен, замков, храмов, чертогов. Очарование, производимое подобным зрелищем, еще более укрепило во мне понятия, почерпнутые из рассуждений доктора, о прежней теплоте климата и цветущем некогда состоянии этой чудесной страны. Предаваясь влечению утешительной мечты, я видел в Лене древний сибирский Нил и в храмообразных ее утесах — развалины предпотопной роскоши и образованности народов, населявших его берега. И всяк, кто только одарен чувством, взглянув на эту волшебную картину, увидел бы в ней то же. После каждого наблюдения мы с доктором восклицали, восторженные: “Быть не может, чтоб эта земля с самого начала всегда была Сибирью!” — на что Иван Антонович всякий раз возражал хладнокровно, что с тех пор как он служит в офицерском чине, здесь никогда ничего, кроме Сибири, не бывало.
Но кстати о Ниле. Я долго путешествовал по Египту и, быв в Париже, имел честь принадлежать к числу усерднейших учеников Шампольона Младшего, прославившегося открытием ключа к иероглифам. В короткое время я сделал удивительные успехи в чтении этих таинственных письмен; свободно читал надписи на обелисках и пирамидах, объяснял мумии, переводил папирусы, сочинял иероглифические каймы для салфеток, иероглифами писал чувствительные записки к француженкам и сам даже открыл половину одной египетской, дотоле неизвестной буквы, за что покойный Шампольон обещал доставить мне бессмертие, помянув обо мне в выноске к своему сочинению. Правда, что г. Гульянов оспаривал основательность нашей системы и предлагал другой, им самим придуманный способ чтения иероглифов по которому смысл данного текста выходит совершенно противный тому, какой получается, читая его по Шампольону; но это не должно никого приводить в сомнение, ибо спор, заведенный почтенным членом Российской Академии с великим французским египтологом, я могу решить одним словом: метода, предначертанная Шампольоном, так умна и замысловата, что, ежели египетские жрецы в самом деле были так мудры, какими изображают их древние, они не могли и не должны были читать своих иероглифов иначе, как по нашей методе: изобретенная же г. Гульяновым иероглифическая азбука так нехитра, что если где и когда-либо была она в употреблении, то разве у египетских дьячков и пономарей, с которыми мы не хотим иметь и дела.
В проезд наш из Иркутска до Берендинской станции я неоднократно излагал Шпурцманну иероглифическую систему Шампольона Младшего; но верхом очень неловко говорить об иероглифах, и упрямый доктор никак не хотел верить в наши открытия, которые называл он филологическим мечтательством. Как теперь находились мы на барке, где удобно можно было чертить углем на досках всякие фигуры, я воспользовался этим случаем, чтоб убедить его в точности моих познаний. Сначала мой доктор усматривал во всем противоречия и недостатки; но по мере развития остроумных правил, приспособленных моим наставником к чтению неизвестных письмен почти неизвестного языка, недоверчивость его превращалась в восхищение, и он испытал над собою то же волшебное действие вновь постигаемой теории, какое недавно произвели во мне его сравнительная анатомия и четыре парижские потопа. Я растолковал ему, что по нашей системе всякий иероглиф есть или буква, или метафорическая фигура, изображающая известное понятие, или вместе буква и фигура, или ни буква, ни фигура, а только произвольное украшение почерка. Итак, нет ничего легче, как читать иероглифы: где не выходит смысла по буквам, там должно толковать их метафорически; если нельзя подобрать метафоры, то позволяется совсем пропустить иероглиф и перейти к следующему, понятнейшему Шпурцманн, которому и в голову никогда не приходило, чтобы таким образом можно было дознаваться тайн глубочайшей древности, почти не находил слов для выражения своего восторга. Он взял все, какие у меня были, брошюры разных ученых об этом предмете и сел читать их со вниманием. Прочитавши, он уже совершенно был убежден в основательности сообщенной мною теории и дал мне слово, что с будущей недели он начнет учиться чудесному искусству читать иероглифы; по возвращении же в Петербург пойдет прямо к Египетскому мосту, виденному им на Фонтанке, без сомнения, неправильно называемому извозчиками Бердовым и гораздо древнейшему известного К. И. Берда, и, не полагаясь на чужие толки, будет сам лично разбирать находящиеся на нем иероглифические надписи, чтоб узнать с достоверностью, в честь какого крокодила и за сколько столетий до Рождества Христова построен этот любопытный мост.
Наконец увидели мы перед собою обширные луга, расстилающиеся на правом берегу Лены, на которых построен Якутск. Июня 10-го прибыли мы в этот небольшой, но весьма красивый город, изящным вкусом многих деревянных строений напоминающий царскосельские улицы, и остановились по разным домам, к хозяевам которых имели мы рекомендательные письма из Иркутска. Осмотрев местные достопримечательности и отобедав поочередно у всех якутских хлебосолов, у которых нашли мы сердце гораздо лучше их “красного ротвейну”, всякий из нас начал думать об отъезде в свою сторону. Я ехал из Каира в Торопец и, признаюсь, сам не знал, каким образом и зачем забрался в Якутск; но как я находился в Якутске, то, по мнению опытных людей, ближайший путь в Торопец был — возвратиться в Иркутск и, уже не связываясь более пи с какими натуралистами и не провожая приятелей, следовать через Тобольск и Казань на запад, а не на восток. Доктор Шпурцманн ехал без определенной цели — туда, где, как ему скажут, есть много костей. Иван Антонович Страбинских отправлялся к устью Лены, имев поручение от начальства обозреть его в отношениях минералогическом и горного промысла. Мой натуралист тотчас возымел мысль обратить поездку обербергпробирмейстера 7-го класса на пользу сравнительной анатомии и вызвался сопутствовать ему под 70-й градус северной широты, где еще надеялся он найти средство проникнуть и далее, до Фадеевского острова и даже до Костяного пролива.
Утром курил я сигарку в своей комнате, наблюдая с ученым вниманием, как табачный дым рисуется в сибирском воздухе, когда Шпурцманн вбежал ко мне с известием, что завтра отправляется он с Иваном Антоновичем в дальнейший путь на север. Он был вне себя от радости и усердно приглашал меня ехать с ним туда, представляя выгоды этого путешествия в самом блистательном свете: занимательность наших ученых бесед — случай обозреть величественную Лену во всем ее течении и видеть ее устье, доселе не посещенное ни одним филологом, ни натуралистом, — удовольствие плавать по Северному океану, среди ледяных гор и белых медведей, покойно спящих на волнуемых бурею льдинах, — счастье побывать за 70-м градусом широты, в Новой Сибири и Костяном проливе, где найдем пропасть прекрасных костей разных предпотопных животных, — наконец, приятность совокупить вместе наши разнородные познания, чтоб сделать какое-нибудь важное для науки открытие, которое прославило б нас навсегда в Европе, Азии и Америке. Чтоб подстрекнуть мое самолюбие, тонкий немец обещал доставить мне лестную известность во всех зоологических собраниях и кабинетах ископаемых редкостей, ибо если в огромном числе разбросанных в тех странах островов удастся ему открыть какое-нибудь неизвестное в ученом свете животное, то в память нашей дружбы он даст этому животному мою почтеннейшую фамилию, назвав его мегалобрамбеусотерион, великозверем-Брамбеусом, или как мне самому будет угодно, чтоб ловче передать мое имя отдаленным векам, бросив его вместе с этими костями голодному потомству. Хотя, сказать правду, и это весьма хороший путь к бессмертию, и многие не хуже меня достигли им громкой знаменитости, однако ж к принятию его предложения я скорее убедился бы следующим обстоятельством, чем надеждою быть дружески произведенным в предпотопные скоты. Доктор напомнил мне, что вне устья Лены находится известная пещера, которую в числе прочих Паллас и Гмелин старались описать по собранным от русских промышленников известиям, весьма сожалея, что им самим не случилось видеть ее собственными глазами. Наши рыбаки называют ее Писанною Комнатою, имя, из которого Паллас сделал свой Pisanoi Komnat и которое Рейнеггс перевел по-немецки das geshriebene Zimmer. Гмелин предлагал даже снарядить особую экспедицию для открытия и описания этой пещеры. Впрочем, о существовании ее было уже известно в средних веках. Арабские географы, слышавшие о ней от харасских купцов, именуют ее Гар эль-китабе, то есть Пещерою письмен, а остров, на котором она находится, Ард эль-гар, или Землею пещеры. Китайская “Всеобщая География”, приводимая ученым Клапротом, повествует об ней следующее: “Недалеко от устья реки Ли-но есть на высокой горе пещера с надписью на неизвестном языке, относимою к веку императора Яо. Мын-дзы полагает, что нельзя прочитать ее иначе, как при помощи травы ши, растущей на могиле Конфуция”. Плано Карпини, путешествовавший в Сибири в XIII столетии, также упоминает о любопытной пещере, лежащей у последних пределов севера, in ultimo septentrioni, в окрестностях которой живут, по его словам, люди, имеющие только по одной ноге и одной руке: они ходить не могут и, когда хотят прогуляться, вертятся колесом, упираясь в землю попеременно ногою и рукою. О самой пещере суеверный посол папы присовокупляет только, что в ней находятся надписи на языке, которым говорили в раю.
Все эти сведения мне как ученому путешественнику, кажется, давно были известны; но оно не мешало, чтобы доктор повторил их мне с надлежащею подробностью для воспламенения моей ревности к подвигам на пользу науки. Я призадумался. В самом деле, стоило только отыскать эту прославленную пещеру, видеть ее, сделать список с надписи и привезти его в Европу, чтоб попасть в великие люди. Приятный трепет тщеславия пробежал по моему сердцу. Ехать ли мне или нет?.. Оно немножко в сторону от пути в Торопец!.. Но как оставить приятеля?.. Притом Шпурцманн неспособен к подобным открытиям: он в состоянии не приметить надписи и скорее все испортит, чем сделает что-нибудь порядочное. Я — это другое дело!.. Я создан для снимания надписей; я видел их столько в разных странах света!
— Так и быть, любезный доктор! — вскричал я, обнимая предприимчивого натуралиста. — Еду провожать тебя в Костяной пролив.
На другой день поутру (15 июня) мы уже были на лодке и после обеда снялись с попутным ветром. Плавание наше по Лене продолжалось с лишком две недели, потому что Иван Антонович, который теперь совершенно располагал нами, принужден был часто останавливаться для осмотра гор, примыкающих во многих местах к самому руслу реки. Доктор прилежно сопровождал его во всех его официальных вылазках на берег; я оставался на лодке и курил сигарки. В продолжение этого путешествия имели мы случай узнать покороче нашего товарища и хозяина: он был не только человек добрый, честный, услужливый, но и весьма ученый по своей части, чего прежде сквозь казенную его оболочку мы вовсе не приметили. Мы полюбили его от всего сердца. Жаль только, что он терпеть не мог теорий и хотел пробовать все на своем оселке.
Время было ясное и жаркое. Лена и ее берега долго еще не переставали восхищать нас своею красотою-, это настоящая панорама, составленная со вкусом из отличнейших видов Вселенной. По мере удаления от Якутска деревья становятся реже и мельче; но за этот недостаток глаза с избытком вознаграждаются постепенно возрастающим величием безжизненной природы. Под 68-м градусом широты река уже уподобляется бесконечно длинному озеру и смежные горы принимают грозную альпийскую наружность.
Наконец вступили мы в пустынное царство Севера. Зелени почти не видно. Гранит, вода и небо занимают все пространство. Природа кажется разоренною, взрытою, разграбленною недавно удалившимся врагом ее. Это поле сражения между планетою и ее атмосферою, в вечной борьбе которых лето составляет только мгновенное перемирие. В непрозрачном тусклом воздухе над полюсом висят растворенные зима и бури, ожидая только удаления солнца, чтоб во мраке с новым ожесточением броситься на планету; и планета, скинув свое красивое растительное платье, нагою грудью сбирается встретить неистовые стихии, свирепость которых как будто хочет она устрашить видом острых, черных, исполинских членов и железных ребр своих.
2 июля бросили мы якорь в небольшой бухте у самого устья Лены, ширина которого простирается на несколько верст. Итак, мы находились в устье этой могущественной реки, под 70-м градусом широты; но ожидания наши были несколько обмануты: вместо пышного, необыкновенного вида мы здесь ничего не видали. Река и море в своем соединении представили нам одно плоское синее необозримое пространство вод, при котором великолепие берегов совершенно исчезло. Даже Ледовитый океан ничем не обрадовал нас после длинного и скучного путешествия: ни одной плавучей льдины, ни одного медведя!.. Я был очень недоволен устьем Лены и Ледовитым океаном.
Доктор остановил мое внимание на особенном устройстве этого устья, которое кажется будто усеченным. Берега здесь не ниже тех, какие видели мы за сто и за двести верст вверх по реке; из обоих же углов устья выходит длинная аллея утесистых островов, конец которой теряется из виду на отдаленных водах океана. Нельзя сомневаться, что это продолжение берегов Лены, которая в глубокую древность долженствовала тянуться несравненно далее на север; но один из тех великих переворотов в природе, о которых мы с доктором беспрестанно толковали, по-видимому, сократил ее течение, передав значительную часть русла ее во владение моря. Шпурцманн очень хорошо объяснял весь порядок этого происшествия, но его объяснения нисколько меня не утешали.
— Если б я управлял этим переворотом, я бы перенес устье Лены еще ближе к Якутску, — сказал я.
— И вы бы были таким вандалом, портить такую прекрасную реку! — сказал доктор.
Мы нашли здесь несколько юрт тунгусов, занимающихся Рыбною ловлею: они составляли все народонаселение здешнего края. Два большие судна, отправленные одним купцом из Якутска для ловли тюленей, стояли у островка, закрывающего вход в нашу бухту. По разным показаниям мы уже знали с достоверностью, что Писанная Комната находится на так называемом Медвежьем острове, лежащем между Фадеевским островом, Новою Сибирью и Костяным проливом. Как Иван Антонович намеревался пробыть здесь около десяти дней, то мы с доктором вступили в переговоры с приказчиком одного судна о перевезении нас на Медвежий остров. Смелые промышленники в полной мере подтвердили сведения, сообщенные нам в разных местах по Лене, о предмете нашего путешествия, уверяя, что сами не раз бывали на этом острову и в Писанной Комнате. Заключив с ними условие, 4 июля простились мы с любезным нашим хозяином, который душевно сожалел, что должен был расстаться с нами, тогда как и сам он очень желал бы посетить столь любопытную пещеру. Он обещал дожидаться нашего возвращения в устье Лены и, когда мы поднимали паруса, прислал еще сказать нам, что, быть может, увидится он с нами на Медвежьем острову, ежели мы долго пробудем в пещере и ему нечего здесь будет делать.
Миновав множество мелких островов, мы выплыли в открытое море. Безветрие удержало нас до вечера в виду берегов Сибири. Ночью поднялся довольно сильный северо-западный ветер, и на следующее утро мы уже неслись по Ледовитому океану. Несколько отдельно плавающих льдин служили единственною вывескою грозному его названию. После трехдневного плавания завидели мы вправо низкий остров, именуемый Малым; влево — высокие утесы, образующие южный край Фадеевского острова. Скоро проявились и нагруженные ледяными горами неприступные берега Новой Сибири, за юго-западным углом которой приказчик судна указал нам высокую пирамидальную массу камня со многими уступами. Это был Медвежий остров.
Мы прибыли туда 8 июля около полудня и немедленно отправились на берег. Медвежий остров состоит из одной почти круглой гранитной горы, окруженной водою, и от Новой Сибири отделяется только небольшим проливом. Вершина его господствует над всеми высотами близлежащих островов, возвышаясь над поверхностью моря на 2260 футов, по барометрическому измерению доктора Шпурцманна. Пещера, известная под именем Писанной Комнаты, лежит в верхней его части, почти под самою крышею горы. Один из промышленников проводил нас туда по весьма крутой тропинке, протоптанной, по его мнению, белыми медведями, которые осенью и зимою во множестве посещают этот остров, отчего произошло и его название. Мы не раз принуждены были карабкаться на четвереньках, пока достигли небольшой площадки, где находится вход в пещеру, заваленный по  половины камнями и обломками гранита.
Преодолев с большим трудом все препятствия, очутились мы наконец в знаменитой пещере. Она действительно имеет вид огромной комнаты. Сначала недостаток света не дозволил нам ничего видеть; но когда глаза наши привыкли к полумраку, какое было наше восхищение, какая для меня радость, какое счастье для доктора открыть вместе и черты письмен, и кучу окаменелых костей!.. Шпурцманн бросился на кости, как голодная гиена; я засветил карманный фонарик и стал разглядывать стены. Но тут именно и ожидало меня изумление. Я не верил своим взорам и протер глаза платком; я думал, что свет фонаря меня обманывает, и три раза снял со свечки.
— Доктор!
— Мм?
— Посмотри сюда, ради Бога!
— Не могу барон. Я занят здесь. Какие богатства!.. Какие сокровища!.. Вот хвост плезиосауров, которого недостает у Геттингенского университета…
— Оставь его и поди скорее ко мне. Я покажу тебе нечто гораздо любопытнее всех твоих хвостов.
— Раз, два, три, четыре… Четыре ляжки разных предпотопных собак — canis antediluvianus… И все новых, неизвестных пород!.. Вот, барон, избирайте любую: которую породу хотите вы удостоить вашего имени?.. Эту, например, собаку наречем вашею фамилиею; эту моею; этой можно будет дать имя вашей почтеннейшей сестр…
Я не мог выдержать долее, побежал к Шпурцманну и, вытащив его насильно из груды костей, привел за руку к стене. Наведя свет фонаря на письмена, я спросил, узнает ли он их. Шпурцманн посмотрел на стену и на меня в остолбенении.
— Барон!.. это, кажется?..
— Что такое?.. Говорите ваше мнение.
— Да это иероглифы!..
Я бросился целовать доктора.
— Так точно! — вскричал я с сердцем, трепещущим от радости. — Это они. это египетские иероглифы! Я не ошибаюсь!.. Я узнал их с первого взгляда; я могу узнать египетские иероглифы везде и во всякое время, как свой собственный почерк.
— Вы также можете и читать их, барон?.. Ведь вы ученик Шампольона? — важно присовокупил доктор.
— Я уже разобрал несколько строк.
— Этой надписи?
— Да. Она сочинена на диалекте, немножко различном от настоящего египетского, но довольно понятна и четка. Впрочем, вы знаете, что иероглифы можно читать на всех языках. Угадайте, любезный доктор, о чем в ней говорится?
— Ну, о чем?
— О потопе.
— О потопе!.. — воскликнул доктор, прыгнув в ученом восторге вверх на пол-аршина. — О потопе!! — И, в свою очередь, он кинулся целовать меня, сильно прижимая к груди, как самый редкий хвост плезиосауров. — О потопе!!! Какое открытие!.. Видите, барон: а вы не соглашались ехать сюда со мною в устье Лены, хотели наплевать на Ледовитый океан!.. Видите, сколько еще остается людям сделать важных для науки приобретений. Что вы там смотрите?..
— Читаю надпись. Судя по содержанию некоторых мест, это описание великого переворота в природе.
— Возможно ли?..
— Кажется, будто кто-то, спасшийся от потопа в этой пещере, вздумал описать на стенах ее свои приключения.
— Да это клад!.. Надпись единственная, бесценная!.. Мы, вероятно, узнаем из нее много любопытных вещей о предпотопных нравах и обычаях, о живших в то время великих животных… Как я завидую, барон, вашим обширным познаниям по части египетских древностей!.. Знаете ли, что за одну эту надпись вы будете членом всех наших немецких университетов и корреспондентом всех ученых обществ, подобно египетскому паше?..
— Очень рад, что тогда буду иметь честь именоваться вашим товарищем, любезный доктор. Благодаря вашей предприимчивости, вашему ученому инстинкту мы с вами сделали истинно великое открытие; но меня приводит в сомнение одно обстоятельство, в котором никак не могу отдать себе отчета.
— Какое именно?
— То, каким непостижимым случаем египетские иероглифы забрались на Медвежий остров, посреди Ледовитого океана. Не белые ли медведи сочинили эту надпись?.. — спросил я.
— Белые медведи?.. Нет, это невозможно! — отвечал пресерьезно немецкий Gelehrter1. — Я хорошо знаю зоологию и могу вас уверить, что белые медведи не в состоянии этого сделать. Но что же тут удивительного?.. Это только новое доказательство, что так называемые египетские иероглифы не суть египетские, а были переданы жрецам того края гораздо древнейшим народом, без сомнения, людьми, уцелевшими от последнего потопа. Итак, иероглифы суть, очевидно, письмена предпотопные, literae antediluvianae, первобытная грамота рода человеческого, и были в общем употреблении у народов, обитавших в теплой и прекрасной стране, теперь частию превращенной в Северную Сибирь, частию поглощенной Ледовитым морем, как это достаточно доказывается и самым устройством устья Лены. Вот почему мы находим египетскую надпись на Медвежьем острову.
— Ваше замечание, любезный доктор, кажется мне весьма основательным.
— Оно, по крайней мере, естественно и само собою проистекает из прекрасной, бесподобной теории о четырех потопах, четырех почвах и четырех истребленных органических природах.
— Я совершенно согласен с вами. И мой покойный наставник и друг, Шампольон, потирая руки перед пирамидами, на которых тоже найдены иероглифические надписи, сказал однажды своим спутникам: “Эти здания не принадлежат египтянам: им с лишком 20 000 лет!”.
— Видите, видите, барон! — воскликнул обрадованный Шпурцманн. — Я не египтолог, а сказал вам тотчас, что египетские иероглифы существовали еще до последнего потопа. Двадцать тысяч лет?.. Ну а потоп случился недавно!.. Итак, это доказано. Правда, я иногда шутил над иероглифами; но мы в Германии, в наших университетах, очень любим остроумие. В сердце я всегда питал особенное к ним почтение и могу вас уверить, что египетские иероглифы я уважаю наравне с мамонтовыми клыками. Как я сожалею, что, будучи в Париже, не учился иероглифам!..
Объяснив таким образом происхождение надписи и осмотрев с фонарем стены, плотно покрытые сверху донизу иероглифами, нам оставалось только решить, что с нею делать. Срисовать ее всю было невозможно: на это потребовалось бы с лишком двух месяцев, с другой стороны, у нас не было столько бумаги. Как тут быть?.. По зрелом соображении мы положили, возвратясь в Петербург, убедить Академию Наук к приведению в действие Гмелинова проекта, отправлению нарочной ученой экспедиции для снятия надписи в подлиннике сквозь вощеную бумагу, а между тем самим перевесть ее на месте и представить ученому совету в буквальном переводе. Но и это не так-то легко было бы исполнить. Стены имеют восемь аршин высоты и вверху сходятся неправильным сводом. Надпись, хотя и крупными иероглифами, начинается так высоко, что, стоя на полу, никак нельзя разглядеть верхних строк. Притом строки очень не прямы, сбивчивы, Даже перепутаны одни с другими и должны быть разбираемы с большим вниманием, чтоб при чтении и в переводе не переметать порядка иероглифов и сопряженных с ними понятий. Надобно было непременно наперед построить леса кругом всей пещеры и потом, при свете фонарей или факелов, одному читать и переводить, а другому писать по диктовке.
Рассудив это и измерив пещеру, мы возвратились на судно, где собрали все ненужные доски, бревна, багры и лестницы и приказали перенести в Писанную Комнату. Трудолюбивые русские мужички за небольшую плату охотно и весело исполнили наши наставления, К вечеру материал уже был на горе; но постройка лесов заняла весь следующий день, в течение которого Шпурцманн копался в костях, а я отыскивал начало надписи и порядок, по которому стены следуют одни за другими. На третий день поутру (10-го июля) мы взяли с собою столик, скамейку, чернила и бумагу и, прибыв в пещеру, немедленно приступили к делу.
Я взлез на леса с двумя промышленниками, долженствовавшими держать предо мною фонари; доктор уселся на скамейке за столиком; я закурил сигарку, он понюхал табаку, и мы начали работать. Зная, какой чрезмерной точности требует ученый народ от списывающих древние исторические памятники, мы условились переводить иероглифический текст по точным правилам Шампольоновой методы, от слова до слова, как он есть, без всяких украшений слога, и писать перевод каждой стены особо, не изобретая никакого нового разделения. В этом именно виде ученые мои читатели найдут его и здесь.
Но при первом слове вышел у нас с доктором жаркий спор о заглавии. Питомец запачканной чернилами Германии не хотел и писать без какого-нибудь загадочного или рогатого заглавия. Он предлагал назвать наш труд Homo diluviitestis — “Человек был свидетелем потопа”, потому что это неприметным образом состояло бы в косвенной, тонкой, весьма далекой и весьма остроумной связи с системою Шейхцера, который, нашед в своем погребу кусок окаменелого человека, под этим заглавием написал книгу, доказывая, что этот человек видел из погреба потоп собственными глазами, в опровержение последователей учения Кювье, утверждающих, что до потопа не было на земле ни людей, ни даже погребов. Я предпочитал этому педантству ясное и простое заглавие: “Записки последнего предпотопного человека”. Мы потеряли полчаса дорогого времени и ни на что не согласились. Я вышел из терпения и объявил доктору, что оставлю его одного в пещере, если он будет долее спорить со мною о таких пустяках. Шпурцманн образумился.
— Хорошо! — сказал он. — Мы решим заглавие в Европе.
— Хорошо! — сказал я. — Теперь извольте писать.
СТЕНА I

“Подлейший раб Солнца, Луны и двенадцати звезд, управляющих судьбами, Шабахубосаар, сын Бакубарооса, сына Махубелехова, всем читающим это желаем здравия и благополучия.
Цель этого писания есть следующая:
Мучимый голодом, страхом, отчаянием, лишенный всякой надежды на спасение, среди ужасов всеобщей смерти, на этом лоскутке земли, случайно уцелевшем от разрушения, решился я начертать картину страшного происшествия, которого был свидетелем.
Если еще кто-либо, кроме меня, остался в живых на земле; если случай, любопытство или погибель привлечет его или сынов его в эту пещеру; если когда-нибудь сделается она доступною потомкам человека, исторгнутого рукою судьбы из последнего истребления его рода, пусть прочитают они мою историю, пусть постигнут ее содержание и затрепещут.
Никто уже из них не увидит ни отечеств, ни величия, ни пышности их злосчастных предков. Наши прекрасные родины, наши чертоги, памятники и сказания покоятся на дне морском или под спудом новых огромных гор. Здесь, где теперь простирается это бурное море, покрытое льдинами, еще недавно процветало сильное и богатое государство, блистали яркие крыши бесчисленных городов среди зелени пальмовых рощ и бамбуковых плантаций…”
— Видите, барон, как подтверждается все, что я вам доказывал об удивительных исследованиях Кювье? — воскликнул в этом месте Шпурцманн.
— Вижу, — отвечал я и продолжал диктовать начатое.
“…двигались шумные толпы народа и паслись стада под светлым и благотворным небом. Этот воздух, испещренный гадкими хлопьями снега, замешанный мрачным и тяжелым туманом, еще недавно был напитан благоуханием цветов и звучал пением прелестных птичек, вместо которого слышны только унылое каркание ворон и пронзительный крик бакланов. В том месте, где сегодня на бушующих волнах носится эта отдаленная, высокая ледяная гора, беспрестанно увеличиваясь новыми глыбами снега и окаменелой воды, — в том самом месте, в нескольких переездах отсюда, пять недель тому назад возвышался наш великолепный Хухурун, столица могущественной Барабии и краса Вселенной, огромностью, роскошью и блеском превосходивший все города, как мамонт превосходит всех животных. И все это исчезло, как сон, как привидение!..
О Барабия! о мое отечество! где ты теперь?.. где мой прекрасный дом?.. моя семья?.. любезная мать, братья, сестры, товарищи и все дорогие сердцу?.. Вы погибли в общем разрушении природы, погребены в пучинах нового океана или плаваете по его поверхности вместе со льдинами, которые трут ваши тела и разламывают ваши кости. Я один остался на свете, по и я скоро последую за вами!..
В горестном отчуждении от всего, что прежде существовало, одни лишь воспоминания еще составляют связь между мною и поглощенным светом. Но достанет ли у меня силы, чтоб возобновить память всего ужасного и смешного, сопровождавшего мучительную его кончину?.. Вода смыла с лица земли последний след глупостей и страданий нашего рода, и я не имею права нарушать тайны, которою сама природа, быть может, для нашей чести покрыла его существование. Итак, я ограничусь здесь личными моими чувствованиями и приключениями: они принадлежат мне одному, и я для собственного моего развлечения опишу их подробно с самого начала постигшего нас бедствия.
В 10-й день второй луны сего, 11 879 года в северо-восточной стороне неба появилась небольшая комета. Я тогда находился в Хухуруне. Вечер был бесподобный: несметное множество народа весело и беззаботно гуляло по мраморной набережной Лены, и лучшее общество столицы оживляло ее своим присутствием. Прекрасный пол… прекрасный пол…”
— Чем вы затрудняетесь, барон? — прервал Шпурцманн, приподнимая голову. — Переводите, ради Бога: это очень любопытно.
— Затрудняюсь тем, — отвечал я, — что не знаю, как назвать разные роды древних женских нарядов, о которых здесь упоминается.
— Нужды нет; называйте их нынешними именами с присовокуплением общего прилагательного antediluvianus, “предпо-топный”. Мы в сравнительной анатомии так называем все то, что неизвестно, когда оно существовало. Это очень удобно.
— Хорошо. Итак, пишите.
“Предпотопный прекрасный пол в богатых предпотопных клоках, с щегольскими предпотопными шляпками на голове и предпотопными турецкими шалями, искусно накинутыми на плечи, сообщал этому стечению вид столь же пестрый, как и заманчивый”.
— Прекрасно! — воскликнул мой доктор, нюхая табак. — И коротко, и ясно.
— Но мне кажется, — примолвил я, — что было бы еще короче не прибавлять слова “предпотопный”.
— Конечно! — отвечал он. — Это будет еще короче.
— Не прерывайте же меня теперь, — сказал я, — а то мы никогда не кончим.
“Лучи заходящего солнца, изливаясь розовыми струями сквозь длинные и высокие колоннады дворцов, украшавших противоположный берег реки, и озаряя волшебным светом желтые и голубые крыши храмов, восхищали праздных зрителей, более занятых своими удовольствиями, чем кометою и даже новостями из армии. Барабия была тогда в войне с двумя сильными державами: к юго-западу (около Шпицбергена и Новой Земли2) мы вели кровопролитную войну с Мурзуджаном, повелителем обширного государства, населенного неграми, а на внутреннем море (что ныне Киргизская степь) наш флот сражался со славою против соединенных сил Пшармахии и Гарры. Наш царь, Мархусахааб, лично предводительствовал войсками против черного властелина, и прибывший накануне гонец привез радостное известие об одержанной нами незабвенной победе.
Я тоже гулял по набережной, но на меня не только комета и победа, но даже и величественная игра лучей солнца не производили впечатления. Я был рассеян и грустен. За час перед тем я был у моей Саяны, прелестнейшей из женщин, живших когда-либо на земном шаре, — у Саяны, с которою долженствовал я скоро соединиться неразрывными узами брака и семейного счастия, — и расстался с нею с сердцем, отравленным подозрениями и ревностью. Я был ревнив до крайности; она была до крайности ветрена. Несколько уже раз случалось мне быть в размолвке с нею и всегда оставаться виноватым; но теперь я имел ясное доказательство ее измены. Теперь я сам видел, как она пожала Руку молодому (предпотопному) франту, Саабарабу. “Возможно ли, — думал я, — чтоб столько коварства, вероломства таилось в юной и неопытной девушке и еще под такою обворожительною оболочкою красоты, невинности, нежности?.. Она так недавно клялась мне, что, кроме меня, никого в свете любить не может; что без меня скучает, чувствует себя несчастною; что мое присутствие для нес благополучие, мое прикосновение — жизнь!.. Но, может статься, я ошибаюсь: может быть, я не то видел и она верна мне по-прежнему?.. В самом деле, я не думаю, чтобы она могла любить кого-нибудь другого, особенно такого вертопраха, каков Саабараб… Впрочем, он красавец, знатен и нагл: многие женщины от него без памяти… Да и что значила эта рука в его руке?.. Откуда такая холодность в обращении со мною?.. Она даже не спросила меня, когда мы опять увидимся!.. Я приведу все это в ясность. И если удостоверюсь, что она действительно презирает мою любовь, то клянусь солнцем и луною!..” — Тут мои рассуждения были вдруг остановлены: я упал на мостовую, разбил себе лоб и был оглушен пронзительным визгом придавленного мною человека, который кричал мне в самое ухо: “Ай!.. ай!.. Шабахубосаар!.. сумасшедший!.. что ты делаешь?.. ты меня убил!.. ты меня душишь!.. Господа!.. пособите!..”
Я вскочил на ноги, весь в пыли и изумлении среди громкого смеха прохожих и плоских замечаний моих приятелей, и тогда только приметил, что, обуреваемый страстью, я так быстро мчался по набережной, что затоптал главного хухурунского астронома, горбатого Шимшика, бывшего некогда моим учителем. Шимшик хотел воспользоваться появлением кометы на небе, чтоб на земле обратить общее внимание на себя. Став важно посреди гульбища, он вытянул шею и не сводил тусклых глаз своих с кометы в том уповании, что гуляющие узнают по его лицу отношения его по должности к этому светилу; но в это время неосторожно был опрокинут мною на мостовую.
Прежде всего я пособил почтенному астроному привстать с земли. Мы уже были окружены толпою ротозеев. Тогда как он чистил и приводил в порядок свою бороду, я поправил на нем платье и подал ему свалившийся с головы его остроконечный колпак, извиняясь перед ним в моей опрометчивости. Но старик был чрезвычайно раздражен моим поступком и обременял меня упреками, что я не умею уважать его седин и глубоких познаний; что он давно предсказал появление этой кометы и что я, опрокинув его во время астрономических его наблюдений, разбил вдребезги прекрасную систему, которую создавал он о течении, свойстве и пользе комет. Я безмолвно выслушал его выговоры, ибо знал, что это громкое негодование имело более предметом дать знать народу, что он астроном и важное лицо в этом случае, чем огорчить и унизить меня перед посторонними. Веселость зрителей, возбужденная его приключением, вдруг превратилась в любопытство, как скоро узнали они, что этот горбатый человек может растолковать им значение появившейся на небе метлы. Они осыпали его вопросами, и он в своих ответах умел сообщить себе столько важности, что многие подумали, будто он в самом деле управляет кометами и может разразить любое светило над головою всякого, кто не станет оказывать должного почтения ему и его науке.
Я знал наклонность нашего мудреца к шарлатанству и при первой возможности утащил его оттуда, хотя он неохотно оставлял поприще своего торжества. Когда мы очутились с глазу на глаз, я сказал ему.
— Любезный Шимшик, вы крепко настращали народ этою кометою.
— Нужды нет! — отвечал он равнодушно. — Это возбуждает в невеждах уважение к наукам и ученым.
— Но вы сами мне говорили…
— Я всегда говорил вам, что придет комета. Я предсказывал это лет двадцать тому назад.
— Но вы говорили также, что комет нечего бояться; что эти светила не имеют никакой связи ни с Землею, ни с судьбами ее жителей.
— Да, я говорил это; но теперь я сочиняю другую, совсем новую систему мира, в которой хочу дать кометам занятие несколько важнее прежнего. Я имею убедительные к тому причины, которые объясню тебе после. Но ты, любезный Шабахубосаар! Ты рыскаешь по гульбищам, как шальной палеотерион. Ты чуть не задавил твоего старого учителя, внезапно обрушившись на него всем телом. Я уже думал, что комета упала с неба прямо на меня.
— Простите, почтенный Шимшик, я был рассеян, почти не свой…
— Я знаю причину твоей рассеянности. Ты все еще возишься с своею Саяною. Верно, она тебе изменила?
— Отнюдь не то. Я люблю ее, обожаю; она достойна моей любви, хотя, кажется, немножко… ветрена.
— Ведь я тебе предсказывал это восемь месяцев тому назад? Ты не хотел верить!
— Она… она кокетка.
— Я предсказал это, когда она еще была малюткою. Мои предсказания всегда сбываются. И эта комета…
— Я признаюсь вам, что я в отчаянии…
— Понапрасну, друг мой Шабахубосаар! Что же тут необыкновенного?.. Все наши женщины ужасные кокетки”.
— Постойте, барон, одно слово! — вскричал опять мой приятель Шпурцманн. — Я думаю, вы не так переводите.
— С чего же вы это взяли? — возразил я.
— Вы уже во второй раз упоминаете о кокетках, — сказал он. — Я не думаю, чтоб кокетки были известны еще до потопа… Тогда водились мамонты, мегалосауры, плезиосауры, палеотерионы и разные драконы и гидры; но кокетки — это произведения новейших времен.
— Извините, любезный доктор, — отвечал я Шпурцманну. — Вот иероглиф, лисица без сердца: это, по грамматике Шампольона Младшего, должно означать кокетку. Я, кажется, знаю язык иероглифический и перевожу грамматически.
— Может статься! — примолвил он. — Однако ж ни Кювье, ни Шейхцер, ни Гом, ни Букланд, ни Броньяр, ни Гумбольт не говорят ни слова об окаменелых кокетках, и остова древней кокетки нет ни в парижском Музеуме, ни в петербургской Кунсткамере.
— Это уж не мое дело! — сказал я. — Я перевожу так, как здесь написано. Извольте писать.
“Все наши женщины ужасные кокетки…”
— Постойте, барон! — прервал еще раз доктор. — Воля ваша, а здесь необходимо к слову “женщины” прибавить “предпотопные” или “ископаемые”. Боюсь, что нынешние дамы станут обижаться нашим переводом, и сама цензура не пропустит этого места, когда мы захотим его напечатать. Позвольте поставить это пояснение в скобках.
— Хорошо, хорошо! — отвечал я. — Пишите как вам угодно, только мне не мешайте.
— Уж более не скажу ни слова.
— Помните же, что это говорит астроном своему воспитаннику, Шабахубосаару.
“Все наши (предпотопные, или ископаемые) женщины ужасные кокетки. Это естественное следствие той неограниченной свободы, которою они у нас пользуются. Многие наши мудрецы утверждают, что без этого наши общества никогда не достигли бы той степени образованности и просвещения, на которой они теперь находятся; но я никак не согласен с их мнением. Просвещенным можно сделаться и заперши свою жену замком в спальне — даже еще скорее; а что касается до высокой образованности, то спрашиваю: что такое называем мы этим именем — утонченный разврат, и только! — разврат, приведенный в систему, подчиненный известным правилам, председательские кресла которого уступили мы женщинам. Зато они уж управляют им совершенно в свою пользу, распространяя свою власть и стесняя наши права всякий день более и более. Могущество их над обществом дошло в наше время до своей высочайшей точки: они завладели всем, нравами, разговорами, делами, и нас не хотят более иметь своими мужьями, а только любовниками и невольниками. При таком порядке вещей общества неминуемо должны погибнуть.
— Вы, почтенный астроном, принадлежите, как вижу, к партии супружеского абсолютизма.
— Я принадлежу к партии людей благонамеренных и не люблю революций в спальнях, какие теперь происходят во многих государствах. Прежде этого не было. Пагубное учение о допущении женщин к участию в делах, о верховной их власти над обществом появилось только в наше время, и они при помощи молодых повес совершенно нас поработили. У нас, в Барабии, это еще хуже, чем в других местах. Наконец и правительства убедились, что с подобными началами общества существовать не могут, и повсюду принимаются меры к прекращению этих нравственных бунтов. Посмотрите, какие благоразумные меры приняты в Гарре, Шандарухии и Хаахабуре для обуздания гидры женского своенравия! Говорят, что в Бамбурии власть мужа уже совершенно восстановлена, хотя в наших гостиных утверждают, что в тамошних супружествах еще происходят смятения и драки. Но и мы приближаемся к важному общественному перелому, надеюсь, что владычество юбок скоро кончится в нашей святой Барабии. Знаешь ли, Шабахубосаар, настоящую цель нашего похода против негров Шахшух (Новой Земли)?
— Нет, не знаю.
— Так я тебе скажу. Это большая тайна; но я узнал ее через моего приятеля, великого жреца Солнца, который давно уговаривает царя принять действительные меры к ограничению чрезмерной свободы женского пола. Мы предприняли эту войну единственно для этой цели. Все обдумано, предусмотрено как нельзя лучше. Мы надеемся поработить полмиллиона арапов и составить из них грозную армию евнухов. Они будут приведены сюда в виде военнопленных и распределены по домам, под предлогом квартиры, по одному человеку на всякое супружество. При помощи их в назначенный день мы схватим наших жен, запрем их в спальнях и приставим к дверям надежных стражей. Тогда и я с великим жрецом, хоть старики, имеем в виду жениться на молодых девушках и будем вкушать настоящее супружеское счастие. Но заклинаю тебя, не говори о том никому в свете, ибо испортишь все дело. Ежели мы этого не сделаем, то — увидишь! — не только с нами, но и со всем родом человеческим, и с целою нашею планетою может случиться из-за женщин величайшее бедствие!..
— Вы шутите, любезный Шимшик?
— Не шучу, братец. Я убежден в этом: женщины нас погубят. Но мы предупредим несчастие: скоро будет конец их самовластию над нравами. Советую и тебе, Шабахубосаар, отложить свою женитьбу до благополучного окончания войны с неграми.
Я смеялся до слез, слушая рассуждения главного астронома, и для большей потехи нарочно подстрекал его возражениями. Как ни странны были его мнения, как ни забавны сведения, сообщенные ему по секрету, но они, по несчастию, были не без основания. С некоторого времени все почти народы были поражены предчувствием какого-то ужасного бедствия; на земле провозглашались самые мрачные пророчества. Род человеческий, казалось, предвидел ожидающее его наказание за повсеместный разврат нравов; и как сильнейшие всегда сваливают вину на слабых, то все зло было, естественно, приписано людьми женскому их полу. Повсюду принимались меры против неограниченной свободы женщин, хотя мужчины не везде оставались победителями. Это было время гонения на юбки: все супружества в разбранке; в обществах господствовал хаос.
Шимшик расстался со мною очень поздно. Его причуды несколько рассеяли мою грусть. Как я был сердит на Саяну, то озлобление старого астронома против прекрасного пола отчасти заразило и мое сердце, и, ложась спать, я даже сотворил молитву к Луне об успехе нашего оружия против негров.
На другой день я застал город в тревоге. Все толковали о комете, Шимшике, его колпаке и его предсказаниях. Итак, маленькое небесное тело и маленький неуклюжий педант, о которых прежде никто и не думал, теперь сделались предметом общего внимания! И все это потому, что я этого педанта сшиб с ног на мостовой!! О люди! о умы!..
Я побежал к своей любезной с твердым намерением в душе наказать ее за вчерашнюю ветреность самым холодным с нею обращением. Сначала мы даже не смотрели друг на друга. Я завел разговор о комете. Она обнаружила нетерпение. Я стал рассказывать о моем приключении с Шимшиком и продолжал казаться равнодушным. Она начала сердиться. Я показал вид, будто этого не примечаю. Она бросилась мне на шею и сказала, что меня обожает. Ах, коварная!.. Но таковы были все наши (ископаемые3) женщины: слава Солнцу и Луне, что они потонули!..
Я был обезоружен и даже сам просил прощения. Наступили объяснения, слезы, клятвы; оказалось, что вчера я не то видел; что у меня должен быть странный порок в глазах; и полная амнистия за прошедшее была объявлена с обеих сторон. Я был в восторге и решился принудить ее родителей и мою мать к скорейшему окончанию дела, тем более что женитьба во всяком случае почиталась у нас (т.е. до потопа4) вернейшим средством к прекращению любовных терзаний.
Хотя брак мой с прекрасною Саяной давно уже был условлен нашими родителями, но приведение его в действие с некоторого времени встречало разные препятствия. Отец моей любезной занимал при дворе значительное место: он был отчаянный церемониймейстер и гордился тем, что ни один из царедворцев не умел поклониться ниже его. Он непременно требовал, чтоб я наперед как-нибудь втерся в дворцовую переднюю и подвергнул себя испытанию, отвесив в его присутствии поклон хоть наместнику государства, когда тот будет проходить с бумагами: опытный церемониймейстер хотел заключить по углу наклонения моей спины к полу передней при первом моем поклоне, далеко ли пойдет зять его на поприще почестей. С другой стороны, моя мать была весьма недовольна будущею моею тещею: последняя считала себя не только знаменитее родом, но и моложе ее, тогда как матушка знала с достоверностью, что моя теща была старее ее шестьюдесятью годами: ей тогда было только двести пятьдесят пять лет, а той уже за триста!.. Они часто отпускали друг на друга презлые остроты, хотя в обществах казались душевными приятельницами. Матушка не советовала мне спешить с свадьбою под предлогом, что, по дошедшим до нее сведениям, дела родителей Саяны находились в большом расстройстве. Мать моей невесты желала выдать ее за меня замуж, но более была занята собственными своими удовольствиями, чем судьбою дочери. Но главною преградою к скорому совершению брака был мой дядя, Шашабаах. Он строил себе великолепный дом с несколькими сотнями огромных колонн и по своему богатству был чрезвычайно уважаем как отцом, так и матерью Саяны. Любя меня как родного сына, он объявил, что никто, кроме его, не имеет права печся о моем домашнем счастии, и решил своею властью, что нельзя и думать о моей свадьбе, пока не отделает он своей большой залы и не развесит своих картин, ибо теперь у него негде дать бал на такой торжественный случай. Судя по упрямству дяди Шашабааха и по раболепному благоговению наших родных перед его причудами, это препятствие более всех прочих казалось непреодолимым. Я не знал, что делать. Я был влюблен и ревнив. Саяна меня обожала; но пока дядя развесил бы свои картины, самая добродетельная любовница успела бы раз десять изменить своему другу. Положение мое было самое затруднительное: я признал необходимым выйти из него во что бы то ни стало.
Я побежал к матушке, чтоб понудить ее к решению моей судьбы, и поссорился с нею ужасно. Потом пошел к отцу Саяны: тот вместо ответа прочитал мне сочиненную им программу церемониала для приближающегося при дворе праздника и отослал меня к своей жене. Будущая моя теща, быв накануне оставлена своим любовником, встретила меня грозною выходкою против нашего пола, доказывая, что все мужчины негодяи и не стоят того, чтобы женщины их любили. Я обратился к дяде Шашабааху, но и тут не мог добиться толку: он заставил меня целый день укладывать с ним антики в новой великолепной его библиотеке; на все мои отзывы о Саяне, о любви, о необходимости положить конец моим мучениям отвечал длинными рассуждениями об искусстве обжигать горшки у древних и прогнал меня от себя палкою, когда я, потеряв терпение и присутствие духа, уронил из рук на землю и разбил в куски большой фаянсовый горшок особенного вида, древность которого, по его догадкам, восходила до двести пятнадцатого года от сотворения света. Я плакал, проклинал холодный эгоизм стариков, не постигающих пылкости юного сердца, но не унывал. После многократных просьб, отсрочек, споров и огорчений наконец успел я довести родных до согласия; но когда они сбирались объявить нам его в торжественном заседании за званым обедом, я вдруг рассорился с Саяною за то, что она слишком сладко улыбалась одному молодому человеку. Все рушилось; я опять был повергнут в отчаяние.
Я поклялся никогда не возвращаться к коварной и целых трое суток свято держал свой обет. Чтоб никто не мешал мне сердиться, я ходил гулять в местах уединенных, где не было ни живой души, где даже не было изменниц. Однажды ночь застигла меня в такой прогулке. Нет сомнения, что размолвка с любезною есть удобнейшее время для астрономических наблюдений, и самая астрономия была, как известно, изобретена в IV веке от сотворения света одним великим мудрецом, подравшимся ввечеру с женою и прогнанным ею из спальни. С досады я стал считать звезды на небе и увидел, что комета, которую, хлопоча о своей женитьбе, совсем выпустил из виду, с тех пор необыкновенно увеличилась в своем объеме. Голова ее уже не уступала величиною луне, а хвост бледно-желтого цвета, разбитый на две полосы, закрывал собою огромную часть небесного свода. Я удивился, каким образом такая перемена в наружном ее виде ускользнула от моего ведома и внимания. Пораженный странностью зрелища и наскучив одиночеством, я пошел к приятелю Шимшику потолковать об этом. Его не было дома; но мне сказали, что он на обсерватории, и я побежал туда. Астроном был в одной рубахе, без колпака и без чулок, и стоял, прикованный правым глазом к астролябии, завязав левый свой глаз скинутым с себя от жары исподним платьем. Он подал мне знак рукою, чтоб я не прерывал его занятия. Я простоял подле него несколько минут в безмолвии.
— Чем вы так заняты? — спросил я, когда он кончил свое дело и выпрямился передо мною, держась руками за спину.
— Я сделал наблюдения над хвостом кометы, — отвечал он с важностью. — Знаете ли вы его величину?
— Буду знать, когда вы мне скажете.
— Она простирается на 45 миллионов миль: это более чем дважды расстояние Земли от Солнца.
— Но объясните мне, почтеннейший Шимшик, как это сделалось, что он так скоро увеличился. Помните ли, как он казался малым в тот вечер, когда я опрокинул вас на набережной?
— Где же вы бывали, что не знаете, как и когда он увеличился? Вы все заняты своею вздорною любовию и не видите, не слышите того, что происходит вокруг вас. Полно, любезнейший!.. При таком ослеплении вы и того не приметите, как ваша любезная поставит вам на лбу комету с двумя хвостами длиннее этих.
— Оставьте ее в покое, г. астроном. Лучше будем говорить о том, что у нас перед глазами.
— С удовольствием. Вот, изволите видеть: тогда как вы не сводили глаз с розового личика Саяны, эта комета совсем переменила свой вид. Прежде она казалась маленькою, бледно-голубого цвета; теперь, по мере приближения к Солнцу, со дня на день представляется значительнее и сделалась желтою с темными пятнами. Я измерил ее ядро и атмосферу: первое, по-видимому, довольно плотное, имеет в поперечнике только 189 миль; но ее атмосфера простирается на 7000 миль и образует из нее тело втрое больше Земли. Она движется очень быстро, пролетая в час с лишком 50 000 миль. Судя по этому и по ее направлению, недели через три она будет находиться только в 200 000 милях от Земли. Но все эти подробности давно известны из моего последнего сочинения.
— Я в первый раз об них слышу, — сказал я.
— И неудивительно! — воскликнул мудрец. — Куда вам и думать о телах небесных, завязши по шею в таком белом земном тельце! Когда я был молод, я тоже охотнее волочился за красотками, чем за хвостом кометы. Но вы, верно, и того не знаете, что постепенное увеличение этой кометы поразило здешних жителей ужасным страхом?..
— Я не боюсь комет и на чужой страх не обращал внимания.
— Что царский астроном, Бурубух, мой соперник и враг, для успокоения встревоженных умов издал преглупое сочинение, на которое я буду отвечать?..
— Все это для меня новость.
— Да!.. Он издал сочинение, которое удовлетворило многих, особенно таких дураков и трусов, как он сам. Но я обнаружу его невежество; я докажу ему, что он, просиживая по целым утрам в царской кухне, в состоянии понимать только теорию обращения жаркого на своей оси, а не обращение небесных светил. Он утверждает, что эта комета, хотя и подойдет довольно близко к Земле, но не причинит ей никакого вреда; что, вступив в круг действия притягательной ее силы, если ее хорошенько попросят, она может сделаться ее спутником и мы будем иметь две луны вместо одной: не то она пролетит мимо и опять исчезнет; что, наконец, нет причины опасаться столкновения ее с земным шаром, ни того, чтоб она разбила его вдребезги, как старый горшок, потому что она жидка, как кисель, состоит из грязи и паров, и прочая, и прочая. Можете ли вы представить себе подобные глупости?..
— Но вы сами прежде были того мнения, и когда я учился у вас астрономии…
— Конечно!.. Прежде оно в самом деле так было, и мой соперник так думает об этом по сю пору; но теперь я переменил свой образ мыслей. Я же не могу быть согласным в мнениях с таким невеждою, как Бурубух? Вы сами понимаете, что это было бы слишком для меня унизительно. Поэтому я сочиняю новую теорию мироздания и при помощи Солнца и Луны употреблю ее для уничтожения его. По моей теории, кометы играли важную роль в образовании солнц и планет. Знаете ли, любезный Шабахубосаар, что было время, когда кометы валились на Землю, как гнилые яблоки с яблони?
— В то время, я думаю, опасно было даже ходить по улицам, — сказал я с улыбкою. — Я ни за что не согласился бы жить в таком веке, когда, вынимая носовой платок из кармана, вдруг можно было выронить из него на мостовую комету, упавшую туда с неба.
— Вы шутите! — возразил астроном. — Однако ж это правда. И доказательство тому, что кометы не раз падали на Землю, имеете вы в этих высоких хребтах гор, грозно торчащих на шару нашей планеты и загромождающих ее поверхность. Все это обрушившиеся кометы, тела, прилипшие к Земле, помятые и переломленные и своем падении. Довольно взглянуть на устройство каменных гор, на беспорядок их слоев, чтоб убедиться в этой истине. Иначе поверхность нашей планеты была бы совершенно гладка: нельзя даже предположить, чтоб природа, образуя какой-нибудь шар, первоначально не произвела его совсем круглым и ровным и нарочно портила свое дело выпуклостями, шероховатостями…
— Поэтому, любезный мой Шимшик, — воскликнул я, смеясь громко, — и ваша голова первоначально, в детских летах, была совершенно круглым и гладким шаром, нос же, торчащий на ней, есть, вероятно, постороннее тело, род кометы, случайно на нее упавшей…
— Милостивый государь! — вскричал разгневанный астроном. — Разве вы пришли сюда издеваться надо мною? Подите, шутите с кем вам угодно. Я не люблю шуток над тем, что относится к кругу наук точных.
Я извинялся в моей непочтительной веселости, однако ж не переставал смеяться. Его учение казалось мне столь забавным, что, даже расставшись с ним, я думал более об его носе, чем о вероломной Саяне. Проснувшись на следующее утро, прежде всего вспомнил я об его теории: я опять стал смеяться, смеялся от чистого сердца и кончил мыслию, что она в состоянии даже излечить меня от моей несчастной любви. Но в ту минуту отдали мне записку от… Кровь во мне закипела: я увидел почерк моей мучительницы. Она упрекала меня в непостоянстве, в жестокости!.. уверяла, что она меня любит, что она умрет, ежели я не отдам справедливости чистой, пламенной любви ее!.. Все мои обеты и теории Шимшика были в одно мгновение ока, подобно опрокинутой, по его учению, комете, смяты, переломаны, перепутаны в своих слоях и свалены в безобразную груду. Она права!.. я виноват, я непостоянен!.. Она так великодушна, что прощает меня за мою ветреность, мое жестокосердие!.. Через полчаса я уже был у ног добродетельной Саяны и спустя еще минуту — в ее объятиях.
Я опять был счастлив и с новым усердием начал хлопотать о своем деле. Надобно было снова сблизить и согласить родных, Разгневанных на меня и при сей верной оказии перессорившихся между собою; вынести их упреки и выговоры, склонить матушку, выслушать все рассуждения дяди Шашабааха и польстить теще, которая столь же пламенно желала освободиться от присутствия дочери в доме, сколько и надоесть ее свекрови и помучить меня своими капризами. Прибавьте к тому приготовления к свадьбе, советы старушек, опасения ревнивой любви, мою нетерпеливость, легкомысленность Саяны и тучи сплетней, разразившихся над моею головою, как скоро моя женитьба сделалась известною в городе, — и вы будете иметь понятие об ужасах пути, по которому должен я был пробираться к домашнему счастию.
Этот ад продолжался две недели. К довершению моих страданий, события сердца беспрестанно сплетались у меня с хвостом кометы. Я должен был в одно и то же время отвечать на скучные комплименты знакомцев, ссориться с невестою за всякий пущенный мимо меня взгляд, за всякую зароненную в чужое сердце улыбку и рассуждать со всеми о небесной метле, которая беспрестанными своими изменениями ежедневно подавала повод к новым толкам. И когда уже гости созваны были на свадьбу, тот же хвост еще преградил мне путь в капище Духа Супружеской Верности, с нетерпением ожидавшего нашей присяги. Мой Шимшик, не довольствуясь изданием в свет сочинения, предсказывающего падение кометы на Землю, еще уговорил своего приятеля, великого жреца Солнца, воспользоваться с ним пополам произведенною в народе тревогою; и в самый день моей свадьбы глашатаи известили жителей столицы, что для отвращения угрожающего бедствия колоссальный истукан небесного Рака будет вынесен из храма на площадь и что по совершении жертвоприношения сам великий жрец будет заклинать его всенародно, чтобы он священными своими клещами поймал комету за хвост и удержал ее от падения. Расчет был весьма основателен; потому что, если комета пролетит мимо, это будет приписано народом святости великого жреца; если же обрушится, то Шимшик приобретет славу первого астронома в мире. Я смеялся в душе над шарлатанством того и другого; но мой тесть, церемониймейстер, узнав о затеваемом празднестве, совершенно потерял ум. Он забыл обо мне и своей дочери и побежал к великому жрецу обдумывать вместе с ним план церемониала. Моя свадьба была отложена до окончания торжественного молебствия. Какое мучение жениться на дочери церемониймейстера во время появления кометы!..
Наконец молебствие благополучно совершилось, великий жрец исполнил свое дело, не улыбнувшись ни одного разу; умы несколько поуспокоились, и наступил день моей свадьбы, день, незабвенный во всех отношениях. Мой дом, один из прекраснейших в Хухуруне, был убран и освещен великолепно. Толпы гостей наполняли палаты. Саяна в нарядном платье казалась царицею своего пола, и я, читая удивление во всех обращенных на нее взорах, чувствовал себя превыше человека. Я обладал ею!.. Она теперь принадлежала мне одному!.. Ничто не могло сравниться с  моим блаженством.
Однако ж и этот вечер, вечер счастия и восторга, не прошел для меня без некоторых неприятных впечатлений. Саяна, сияющая красотою и любовию, почти не оставляла моей руки: она часто пожимала ее с чувством, и всякое пожатие отражалось в моем сердце небесною сладостью. Но в глазах ее, в ее улыбке по временам примечал я тоску, досаду: она, очевидно, была опечалена тем, что брачный обряд положил преграду между ею и ее бесчисленными обожателями; что для одного мужчины отказалась она добровольно от владычества над тысячею раболепных прислужников. Эта мысль приводила меня в бешенство. Из приличия старался я быть веселым и любезным даже с прежними моими соперниками; но украдкою жалил острыми, ревнивыми взглядами вертевшихся около нас франтов и в лучи моих зениц желал бы пролить яд птеродактиля, чтоб в одно мгновение ока поразить смертью всех врагов моего спокойствия, чтоб истребить весь мужской род и одному остаться мужчиною на свете, в котором живет Саяна…
Ночь была ясна и тиха. После ужина многие из гостей вышли на террасу подышать свежим воздухом. Шимшик, забытый всеми в покоях, выскочил из угла и стремглав побежал за ними. Саяна предложила мне последовать за ним, чтоб позабавиться его рассуждениями. Наши взоры устремились на комету. До тех пор была она предметом страха только для суеверной черни; люди порядочные — у нас почиталось хорошим тоном ни во что не верить для различия с чернию — люди порядочные, напротив, тешились ею, как дети, гоняющие по воздуху красивый мыльный пузырь. Для нас комета, ее хвост, споры астрономов и мой приятель Шимшик представляли только источник острот, шуток и любезного злословия; но в тот вечер она ужаснула и нас. С вчерашней ночи величина ее почти утроилась; ее наружность заключала в себе что-то зловещее, невольно заставлявшее трепетать. Мы увидели огромный, непрозрачный, сжатый с обеих сторон шар темно-серебристого цвета, уподоблявшийся круглому озеру посреди небесного свода. Этот яйцеобразный шар составлял как бы ядро кометы и во многих местах был покрыт большими черными и серыми пятнами. Края его, очерченные весьма слабо, исчезали в туманной, грязной оболочке, просветлявшейся по мере удаления от плотной массы шара и, наконец, сливавшейся с чистою, прозрачною атмосферою кометы, озаренною прекрасным багровым светом и простиравшеюся вокруг ядра на весьма значительное расстояние: сквозь нее видно даже было мерцание звезд. Но и в этой прозрачной атмосфере, составленной, по-видимому, из воздухообразной жидкости, мелькали в разных местах темные пятна, похожие на облака и, вероятно, происходившие от сгущения газов. Хвост светила представлял вид еще грознейший: он уже не находился, как прежде, на стороне его, обращенной к востоку, но, очевидно, направлен был к Земле, и мы, казалось, смотрели на комету в конец ее хвоста, как в трубу; ибо ядро и багровая атмосфера помещались в его центре и лучи его, подобно солнечным, осеняли их со всех сторон. За всем тем можно было приметить, что он еще висит косвенно к Земле: восточные его лучи были гораздо длиннее западных. Эта часть хвоста, как более обращенная к недавно закатившемуся солнцу, пылала тоже багровым цветом, похожим на цвет крови, который постепенно бледнел на северных и южных лучах круга и в восточной его части переходил в желтый цвет с зелеными и белыми полосами. Таким образом, комета с своим кругообразным хвостом занимала большую половину неба и, так сказать, всею массою своею тяготила на воздух нашей планеты. Светозарная материя, образующая хвост, казалась еще тоньше и прозрачнее самой атмосферы кометы: тысячи звезд, заслоненных этим разноцветным круглым опахалом, просвечиваясь сквозь его стены, не только не теряли своего блеску, но еще горели сильнее и ярче; даже наша бледная луна, вступив в круг его лучей, внезапно озарилась новым, прекрасным светом, довольно похожим на сияние зеркальной лампы.
Несмотря на страх и беспокойство, невольно овладевшие нами, мы не могли не восхищаться величественным зрелищем огромного небесного тела, повисшего почти над нашими головами и оправленного еще огромнейшим колесом багровых, розовых, желтых и зеленых лучей, распущенных вокруг него в виде пышного павлиньего хвоста, по которому бесчисленные звезды рдели, подобно обставленным разноцветными стеклами лампадам. Мы долго стояли на террасе в глубоком безмолвии. Саяна, погруженная в задумчивость, небрежно опиралась на мою руку, и я чувствовал, как ее сердце сильно билось в груди.
— Что с тобою, друг мой? — спросил я.
— Меня терзают мрачные предчувствия, — отвечала она, нежно прижимаясь ко мне. — Неужели эта комета должна разрушить надежды мои на счастие с тобою, на долгое, бесконечное обладание твоим сердцем?..
— Не страшись, мой друг, напрасно, — примолвил я с притворным спокойствием духа, тогда как меня самого угнетало уныние. — Она пролетит и исчезнет, как все прочие кометы, и еще мы с тобою…
В ту минуту раздался в ушах моих голос Шимшика, громко рассуждавшего на другом конце террасы, и я, не кончив фразы, потащил туда Саяну Он стоял в кругу гостей, плотно осаждавших его со  всех сторон и слушавших его рассказ с тем беспокойным любопытством, какое внушается чувством предстоящей опасности.
— Что такое, что такое говорите вы, любезный мой наставник?.. — спросил я, остановясь позади его слушателей.
— Я объясняю этим господам настоящее положение кометы, — отвечал он, пробираясь ко мне поближе. — Она теперь находится в расстоянии только 160 000 миль от Земли, которая уже плавает в ее хвосте. Завтра в седьмом часу утра последует у нас от нее полное затмение солнца. Это очень любопытно.
— Но что вы думаете насчет направления ее пути?
— Что же тут думать!.. Она прямехонько стремится к Земле. Я давно предсказывал вам это, а вы не хотели верить!..
— Право, нечего было спешить с доверенностью к таким предсказаниям! Но скажите, ради Солнца и Луны, упадет ли она на Землю или нет?
— Непременно упадет и наделает много шуму в ученом свете. Этот невежда, Бурубух, утверждал, что кометы состоят из паров и жидкостей; что они неплотны, мягки, как пареные сливы. Пусть же он, дурак, укусит ее зубами, ежели может. Вы теперь сами изволите видеть, как ядро ее темно, непрозрачно, тяжело: оно, очевидно, сделано из огромной массы гранита и только погружено в легкой прозрачной атмосфере, образуемой вокруг ее парами и газами, наподобие нашего воздуха.
— Следственно, падением своим она может произвести ужасные опустошения? — сказал я.
— Да!.. может! — отвечал Шимшик. — Но нужды нет: пусть ее производит. Круг ее опустошений будет ограничен. Ядро этой кометы, как я уже имел честь излагать вам, в большем своем поперечнике простирается только на 189 миль. Итак, она своими развалинами едва может засыпать три или четыре области — положим, три или четыре царства; но зато какое счастье!.. мы с достоверностью узнаем, что такое кометы и как они устроены. Следственно, мы не только не должны страшиться ее падения, но еще пламенно желать подобного случая для расширения круга наших познаний.
— Как? — воскликнул я. — Засыпать гранитом три или четыре царства для расширения круга познаний?.. Вы с ума сходите, любезный Шимшик!..
— Отнюдь нет! — возразил астроном хладнокровно; потом, взяв меня за руку и отведя в сторону от гостей, он примолвил с презабавным жаром: — Вы мне приятель! Вы должны наравне со мною желать, чтоб она упала на Землю! Как скоро это случится, я подам царю прошение, обнаружу невежество Бурубуха и буду просить о назначении меня на его место царским астрономом с оставлением и при настоящей должности. Надеюсь, что вы и ваш почтеннейший тесть поддержите меня при этом случае. Попросите и вашу почтенную супругу, чтоб она также похлопотала при дворе в мою пользу: женщины — знаете! — когда захотят… Притом же и сам царь не прочь от такого хорошенького личика…
Я остолбенел.
— Как!.. вы хотите!.. чтоб Саяна!.. чтоб моя жена!.. — вскричал я гневно и, вырывая от него мою руку с негодованием, толкнул его так, что горбатый проныра чуть не свалился с террасы. Прибежав к Саяне, я схватил ее в мои объятия и пламенно, страстно прижал ее к сердцу. Она и все гости желали узнать, что такое сказал мне астроном, полагая, наверное, что он сообщил мне важный секрет касательно предосторожностей, какие должно принимать во время падения комет; но я не хотел входить в объяснения и предложил всем воротиться в комнаты.
Тщетно некоторые из моих молодых приятелей старались восстановить в обществе веселость и расположение к забавам. Все мои гости были встревожены, расстроены, печальны. Столь внезапное увеличение кометы сообщало некоторую основательность пророчествам Шимшика и приводило их в ужасное беспокойство. Я желал, чтоб они скорее разъехались по домам, оставив меня одного с женою; но в общем волнении умов никто из них не думал об удовольствиях хозяина. Многочисленные группы мужчин и женщин стояли во всех покоях, рассуждая с большим жаром о предполагаемых следствиях столкновения двух небесных тел. Одни ожидали красного снега; другие — рыбного дождя; иные, наконец, читавшие сочинения знаменитого мудреца Бурбуруфона, доказывали, что комета разобьет Землю на несколько частей, которые превратятся в небольшие шары и полетят всякий своим путем кружить около Солнца. Некоторые уже прощались со своими друзьями на случай, ежели при раздроблении планеты они очутятся на отдельных с ними кусках ее; и эта теория в особенности нравилась многим из супругов, которые даже надеялись в минуту этого происшествия ловко перепрыгнуть с одного куска на другой, чтоб навсегда освободиться друг от друга и развестись без всяких хлопот, без шуму, сплетен и издержек. Каждый излагал свое мнение и свои надежды, и все беспрестанно выходили на террасу и возвращались оттуда в покои с кучею известий и наблюдений. Шимшик, сделавшийся душою их споров, бегал из одной комнаты в другую, опровергал все мнения, объяснял всякому свою теорию, чертил мелом на полу астрономические фигуры и казался полным хозяином кометы и моего дома. У меня уже недоставало терпения. Я вздумал жаловаться на усталость и головную боль, намекая моим гостям, что скоро начнет светать; но и тут весьма немногие приметили мое неудовольствие и принялись искать колпаки. Наконец несколько человек простились с нами и ушли. Мой тесть также приказал подвести своего мамонта, объявив торжественно, что пора оставить новобрачных. Слава Солнцу и Луне!.. Пока что случится с Землею, а я сегодня женился и не могу первую ночь после брака посвятить одним теориям!..
Мы уже радовались этому началу, когда двое из гостей вдруг воротились назад с известием, что никак нельзя пробраться домой, ибо в городе ужасная суматоха, народ толпится на улицах, все в отчаянии, и никто не помышляет о покое. Новая неприятность!.. Я послал людей узнать о причине тревоги и через несколько минут получил донесение, что в народе вспыхнул настоящий бунт. Бурубух объявил собравшейся на площади черни, что он лично был всегда врагом зловредности комет и даже подавал мнение в пользу того, чтобы эта метла пролетела мимо Земли, не подходя к ней так близко и не пугая ее жителей; но что главный астроном Шимшик воспротивился тому формальным образом и своими сочинениями накликал ее на нашу столицу; и потому, если теперь произойдет какое-нибудь бедствие, то единственным виновником должно признать этого шарлатана, чародея, невежду, проныру, завистника, и прочая, и прочая. Народ, воспламененный речью Бурубуха, пришел в ожесточение, двинулся огромною толпою на обсерваторию, перебил инструменты, опустошил здание, разграбил квартиру Шимшика и его самого ищет повсюду, чтоб принести в жертву своей ярости. Невозможно представить себе впечатления, произведенного в нас подобным известием, ибо все мы предчувствовали, что бешенство черни не ограничится Разрушением обсерватории; но надобно было видеть жалкое лицо Шимшика во время этого рассказа!.. Он побледнел, облился крупным потом, пробормотал несколько слов в защиту своей теории и скрылся, не дослушав конца донесения.
В печальном безмолвии ожидали мы развязки возникающей бури. Поминутно доходили до нас известия, что народ более и более предается неистовству, грабит жилища знатнейших лиц и убивает на улицах всякого, кого лишь кто-нибудь назовет астрономом. Скоро и великолепная набережная Лены, где лежал мой дом, начала наполняться сволочью. Мы с ужасом вглядывались в свирепые толпы, блуждающие во мраке и оглашавшие своим воем портики бесчисленных зданий, как вдруг град камней посыпался в мои окна. Гости попрятались за стеною и за колоннами; Саяна в слезах бросилась ко мне на шею; теща упала в обморок; дядя закричал, что ему ушибли ногу, суматоха сделалась неимоверною. Услышав, что буйный народ считает бальное освещение моего дома оскорблением общественной печали, я тотчас приказал гасить лампы и запирать ставни. Мы остались почти впотьмах, но тем не менее принимали все возможные меры к защите в случае нападения. Вид шумной толпы служителей, лошадей, слонов и мамонтов, собранных на моем дворе и принадлежавших пирующим у меня вельможам, удержал мятежников от дальнейших покушений. Спустя некоторое время окрестности моего дома несколько очистились, но в других частях города беспорядки продолжались по-прежнему.
День уже брезжился. Не смея в подобных обстоятельствах никого выгонять на улицу, я предложил моим гостям ложиться спать где кто может — на софах, на диванах и даже в креслах. Все засуетились, и я, пользуясь общим движением ищущих средства пристроиться на покой, утащил Саяну в спальню, убранную со вкусом и почти с царскою роскошью. Она дрожала и краснела; я дрожал тоже, но ободрял ее поцелуями, ободрял нежными клятвами, горел пламенем, запирал двери и был счастлив. Все мятежи земного шара и все небесные метлы не в состоянии смутить блаженство двух молодых любовников, представших впервые с глазу на глаз перед брачным ложем. Мы были одни в комнате и одни на всей земле. Саяна в сладостном смущении опоясала меня белыми, как молоко, руками и, пряча пылающее стыдом девственное розовое лицо свое на моей груди, сильно прижалась ко мне — сильно, как дитя, прощающееся навеки с дражайшею матерью. Я между тем поспешно выпутывал из шелковых ее волос богатое свадебное покрывало, срывал с плеч легкий прозрачный платок, развязывал рукава и расстегивал платье сзади; и это последнее, скользя по стройному ее стану, быстро ссунулось на пол, обнаружив моим взорам ряд очаровательных прелестей. Я жадно прикрыл их горящими устами… Казалось, что никакая сила в природе не в состоянии расторгнуть пламенного, судорожного объятия, в котором держали мы тогда друг друга. Слитые огнем любви в одно тело и одну душу, мы стояли несколько минут в этом положении посередине комнаты, без дыхания, без чувств, без памяти… как вдруг кто-то чихнул позади нас. Никогда удар молнии, с треском обрушившись на наши головы, не мог бы внезапнее вывести нас из упоения и скорее приостановить в наших сердцах пылкие порывы страсти, чем это ничтожное действие страждущего насморком носа человеческого. Саяна вскрикнула и припала к земле; я отскочил несколько шагов назад и в изумлении оглянулся во все стороны. В спальне, однако ж, никого, кроме нас, не было!.. Я посмотрел во всех углах и, не нашед ни живой души, уверял жену, что это нам только так послышалось. Едва успел я успокоить ее несколько поцелуями, как опять в комнате раздалось чихание; и в этот раз уже в определенном месте — именно под нашею кроватью. Я заглянул туда и увидел две ноги в сапогах. В первом движении гнева я хотел убить на месте несчастного наглеца, осмелившегося нанести подобную обиду скромности юной супруги и святотатным своим присутствием поругаться над неприкосновенностью тайн законной любви: я схватил его за ногу и стал тащить из-под кровати, крича страшным голосом: “Кто тут?.. Кто?.. Зачем?.. Убью мерзавца!..”.
— Я!.. Я!.. Погоди, любезнейший!.. Пусти!.. Я сам вылезу,”- отвечал мне незваный гость.
— Говори, кто ты таков?
— Да не сердись!.. Это я. Я — твой приятель…
— Кто?.. Какой приятель?..
— Я, твой друг!.. Шимшик.
У меня опали руки. Я догадался, что он, спасаясь от поиска мятежников, завернул под нашу кровать единственно со страху, и мое исступление превратилось в веселость. Несмотря на отчаяние стыдливой Саяны, я не мог утерпеть, чтоб не расхохотаться.
— Ну что ты тут делал, негодяй?.. — спросил я его с притворною суровостью.
— Я?.. Я, брат, ничего худого не делал, — отвечал он, трепеща и карабкаясь под кроватью. — Я хотел наблюдать затмение Солнца…
Моя суровость опять была обезоружена. Тогда как, помирая со смеху, я помогал трусливому астроному вылезти задом из этой небывалой обсерватории, Саяна, по моей просьбе накинув на себя ночное платье, выбежала в боковые двери, ведущие в комнаты моей матери. Она была чрезвычайно огорчена этим приключением и моим неуместным смехом и, выходя из спальни, кричала гневно, пополам с плачем, что это ужас!.. что, видно, я не люблю ее, когда, вместо того чтоб поразить этого дурака кинжалом, хохочу с ним об ее посрамлении!.. что она никогда ко мне не возвратится!.. Вот откуда нагрянула беда!”

СТЕНА II

“Я полетел вслед за Саяною, желая усмирить ее сознанием своей вины, даже обещанием примерно наказать астронома; но у матушки было множество женщин, большею частию полураздетых; при моем появлении в дверях ее покоев они подняли такой крик, что я принужден был уйти назад в спальню. Возвращаясь, я побожился, что непременно убью Шимшика; но едва взглянул на его длинное, помертвелое со страху лицо, как опять стал смеяться!..
Я взял его за руку и безо всяких чинов вытолкал коленом в залу, где, к моему удивлению, никто не думал о сне. Все мои гости были на ногах и расхаживали по комнатам в страшном беспокойстве. Нестерпимая духота, внезапно разливавшаяся в воздухе, не дозволила никому из них сомкнуть глаз, а плачевные известия из города, опустошаемого бесчинствующею чернью, и вид кометы, сделавшейся еще грознее при первых лучах солнца, действительно могли взволновать и самого хладнокровного. Как скоро я появился, многие из них, окружив меня, почти насильно утащили на террасу, чтоб показать мне, что делается на небе и на земле. Я оледенел от ужаса. Комета уподоблялась большой круглой туче и занимала всю восточную страну неба: она потеряла свою богатую светлую оболочку и была бурого цвету, который всякую минуту темнел более и более. Солнце, недавно возникшее из-за небосклона, уже скрывало западный свой берег за краем этого исполинского шара. Под моими ногами город гремел глухим шумом, и во многих местах возвышались массы густого дыму, в котором пылало пожарное пламя; по улицам передвигались дикие шайки грабителей, обагренных кровию и перед лицом опасности, увлекающей всю природу в пропасть гибели, еще с жадностью уносящих в общую могилу исторгнутое у своих сограждан имение.
Спустя четверть часа солнце совершенно скрылось за ядром кометы, которая явилась нашим взорам черною, как смоль, и в таком близком расстоянии от Земли, что можно было видеть на ней ямы, возвышения и другие неровности. В воздухе распространился почти ночной мрак, и мы ощутили приметный холод. Женщины начали рыдать; мужчины еще обнаруживали некоторую бодрость духа и даже старались любезничать с ними, хотя многие натянутыми улыбками глотали слезы, невольно сталкиваемые с ресниц скрытным отчаянием. Мне удалось проникнуть до Саяны. Она разделяла общее уныние и, сверх того, сердилась на меня. Я взял ее руку; она вырвала ее и не хотела говорить со мною. Я упал на колени, молил прощения, клялся в своей беспредельной любви, клялся в преданности, в послушании… Ничто не могло смягчить ее гнева. Она даже произнесла ужасное в супружестве слово — мщение!.. Холодная дрожь пробежала по моим членам, ибо я знал, чем у нас (перед потопом5) женщины мстили своим мужьям и любовникам. Эта угроза взбесила меня до крайности. Мы поссорились, и я, бледный, с расстроенным лицом, с пылающими глазами, выбежал опрометью из ее комнаты.
К довершению моего смятения я неожиданно очутился среди моих гостей. Они уже не думали ни о комете, ни о бунте, ни о пожаре столицы. Я даже удивился их веселому и счастливому виду. Отгадайте же, чем были они так осчастливлены? — моим несчастьем! Они уже сообщали друг другу на ухо о любопытном происшествии, случившемся ночью в моей спальне. Одни утверждали, что новобрачная ушла от меня с криком и плачем к своей маменьке; другие важно объясняли этот поступок разными нелепыми на мой счет догадками; иные, наконец, уверяли положительно, что Саяна вышла за меня замуж по принуждению, что она терпеть меня не может и что даже я застал ее в спальне с одним молодым и прекрасным мужчиною, ее любовником, который тотчас спрятался под кроватью. Насмешливые взгляды, намеки, остроты насчет супружеского быта и кривляния ложного соболезнования, посыпавшиеся на меня со всех диванов и кресел, ясно дали мне почувствовать, что мое семейное счастие уже растерзано зубами клеветы; что мои любезные друзья, столкнув честь юной моей супруги и мою собственную в пропасть своего злословия, поспешили завалить ее осколками своего остроумия и еще стряхнули с себя на них грязь своих пороков. Я измерил мыслию эту пропасть и содрогнулся: мое прискорбие, мое негодование не знали предела. И, несмотря на это, я был принужден из приличия показывать им веселое лицо, улыбаться и дружески пожимать руки у моих убийц. О люди!.. о мерзкие люди!.. Злоба у вас сильнее даже чувства страха; вы готовы следовать ее внушениям на краю самой погибели. Общество!.. горький состав тысячи ядовитых страстей!.. жестокая пытка Для неразвращенного сердца!.. Ежели тебе суждено погибнуть теперь вместе с нами, то я душевно поздравляю себя с тем, что дал бал на твое погребение.
Не зная, куда деваться от людей и от самого себя, я опять вышел на террасу, сел в уединенном месте и в моем огорчении злобно любовался зрелищем многочисленных пожаров, которым мрак затмения сообщал великолепие отверзтого ада. Между тем утомленные разбоем и застигнутые среди светлого утра полночною темнотой мятежники мало-помалу рассеялись, и мои дорогие гости начали разъезжаться. Я уснул под раскинутою на террасе палаткою, чтоб не прощаться и не видеться с ними.
Затмение продолжалось до второго часу пополудни. Около того времени небо несколько просветлело, и узкий край солнца мелькнул из-за обращенного к западу края кометы. Я проснулся, сошел вниз и уже никого не застал в покоях. Скоро солнце засияло полным своим блеском; но в его отсутствие окружность кометы удивительно расширилась. С одной стороны значительная часть грязного и шероховатого ее диска погружалась за восточною чертою горизонта, тогда как противоположный берег упирался в верх небесного свода. Такое увеличение ее наружности при видимом удалении ее от наших глаз к востоку ясно доказывало, что она летит к Земле косвенно. В пятом часу пополудни она совсем закатилась.
Я застал Саяну и мою мать в слезах: не зная, что со мною сталось, они терзались печальными за меня опасениями — не вышел ли я из любопытства на улицу и не убит ли мятежною чернью за мои связи с Шимшиком. Мое появление исполнило их радости. Жена уже на меня не гневалась. Мы поцеловались с нею перед обедом; за обедом мы были очень нежны; после обеда еще нежнее…
Мы тогда были в спальне. Солнце уже клонилось к закату. Саяна сидела у меня на коленях, преклонив прелестную свою голову к моему плечу и оплетая мою шею своими руками. Я держал ее в своих объятиях и с восторгом счастливого любовника повторял ей, что теперь уже ничто не разлучит нас, ничто не смутит нашего блаженства. Она скрепила мое предсказание приложением горящего девственным стыдом долгого-долгого поцелуя, и мы, сплоченные его магнитною силою, упивались чистейшей сладостью, дыша одною и тою же частицею воздуха, чувствуя и живя одною и тою же душою, как вдруг уста наши были расторгнуты внезапным потрясением всей комнаты. Казалось, будто пол поколебался под нами. Вслед за этим вторичный удар подтвердил прежнее ощущение, и пронзительный вой собак, раздавшийся в ту самую минуту, решил все догадки. Я схватил Саяну за руку и быстро потащил к дверям, говоря: “Друг мой!.. землетрясение!.. Надо уходить из комнат”.
Мы пробежали длинный ряд покоев среди беспрерывных ударов потрясения, повторявшихся всякий раз чаще и сильнее. Лампы, подсвечники, статуи, картины, вазы, стулья и столики падали одни за другими кругом нас на землю; пол качался под нами, подобно палубе колеблемого волнами судна. Я кричал моим людям, чтоб они скорее спасались на двор, чтоб выводили из конюшен лошадей, мамонтов, мастодонтов, и сам с трепещущею Саяною стремглав бежал к лестнице, прыгая через опрокинутую утварь и уклоняясь от падающих со стен украшений. Едва достигли мы до сеней, как в большой зале с ужасным треском обрушился потолок, настланный из длинных и широких плит. На лестнице, где мы, слуги и невольники столпились все вместе, два новых подземных удара, поколебавшие землю в двух противоположных направлениях, свалили всех нас с ног, и мы целою громадою покатились вниз, один через другого, по лопающимся под нами ступеням, из которых последние уже не существовали. Стон раненых, крик испугавшихся и придавленных оглушили меня совершенно; но любовь сохранила во мне присутствие духа: я не выпустил руки Саяны. Таким образом мы с нею удержались на груде свалившегося у подножия лестницы народа, не попав на торчащие обломки камней, о которые многие разразились.
Но вставание было опаснее падения, ибо одновременные усилия высвободиться из кучи произвели в ней страшное замешательство. Всякий толкал или старался скинуть с себя своего соседа. При помощи одного невольника, который счастливо удержался на ступенях и схватил Саяну на руки, я успел вырваться из лежащей в беспорядке толпы, и мы втроем первые выскочили на двор. Вся остальная куча была в то же мгновение сплюснута, размозжена, смолота внезапно слетевшим на нее великолепным сводом сеней, и кровь, выжатая из нее, брызнула во все стороны сквозь камни, как вода от брошенного в нее бревна.
Мы были на дворе, но отнюдь не вне опасности. Мои мастодонты, мамонты, слоны, верблюды и лошади, ведомые верным инстинктом животных, при первых признаках землетрясения силою освободились из своих тюрем, разломали стойла и двери и выбежали на открытый воздух. Двор уже был наполнен ими, когда мы туда прибыли. Их беспокойство и трепет, сопровождаемые громовым ревом, умножали суматоху между спасшимися и спасающимися, которые также вопили, кричали и бегали. Положение наше было ужасно. С одной стороны — целые ряды колонн, целая стена моих великолепных чертогов валились вокруг нас на землю, как детские игрушки, тронутые потаенною пружиною, бросая нам под ноги большие глыбы камня и засыпая глаза пылью; с другой — разъяренный мамонт или мастодонт одним поворотом своих исполинских клыков, похожих на длинные и толстые костяные колоды, одним ударом своих огромных ног мог бы истребить и потоптать нас. Между тем ад бушевал под нашими стопами. Подземный гром с оглушительным треском и воем беспрерывно катился под самою почвою, которая с непостижимою упругостью то раздувалась и поднималась вверх, то вдруг опадала, образуя страшные углубления, подобно волнам океана. В то же самое время поверхность ее качалась с севера на юг, и вслед за тем черта движения переменялась, и возникало перекрестное качание с востока на запад или обратно. Потом казалось, будто почва кружится под нами: мы, верблюды и лошади падали на землю, как опьяневшие; одни мамонты и мастодонты, расставив широко толстые свои ноги и вертя хоботами для сохранения равновесия, удерживались от падения. Изо всего семейства только я, Саяна и мой меньшой брат остались в живых; прочие, мать и сестра, и большая половина нашей многолюдной дворни не успели отыскать выхода и погибли в разных частях здания.
Уже наступала ночь. Землетрясение не уменьшалось, но для нас не было столь страшным. В два часа времени мы так к нему привыкли, как будто оно было всегдашнее состояние попираемой нами почвы: всякий избрал себе самое удобное на волнующейся земле положение и в молчании ожидал конца бури. Опасение быть раздавленным падением стен и портиков не могло тревожить нас более, ибо дом был разрушен до основания и представлял одну плоскую широкую груду развалин, заключавшую нас и весь двор в своем кругу. Брусья и колонны были перемешаны в дивном беспорядке; связь строения разорвана; каждый камень лежал особо под другим камнем или подле него; они казались одушевленными судорожною жизнию червей, сложенных в кучу: при всяком ударе землетрясения, особенно когда почва выдувалась и опадала, они двигались, ворочались, становились прямо, падали и пересыпались целыми массами с одного места на другое, выбрасывая по временам из недр своих смолотые члены раздавленных ими жителей и опять поглощая их во внутренность разрушения.
Все было потеряно. Оставалось только подумать о том, как провести ночь на зыблющейся земле, под открытым небом, на средине обширного круга движущихся развалин. Весьма немного платья и еще меньше жизненных припасов было спасено моими людьми в самом начале бедствия: мы разделили все это между собою по равным частям. Два маленькие хлеба и кусок оставшегося от обеда жареного аноплотериума6 составили превосходный ужин для Саяны и для меня с братом. Я закутал мою невинную жену в плащ одного конюха, и мы решились просидеть до утра на том же месте.
Несмотря на внутренние терзания планеты, которая при всяком ударе должна бы, казалось, разбиться в мелкие куски, над ее поверхностью царствовала ночь, столь же прекрасная, светлая и тихая, как и вчерашняя. Луна белыми лучами сребрила печальную могилу нашей столицы. Небо пылало звездами; но, к удивлению, не было видно кометы. Мы полагали, что она взойдет позже, и не дождались ее появления. Неужто она исчезла?.. Неужели в самом деле где-нибудь обрушилась она на Землю?.. Это землетрясение не есть ли следствие ее падения?.. Проклятый Шимшик! Он уверял нас, что комета опустошит только то место, о которое сама она расшибет свои бока!.. Но падение свершилось, и наш Шимшик прав: он умнее Бурубуха!.. Впрочем, это только случай, заметила Саяна: один из них предсказывал, что она упадет, другой — что она пройдет мимо; то или другое было неизбежно.
Тогда как мы были заняты подобными рассуждениями, подземные удары становились гораздо слабее и реже. Гром, бушевавший в недрах шара, превратился в глухой гул, который иногда умолкал совершенно, и в этих промежутках мучений природы рыдание жен и матерей, стой раненых и умирающих, крик или, лучше сказать, вой отчаяния уцелевших от погибели, но лишенных приюта и пропитания жестоко потрясали наш слух и наши сердца. Нам довольно было взглянуть на самих себя, чтобы постигнуть горесть других.
Наконец настал день. Мы почти не узнали вчерашних развалин. Длинные брусья и большие камни были разбиты в мелкие части и как бы столчены в кости; город представлял вид обширной насыпи обломков. Величественная Лена, протекавшая под моими окнами, оставила свое русло и, поворотясь к западу, проложила себе новый путь по опрокинутым башням, по разостланным на земле стенам прежних дворцов и храмов. Во многих местах груды развалин запрудили ее волны и заставили их расструиться по городу в разных направлениях. На площадях, на дворах больших строений и в углублениях почвы образовались бесчисленные лужи, и вся западная часть столицы представляла слепление множества озер различной величины, из которых там и сям торчали уединенные колонны и дымовые трубы, дивною игрою природы оставленные на своих основаниях, чтоб служить могильными памятниками погребенному у их подножия городу. Наводнение не коснулось восточного берега, на котором находился мой дом; но мы приметили, что подобные лужи уже начинали появляться и по сию сторону прежнего русла реки. Землетрясение едва было ощутительно, однако не прекращалось, и от времени до времени более или менее сильный удар грозил, казалось, возобновлением вчерашних ужасов. Итак, нечего было долее оставаться на месте. Все уцелевшее народонаселение столицы спасалось на возвышениях, окружавших Хухурун с востока; мы последовали общему примеру.
Строение, в котором помещались мои конюшни и где жили мои мамонты, мастодонты и некоторые слуги, было деревянное, из прекрасного райского лесу. Мы раскидали переломанные бревна и вытащили из-под них все, что только нашли годного к употреблению. Нагрузив на одного мастодонта этот скудный остаток нашего богатства, я, Саяна, мой брат, два невольника и одна служанка сели на моего любимого рыжего мамонта; прочие служители взобрались на слонов и верблюдов или взялись вести в руках лошадей, и мы тронулись со двора, пробираясь через развалины дома. После долгих борений с преградами выехали мы на большую улицу, ведущую к восточной заставе, и слились с потоком народа, стремившегося в один и тот же путь с нами. Я не в силах передать впечатления, произведенного во мне зрелищем этого бесконечного погребального шествия, медленно и печально пробиравшегося узкою тропинкой между высокими валами обломков. Подобные нашей, длинные цепи мертвецов, восставших поутру из могилы своей родины, тянулись и по другим улицам. Не только люди, но и животные чувствовали огромность случившегося несчастия: мамонты явно разделяли нашу горесть. Эти благородные создания, первые в природе после человека, даже превыше многих людей одаренные редким умом и превосходною чувствительностью, принимали трогательное, хотя безмолвное участие в общественной печали. Мой рыжий мамонт, свободно понимавший разговоры на трех языках, колотил себя хоботом по бокам и грустно вздыхал, проходя мимо разрушенных жилищ моих приятелей, которых почитал он своими. Увидев моего дядю, расхаживающего по развалинам нового своего дома, он остановился и не хотел идти далее, пока мы не скажем старику несколько утешительных слов.
— Мои картины!.. мои антики!.. — восклицал дядя жалостным голосом. — Ах, если б я мог отыскать мою сковороду второго века мира, за которую заплатил так дорого!..
— Возьмите вместо ее один кирпич из развалин вашего нового лома, — сказал я ему. — Он со вчерашнего числа уже поступил в разряд драгоценных антиков.
— Ты ничего не смыслишь в древностях!.. — отвечал дядя и опять стал рыться в развалинах. Он вытащил из них какую-то тряпку и начал с жаром излагать нам ее достоинства; но мой мамонт, видя, что дядя нимало не стал умнее от землетрясения, не хотел слушать вздору, и мы уехали.
Сожаление дяди о потере предмета столь пустой прихоти вынудило у меня улыбку; но она вдруг погасла, и я опять погрузился в мрачную думу, которая угнетала мою грудь с самого утра. Кроме скорби, возбуждаемой общим бедствием, моя любовь к Саяне была главным ее источником. Я принужден был страдать ревностью даже среди ужасов вспыхнувшего мятежа природы. Саяна плакала, не говорила со мною, отвергала мои утешения, и я, по несчастию, постигал причину ее горести: она грустила не о потере имения, не о погибели родных и отечества, не об истреблении нескольких сот тысяч сограждан, но о разрушении гостиных, о расстройстве общества — того избранного, шумного, блестящего общества, в котором царствовала она своею красотою; где она счастливила своими улыбками и приводила в отчаяние своими суровыми взглядами; где жили ее льстецы; где она затмевала и бесила своих соперниц. Спасение одного любовника, одного верного друга не могло вознаградить ей отсутствия толпы холодных обожателей, рассеянного внезапною бурею роя красивых мотыльков, с которыми играла она всю свою молодость. Я для нее был ничто, или, лучше сказать, я был все — но один. Ей казалось, что нам вдвоем будет скучно!! Я утверждал противное, доказывая, что без этих господ нам будет гораздо веселее. Легкий упрек в тщеславии, который позволил я себе сделать ей при этом случае, весьма ей не понравился. Она рассердилась, и мы поссорились верхом на мамонте. Мы оборотились друг к другу задом. Мой мамонт выпрямил свой хобот вверх, наподобие столба, и покачал им тихонько в знак того, что нехорошо так ссориться в присутствии всего города!.. Я сказал мамонту, что он дурак.
Итак, мои любовные мучения не прекратились ни супружеством, ни землетрясением!.. Это почти невероятно. Вот что значит модная женщина, воспитанная в вихре большого света!.. Надобно же, чтоб подобные женщины были прелестны собою и чтоб люди были обязаны влюбляться в них без памяти?..
Мы уже выехали из города, уже поднимались на высоты и все еще не говорили друг с другом ни слова. Почва, по которой мы проезжали, была истрескана в странные узоры, и на пути нередко попадались широкие трещины, через которые следовало перескакивать. Холмы были разрушены: одни осыпались и изгладились; другие лежали разбитые на несколько частей. В иных местах разверзтая планета изрыгнула из своего лона кучи огромных утесов. Прежние озера иссякли, и вместо их появились другие. Но самый примечательный признак опустошения являли деревья: леса были всклочены; в роще и на поле не оставалось и двух дерев в перпендикулярном положении к земле: все стояли вкось, под различными углами наклонения и всякое в свою сторону. Многие дубы, тики, сикоморы и платаны были скручены, как липовые веточки, а некоторые расколоты так, что человек удобно мог бы пройти в них сквозь пень, как в двери. Мы долго искали цельного и не занятого другими куска земли, где бы могли временно поселиться, и наконец остановились в одной пальмовой роще. Мои люди мигом построили для нас шалаш из ветвей.
Сверх всякого чаяния мы тут очутились в кругу наших знакомцев. Туча молодых франтов слетелась к нам изо всей рощи. Рассказы о вчерашних приключениях, шутки над минувшею опасностью, приветствия и остроты, лесть и злословие превратили наш приют в блистательную гостиную или в храм лицемерства. Саяна вдруг развеселилась. Она опять улыбалась, опять господствовала над всем мужским полом и опять была счастлива. В общей и весьма искусной раздаче приветливых взглядов и я, покорнейший муж и слуга, удостоился от нее одного, в котором большими иероглифами начертано было милостивое прощение моей неуместной ревности и преступного желания, чтоб моя жена нравилась только одному мне. Я чуть не лопнул с досады.
Но вскоре убедились мы, что опасность еще не миновала. Не одна Лена переменила свое направление: все вообще реки и потоки оставили свои русла и, встретив преграды на вновь избранном пути, начали наводнять равнины. Вода показалась в небольшом расстоянии от нашего стана и поминутно поглощала большее и большее пространство. Некоторые утверждали, что она вытекает из-под земли, и здесь в первый раз произнесено было между нами ужасное слово — потоп! Все были того мнения, что надобно уходить в Сасахаарские горы, куда многие семейства отправились еще на заре.
Роща в одно мгновение ока оживилась повсеместным движением. Одни укладывали свои пожитки, другие седлали лошадей и слонов. Пока мои люди занимались подобными приготовлениями и моя жена заключала с вежливыми прислужниками трактат не оставлять друг друга в путешествии, я узнал случайно о спасении моей матери. Она не погибла в развалинах дома; она выскочила в окно на набережную, когда мы уходили на двор; многие видели ее недалеко от рощи с одним знакомым нам семейством. Сердце мое сильно забилось от радости: я хотел тотчас бежать к возлюбленной родительнице, к одному истинному другу в этой горькой жизни. Но как тут быть?.. Оставить молодую невинную супругу в кругу этих вертопрахов невозможно!.. Я предложил Саабарабу, тому самому идолу наших женщин, к которому ревновал Саяну, будучи еще женихом, и который теперь отчаянно любезничал с нею, пособить мне отыскать матушку. Он извинился каким-то предлогом, которого я не понял, но который жена нашла крайне уважительным. Я обнаружил беспокойство. Они посмотрели друг на друга и на меня и улыбнулись. Я в ту минуту готов был убить на месте их обоих; но, подумав, что женатому человеку неприлично сердиться на друзей своей супруги даже и после землетрясения, предпочел покрыть молчанием эту обидную улыбку. Они, очевидно, издевались над моею ревностью!! Итак, я вышел из шалаша; но уходя, бросил на Саяну страшный взгляд, от которого она содрогнулась. Я взобрался на мамонта в совершенном расстройстве духа и, приказав людям дожидаться моего возвращения, с двумя невольниками отправился искать матушку.
Ее уже не было в указанном месте. Я объехал все окрестности, расспросил повсюду и нигде не доискался следа ее. Эта неудача огорчила меня еще более. Около полудня воротился я в рощу, которая уже была оставлена всеми и отчасти потоплена водою. Брат и слуги находились в жестоком беспокойстве. Я рассеянно подал знак к отъезду, спрашивая, где Саяна. Мне отвечали хладнокровно, что она ушла в рощу и не возвращалась.
— Как?.. Саяна ушла?.. Она не возвращалась?..
И холодный пот выступил у меня на посиневшем челе, на дрожащих руках.
Она не возвращалась!.. Моя бедная, моя дражайшая Саяна!..
Первая мысль была о том, что она утонула. Я хотел бежать искать ее по всей роще, но служанка, безмолвно протянув руку, отдала мне записку на свернутом лоскутке папируса. Я раскрыл ее… О горе!.. там были начертаны женским почерком и даже без правописания только два следующие иероглифа: “Прощай!”, “Ревнивый!”.
Гнев, негодование, отчаяние, ярость вспыхнули в душе моей со всей силою огорченной любви, со всею неукротимостью обиженной чести. Итак, Саяна изменила мне!.. Она предпочла услужливость, лицемерное рабство низкого обольстителя мне, моей любви, нашему счастию!.. Вероломная, коварная!.. Уходит от своего мужа с любовником во время всеобщего потопа?.. Ах он негодяй! Клянусь Солнцем и Луною, что этот кинжал!.. что в их преступной крови!.. И волны мести, хлынувшие из сердца, залили мне голос в горле. Я не мог произнести более ни слова: только махнул брату рукою, давая знать, что предоставляю ему людей и все имущество, и в ту же минуту поскакал за уезжающими отыскивать жену и Саабараба. Я не сомневался, что она убежала с этим повесою.
Но как и где найти их в такой тьме народа, бегущего из городов и селений, заваливающего все переправы, покрывающего все дороги и сухие места частыми, непроницаемыми толпами?.. Я скакал взад, вперед и поперек, бросался наудачу в различные стороны, спрашивал, заглядывал, подстерегал: нигде ни следа их!.. Как будто нырнули в воду! Я хотел воротиться к брату и его не отыскал. Пожираемый жгучей грустью, изнемогающий под бременем уныния, бесчестия, стыда, усталый, почти мертвый, наконец потерял я всю надежду и решился спокойно ехать вместе с прочими в горы. Там судьба счастливым случаем скорее может поблагоприятствовать моему мщению, чем здесь нарочные поиски.
В четвертом часу пополудни прибыли мы к одной переправе, образованной широко разлившимся ручьем. Бредущие в нем пешеходцы расступились, чтобы пропустить меня, один лишь крошечный горбатый человечек, стоявший по колени в воде и который, казалось, весь дрожал со страху при виде брода не по его росту, не примечал нашего натиска и, несмотря на наш крик, никак не хотел посторониться. Мой мамонт мчался быстро, и мы уже думали, что он затопчет его в грязи, как вдруг великодушный гигант животного царства, чтоб очистить себе дорогу без угнетения пешеходцев, схватил его на бегу концом исполинского своего хобота, поднял вверх выше головы и понес через воду, как сноп соломы, воткнутый на длинные вилы. Горбатый человечек визжал, вертелся, махал ногами и руками, не постигая, что с ним случилось; мои невольники помирали со смеху; я приказывал им остановить мамонта, боясь, чтобы честная скотина из человеколюбия не задушила его в своих объятиях, когда он, нечаянно поворотив к нам голову, увидел меня на седле и вскричал радостным голосом:
— Ах!.. Вы здесь?.. Как я рад встретиться с вами в сем удобном месте…
— Шимшик!.. Шимшик!.. — воскликнули мы единогласно, приветствуя его громким смехом.
— Спасите меня!.. — кричал несчастный астроном — Аи!. Он помял мне все кости!.. Ну, что комета?.. Не говорил ли я вам?.. Аи, аи, ради Солнца!..
Пробежав брод, наш великан сам остановился и с удивительной ловкостью поставил бедного Шимшика на ноги. Мы бросили астроному веревочную лестницу, втащили его на седло и помчались далее. Шимшик рассказал мне свои приключения, я сообщил ему мои: он был сильно тронут моим несчастьем. Он спас свои сочинения, свои открытия и теории, которыми сбирался изумить современников и потомство; все его карманы были набиты славою, и когда настигли мы его у переправы, он был в большом затруднении и не знал, что с собою делать, не смея отставать от бегущих и боясь замочить в ручье свое бессмертие. К счастию, добрый мамонт вывел его из этого неприятного положения и сохранил для науки и чести Барабии. Узнав от меня об измене Саяны, он воскликнул: “Ну что?.. Не предсказывал ли я вам, что если бедствие случится с Землею, то единственно из-за женщин?.. По несчастию, теперь нет и средства спасти ее: говорят, что негры Шахшух (Новой Земли), сведав о нашем намерении оскопить все их царство, дрались как мегалотерионы и разбили наших, которые теперь бегут от них к столице. Вся надежда на получение евнухов исчезла; а это было одно средство обуздать разврат женского пола и восстановить нравы!..”
Наконец достигли мы гор, проскакав на мамонте в шесть часов девяносто географических миль. Мы находились на границе нашего прекрасного отечества, отделявшей его от двух больших государств, Хабара и Каско. Остановясь, мы приметили, что земля все еще шевелится под нами. В некоторых местах каменный хребет казался еще согретым от подземного огня, незадолго пред тем пролетавшего с громом в его внутренности. Разрушение природы представлялось здесь в самом величественном и ужасном виде: гранитные стены были исписаны трещинами, из которых многие походили на пропасти; ущелия были завалены обрушившимися вершинами, толстые слои камня взорваны и взрыты, утесы вместе с росшими на них лесами опрокинуты, смяты, растасканы. Сасахаарские горы после вчерашнего землетрясения уподоблялись постели двух юных любовников, только что оставленной ими поутру в живописном беспорядке: развалины пылких страстей, еще дышащие вулканическою теплотою их сердец, среди холодных уже следов первого взрыва их любви.
Со времени поселения нашего в горах события и ужасы преследовали друг друга и нас с такою быстротою, что никакое воображение не в силах передать их другому, ни себе представить. Земля, небо, стихии, люди и их мятежные страсти были смешаны в один огромный хаос и вместе образовали мрачную, шумную, свирепую бурю.
Когда мы прибыли, горы уже были покрыты спасавшимся отовсюду народом. Противоположная их отлогость была усеяна каменьями различных цветов и видов, в числе которых многие удивляли нас своею красотою, прозрачностью и огненным блеском, а иные своим сходством с громовыми стрелами. Но с одной подоблачной вершины беглецы из тех окрестностей указали нам в северо-восточной стороне горизонта зрелище еще любопытнейшее — предлинный хребет гор, съеженный чрезвычайно высокими и острыми массами, которого прежде там не бывало. Это была одна только оконечность развалин вчера разразившейся о Землю кометы, которая разостлалась по ней необозримою чертою с бесчисленными боковыми ветвями, которая потрясла ее в самом основании и, ядром своим загромоздив огромную полосу нашего шара, по сторонам наваленных ею исполинских громад гранитной материи все пространство смежных земель залила и засыпала дождем из грязи и песку и сильным каменным градом, шедшими несколько часов сряду во время и после ее падения. Следы этого града, коснувшегося самой подошвы Сасахаарских гор, видели мы в тех незнакомых нам разноцветных каменьях и блестящих голышах, а беглецы представили нам образцы красного и желтого песку, составлявшего, по-видимому, почву кометы и подобранного ими на примыкающей к горам равнине. Желтый песок красивою лоснящеюся своей наружностью в особенности чаровал наши взоры и сердца; всякий из нас хотел иметь у себя хоть несколько его зернышек. Он, видно, считался на комете весьма дорогою вещью.
По их рассказам, падению ее предшествовал…”

СТЕНА III

“…страшный гул с треском в возвышенных странах атмосферы, и вскоре совершенный мрак, прорезываемый яркими огнями, как бы выжатыми из воздуха, придавленного ее натиском, еще увеличил ужас роковой минуты. В то самое время пятьсот тысяч воинов Хабара и Каско стояли на поле сражения, защищая кровию и жизнию честолюбие своих предводителей, тщеславие своих сограждан и неприкосновенность небольшого куска земли, бесполезного их предводителям, согражданам и им самим. Военачальники воспламеняли их храбрость, толкуя грозные небесные явления в смысле благополучного для них предвещания и напоминая им о нетленной славе, долженствующей скоро увенчать их великие бессмертные подвиги; города, села, деревни, крыши домов и холмы кипели народом, ожидавшим в беспокойстве следствия огненной борьбы стихий и кровавой борьбы своих ближних; поля и луга пестрели несметными стадами, которые, остолбенев со страху, забыв о корме, в общем предчувствии погибели соединяли печальное свое мычание с ревом львов, тигров и тапиров, трепещущих в лесах и вертепах; воздух гремел смешанным криком непостижимого множества птиц, летавших густыми стаями в поминутно усиливающемся мраке, — когда тяжелая масса воздушного камня с быстротою молнии хлынула на всю страну!.. Человечество и животное царство изрыгнули один внезапный хрипливый стон и вместе с этим стоном были размозжены слетевшими с неба горами, которые обрызганным их кровию основанием мигом сплюснули, раздавили и погребли навсегда надежды, гордость, славу и злобу бесчисленных миллионов существ. На необозримой могиле пятидесяти самолюбивых народов и пятисот развратных городов вдруг соорудился огромный, неприступный, гремящий смертельным эхом и скрывающий куполы свои за облаками гробовой памятник, на котором судьба Вселенной разбросанными в беспорядке гранитными буквами начертала таинственную надпись: “Здесь покоится половина органической жизни этой тусклой зеленой планеты третьего разряда”.
Мы стояли на утесе и в унылом безмолвии долго смотрели на валяющийся в углу нашего горизонта бледный, безобразный труп кометы, вчера еще столь яркой, блистательной, прекрасной, вчера еще двигавшейся собственною силою в пучинах пространства и как бы нарочно прилетевшей из отдаленных миров, от других солнц и других звезд, чтоб найти для себя, возле нас, смертных, гроб на нашей планете и прах свой, перемешанный с нашим прахом, соединить с ее перстью.
Между тем другое явление, происходившее над нашими головами, проникло нас новым страхом. Уже прежде того мы приметили, что солнце слишком долго не клонится к закату: многие утверждали, что оно стоит неподвижно; другим казалось, будто оно шевелится вокруг одной и той же точки; иные, и сам Шимшик, доказывали, что оно, очевидно, сбилось с пути, не знает астрономии и забрело вовсе не туда, куда б ему следовало идти с календарем Академии в кармане. Мы объясняли это событие разными догадками, когда одним разом солнце тронулось с места и, подобно летучей звезде, быстро пробежав остальную часть пути, погрузилось за небосклоном. В одно мгновение ока зрелище переменилось: свет погас, небо зардело звездами, мы очутились в глубоком мраке, и крик отчаяния раздался кругом нас в горах. Мы полагали, что уже навсегда простились с благотворным светилом-, что после истребления значительной части рода человеческого та же планета, на которой мы родились, назначена быть его остаткам темницею, где мы должны ожидать скоро смертного приговора. Невозможно изобразить горести, овладевшей нами при этой ужасной мысли. Мы провели несколько часов в этом положении; но тогда как некоторые из нас уже обдумывали средства, как бы пристроить остаток своего быта в мрачном заключении на нашей несчастной планете, волны яркого света нечаянно залили наше зрение ослепительным блеском. Мы все поверглись на землю и долго не смели раскрыть глаз, опасаясь быть поражены его лучами. Наконец мы удостоверились, что он происходит от солнца, которое непонятным образом взошло с той стороны, где незадолго пред тем совершился его внезапный закат. Достигнув известной высоты, оно вдруг покатилось на юг; потом, поворотясь назад, приняло направление к северо-востоку. Не доходя до земли, оно поколебалось и пошло скользить параллельно черте горизонта, пока опять не завалилось за него недалеко от южной точки. Таким образом, в течение пятнадцати часов оно восходило четырежды, всякий раз в ином месте; и всякий раз, исчертив его кривыми линиями запутанного пути своего, заходило в другом пункте и ввергало в ночной мрак изумленные и измученные наши взоры.
Несмотря на ужас, распространенный в нас подобным ниспровержением вечного порядка мира, нельзя было не догадаться, что не солнце так странно блуждает над нами, но что земной шар, обремененный непомерною тяжестью кометы, потерял свое равновесие, выбился из прежнего центра тяготения и судорожно шатается на своей оси, ища в своей огромной массе, увеличенной чуждым телом, нового для себя центра и новой оси для суточного своего обращения. В самом деле, мы видели, что при каждом появлении солнца точка его восхождения более и более приближалась к северу, хотя закат не всегда соответствовал новому востоку и падал попеременно по правую и по левую сторону южного полюса. Наконец, в пятый раз солнце засияло уже на самой точке севера и, пробежав зигзагом небесный свод в семь часов времени, закатилось почти правильно, на юге. Потом наступила долгая ночь, и после одиннадцати часов темноты день опять начал брезжиться на севере. Солнце взошло, по-прежнему предшествуемое прекрасною зарею: мы приветствовали его радостным кликом, льстя себя мыслию, что теперь скоро будет конец нашим страданиям, все придет в порядок и мы возвратимся на равнины. Один только Шимшик не мог утолить своей горести после потери прежнего востока и прежнего запада. Он говорил, что не перенесет такого безбожного переворота в астрономии и географии: двести сорок пять лет своей жизни употребил он на составление таблиц долготы и широты трех тысяч известнейших городов и местечек, а теперь, при перемене полюсов, все его исчисления, вся его ученость, заслуги перед потомством и право на полный пенсион от современников не стоили старой тряпки!..
Я постигал печаль Шимшика, но он, окаянный, не умел оценить моей. Увы!.. Муж, от которого жена бежала с любовником во время падения кометы на Землю, во сто раз несчастнее всех астрономов. Ему скажут, что они взяли направление к востоку; он побежит за ними на восток, руководствуясь течением солнца; вдруг полюсы переменят свое положение, и он очутится на севере, в девяноста географических градусах от своей сожительницы. Это слишком жестоко!.. Сообразив все дело, я убедился, что в настоящих отношениях Земли к Солнцу нечего мне напрасно искать своей жены.
Вдруг погода переменилась. Воздух стал затмеваться некоторым родом прозрачного, похожего на горячий пар тумана, и крепкий запах серы поразил наше обоняние. Мы уже приобрели было некоторую привычку к необыкновенным явлениям и сначала мало заботились об этой перемене погоды, которая, впрочем, до тех пор удивляла нас своим постоянством. Скоро солнце сделалось тускло, кроваво, огромно, как во время зимнего заката, и в верхних слоях атмосферы начало мелькать пламя синего и красного цветов, напоминающее собою пыль зажженного спирта. Через полчаса пламя так усилилось, что мы были как бы покрыты движущимся огненным сводом.
— Воздух горит! — воскликнули многие из моих соседей.
— Воздух горит!! — раздалось по всему хребту. — Мы пропали!
Основательность этого замечания не подлежала сомнению: воздух был подожжен!.. И нетрудно даже было предвидеть, какую смерть готовила нам ожесточенная природа: мы долженствовали сгореть живыми, дышать пламенем, видеть заживо внутренности наши сожженными, превращающимися в уголь. Какое положение!.. Какая будущность!..
Пожар атмосферы принял страшное напряжение. Вместо прежних мелких и частых клочков пламени огонь пылал на небе огромными массами, с оглушительным треском; и хотя вовсе не было облаков, дождь лился на нас крупными каплями. Но пламя удерживалось на известной высоте, отнюдь не понижаясь к земле. Дыхание сделалось трудным; все лица облеклись смертельною бледностью. У многих голова начала кружиться: они падали на землю и в ужасных корчах, сопровождаемых поносом и рвотою, испускали дух, не дождавшись конца представления. Смерть окружила нас своим волшебным жезлом. В течение нескольких часов большая половина спасшегося в горах народа сделалась ее жертвою, покрыв долины и утесы безобразными, отвратительными трупами. Те, которые выдержали первый ее приступ на последнее убежище скудных остатков нашего рода, были повержены в опьянение, не чуждое даже некоторой веселости. Я упал без чувств на камень.
Не знаю, как долго оставался я в этом положении, но, очнувшись, я почувствовал в себе признаки сильного похмелья. Мои товарищи чувствовали то же, хотя из них только немногие были свидетелями моего пробуждения. Мы страдали головною болью, тошнотою и оцепенением членов и в то же время были расположены к резвости. Поселение, которому я принадлежал, состоявшее только из пятидесяти человек мужчин, женщин и детей, в одно это происшествие лишилось тридцати двух душ; и мы тотчас пустились обнаруживать нашу новую и для нас самих непонятную склонность к шалостям, бросая с неистовым хохотом трупы усопших наших товарищей с обитаемого нами утеса в пропасть, лежащую у его подножия. Разыгравшись, мы хотели было швырнуть туда же и нашим астрономом, Шимшиком, и простили его потому только, что он обещал кувырнуться три раза перед нами для нашей потехи. Но если б Саяна попалась мне тогда в руки, я бы с удовольствием перебросил ее чрез весь Сасахаарский хребет так, что она очутилась бы на развалинах кометы.
Вместе с этою злобною веселостью в сердце ощущали мы еще во рту палящий кислый вкус, очевидно, происходивший от воздуха, ибо, несмотря на все употребленные средства, никак не могли от него избавиться. Но гораздо изумительнейшее явление представлял самый воздух: во время нашего опьянения он очистился от туманного пара и от пылавшего в нем пламени, но совершенно переменил свой цвет и казался голубым, тогда как прежде природный цвет неба в хорошую погоду был светло-зеленый. Шимшик, у которого дело никогда не стало за причиною, объяснил нам эту перемену тем, что, кроме плотной, каменной массы ядра, комета принесла с собою на Землю свою атмосферу, составленную из паров и газов, большею частию чуждых нашему воздуху: в том числе, вероятно, был один газ особенного рода, одаренный кислым и палящим началом; и он-то произвел этот пожар в воздухе, который от смещения с ним пережегся, окис и даже преобразовал свою наружность. Шимшик, может статься, рассуждал и правильно, хотя он много врал, бездельник!..
Как бы то ни было, мы скоро удостоверились, что наш прежний сладкий, мягкий, благодетельный, целебный воздух уже не существует; что прилив новых летучих жидкостей совсем его испортил, превратив в состав безвкусный, вонючий, пьяный, едкий, разрушительный. И в этом убийственном воздухе назначено было отселе жить роду человеческому!.. Мы с трудом вдыхали его в наши груди и, вдохнув, с отвращением немедленно выдыхали вон. Мы чувствовали, как он жжет, грызет, съедает наши внутренности. В одни сутки все мы состарились на двадцать лет. Женщины были в таком отчаянии, что рвали на себе волосы и хлипали без умолку. Мы с Шимшиком только вздохнули при мысли, что в этом воздухе жизнь человеческая должна значительно сократиться и что людям вперед не жить в нем по пятисот и более лет.7
Но эта мысль недолго могла огорчать нас: в два дня мы так привыкли к новому воздуху, что не примечали в нем разницы с прежним, а смерть уже стояла пред нами в новом и еще грознейшем виде.
В горах пронесся слух, что Внутреннее Море (где ныне Киргизская и Монгольская степи8) выступило из своего ложа и переливается в другую землю; что оно уже наводнило все пространство между прежним своим берегом и нашими горами. Выходцы, занимавшие нижнюю полосу хребта, оставив свои поселения, двинулись толпами на наши, устроенные почти в половине его высоты, внутри самой цепи. Они принесли нам плачевное известие, что подошва его уже кругом обложена морем, вытолкнутым из пропастей своих насильственным качанием земного шара, и что мы совершенно отделены водою от всего света. Тревога, беспорядок, отчаяние сделались всеобщими: можно сказать, что с той минуты началась наша мучительная кончина. Мы расстались с надеждою.
Свирепый ветер с обильным дождем и вьюгою разметал по воздуху и пропастям непрочные наши приюты и нас самих. Десять дней сряду нельзя было ни уснуть покойно, ни развести огня, чтоб согреться и сжарить кусок мяса. Все это время держались мы обеими руками за деревья, за кусты и скалы и нередко вместе с деревьями, кустами и скалами были опрокидываемы в бездны. Между тем вода не переставала подниматься, волны вторгались с шумом во все углубления и ущелья, и мы взбирались на крутые стены хребта всякий день выше и выше. Верхи утесов, уступы и площадки гор были завалены народом, сбившимся в плотные кучи, подобно роям пчел, висящим кистями на древесных ветвях. Все связи родства, дружбы, любви, знакомства были забыты: чтоб проложить себе путь или очистить уголок места, те, которые находились в середине толпы, без разбора сталкивали в пропасти стоявших по краям утесов. Оружие сверкало в руках у каждого, и сопротивление слабейшего немедленно омывалось его кровию. До тех пор мы питались мясом спасенных нами животных, особенно лошадиным, верблюжьим и лофиодонтовым; но теперь и этого у нас не стало. Ежели кто-нибудь случайно сохранил малейший запас живности, другие, напав на него шайкою, похищали у несчастного последний кусок, нередко вместе с жизнью, и потом резались между собою за исторгнутую из чужих уст пищу. Разбои, убийства, насилия, мщение ежечасно целыми тысячами уменьшали количество горного народонаселения, еще не истребленного ядом повальных болезней и неистовством стихий. Казалось, будто люди поклялись искоренить свой род собственными своими руками, предоставив всеобщей погибели природы только труд стереть с планеты следы их злобы.
Наконец начали мы пожирать друг друга ............................................................................................................9
Личные мои похождения немного отличались от общего рода жизни выходцев в те дни остервенения и горя. Спасаясь с одной горы на другую, я потерял своего мамонта и разлучился с прежними товарищами. С тех пор блуждал я по разным толпам, к которым судьба меня присоединяла. Мы жили как звери, вместе терзая зубами общий кусок добычи и без предварительного знакомства считая короткими знакомцами всех принадлежащих нашему стаду, а не принадлежащих к нему — врагами, которых следовало кусать, душить и обращать себе на пищу. Но в одном из тех стад случилось со мною странное происшествие, которое дало моему быту несколько различное направление. У меня увидели десяток прекрасных разноцветных голышей, заброшенных в наши горы каменным дождем кометы и скоро вошедших у нас в большую цену; и как я не хотел добровольно поделиться ими, то мои злосчастные ближние, удрученные несчастием, страхом и голодом, трепещущие перед лицом неизбежного рока, чуть не разорвали меня по кускам за эти милые блестящие игрушки. Я бросил им голыши и ушел от них подальше.
Скитаясь по горам, я искал случая неприметно втереться в какую-нибудь толпу. На уступе одной горы видна была горстка народа. Она находилась в страшном замешательстве, и я поспешил пристать к ней, не обратив на себя внимания. Причиною ее тревоги было неожиданное нападение огромного тигра, который из среды ее похитил одного человека. Подобные приключения случались с нами поминутно. Львы, тигры, гиены, мегалосауры и другие колоссальные звери, вытесненные из лесов и пещер водою, поднимались на горы вместе с нами: с некоторого времени они производили в наших остатках неслыханные опустошения и уже не довольствовались нашими трупами, но искали живых людей и теплой крови. Пользуясь волнением внезапно напуганных умов, я проникнул внутрь толпы, где несколько человек, стоявших полукружием, с любопытством поглядывали на землю. На земле не было, однако, ничего особенного: женщина лежала в обмороке; подле стоял на коленях мужчина, который нежно держал ее в своих объятиях и освежал лицо ее водою. Я подошел поближе и, сложив руки назад, стал зевать на них наряду с прочими.
Как?.. Возможно ли?.. Да это она!..
— Саяна!.. Саяна!.. Жена моя!! — заревел я в исступлении среди изумленных незнакомцев и, подобно голодному тигру, прыгнул издали на занимательную чету с обнаженным кинжалом в руке. Схватив за волосы нежного обнимателя, я отвалил голову его назад и вонзил в горло убийственное железо по самую рукоятку. Кровь брызнула из него ключом на коварную. Из свидетелей никто не сказал ни слова. Я, не дожидаясь объяснений, поднял Саяну на руки и помчался с нею по скату горы.
Я не сомневался, что умерщвленный мною мужчина был ее обольститель. Впоследствии оказалось противное. Настоящий друг Саяны был за несколько минут до моего прибытия похищен огромным тигром, а тот, кого принес я в жертву моей мести, не имел прежде никаких с нею сношений и только из учтивости к женщинам старался восстановить в ней чувства. Итак, я убил его понапрасну?.. Очень сожалею!.. Не обнимай чужой жены, если ты ей не любовник!
Я продолжал нести Саяну. Она раскрыла глаза, вздохнула с тяжелым стоном и опять их сомкнула, не узнав во мне законного своего обладателя. Спустя некоторое время она произнесла томным голосом чье-то, незнакомое мне имя. В ответ на незнакомое имя я хотел было бросить ее в наполненную водою пропасть, по краю которой пробирался. Я уже хотел бросить, бросить со всей силы, с тяжестью вечного проклятия на шее, — и вместо того сильно прижал ее к своему сердцу… Мне суждено быть несчастным!.. Я опять был влюблен, и… опять ревнив!
Таща на плечах по острым, почти непроходимым скалам бремя своих обманутых надежд, своей страсти и своей обиды, я изнемогал, обливался кровавым потом, напрягал последние силы. Я спешил за гору, надеясь там найти уединенное место; но у самого поворота увидел всю площадку утеса, образовавшего бок горы, покрытую бурным собранием народа. Зрелище ужасное!.. Утес почти параллельно висел над ущелием, уже потопленным водою, и опасно потрясался от всякого удара волн, разражавшихся об его основание; на утесе люди в оглушительном глуме дрались, резались и терзали друг друга — за что ж? — за горстку уже бесполезной для них персти! Комета при своем разрушении навалила на это место слой желтого блестящего песку, о котором упомянул я выше, неизвестного на Земле до ее падения; и эти безумцы, воспылав жадностью к дорогому дару, принесенному им из других миров, может быть, на погибель всему роду человеческому, кинулись на него толпами: стали копаться в нем, как дети в гряде или как гиены в людских могилах: исторгали его один у другого, орошали своею кровию, скользили в крови, падали на землю и, привставая, израненные и полураздавленные, еще с восторгом приподнимали вверх пригоршни замешенного их кровию металлического песку, которые удалось им захватить под ногами других искателей. И я, уходя от людей, нечаянно очутился среди такого разъяренного алчностью и разбоем сборища!.. Я не знал, куда деваться. Опасаясь быть убитым как посягатель на сокровища, ниспосланные им судьбою, и не видя возможности иначе пробраться через площадку на ту сторону утеса, я стал карабкаться на гору повыше площадки с кладом своим на руках; но едва пробежал шагов двести, как вдруг зыблющийся утес с людьми и с желтым блестящим песком обрушился в ущелие. Распрыснувшиеся с шумом пучины окропили меня и всю ropv пеною. Камни, покрывающие горную стену, одним разом осунулись под моими стопами; я уронил Саяну из рук и полетел вниз, катясь по жестким обломкам гранита. Испуг и боль отняли у меня чувства…
....................................................................................................................................................................................................................................
Когда пришел я в себя, голова моя, вся заплесканная кровию, лежала на коленях у доброй моей Саяны. Она не оставила меня в опасности. Увидев, что, прокатясь значительное пространство, я уперся в низкую скалу на самом краю вновь образовавшегося провала, она благородно пожертвовала своим страхом для моего спасения, спустилась ко мне по крутому, оборванному скату, оттащила меня от пропасти и положила в удобнейшем месте. Я не помнил ни что со мною сделалось, ни где я нахожусь. Долго не смел я раскрыть глаз по причине жестокой боли от ушибов по всем членам; но мне грезилось, будто ощущаю на челе легкий, приятный щекот робких поцелуев. Вместе с дневным светом увидел я подле себя — внизу — неизмеримую бездну с гремящими волнами, по которым носилось множество человеческих трупов, — вверху, над моим лицом, — милое лицо Саяны. Я взглянул на него без любви, с простым, холодным чувством признательности, и в то самое время две крупные слезы, канувшие с ресниц преступницы, закипели на моих щеках. В жгучем их прикосновении я узнал огонь раскаяния, который плавит сердца и очищает их от обиды. Все было забыто: я опять любил в ней свою любовницу, невесту, жену… Но как она переменилась! Как состарилась в этом новом воздухе! Тому три недели она сияла всеми прелестями юности, красы, невинности, а теперь казалась она почти старушкою. Но нужды нет! Она все еще нравилась мне чрезвычайно.
Как скоро усмирилась первая боль и я мог приподняться, мы опять стали карабкаться на гору и, пособляя друг другу, достигли до одного возвышенного утеса, где решились провести ночь. Усталость и открытый в сердцах наших остаток прежнего счастия ниспослали нам крепительный сон, который застиг и оставил нас в объятиях друг у друга на жесткой каменной почве. На следующее утро я совершенно был уверен в добродетели Саяны, в чистоте ее намерений и даже в том, что в течение целых трех недель нашей разлуки она никого в свете, кроме меня, не любила. Я никак не думал, чтобы подобная уверенность могла когда-либо забраться в мое сердце!! Однако ж это случилось: с влюбленными мужьями, особенно во время великих переворотов в природе, иногда случаются совсем невероятные вещи.
Но пора было подумать о нашем положении. Мы были довольны нашими чувствованиями, но голодны желудком и лишены всякого сообщения с людьми. Ночью вода поднялась так высоко, что цепь Сасахаарских гор была наконец вполне расторгнута: все огромное их здание потонуло в бурных пучинах; по хребтам средних высот уже свободно катились волны, и только вершины высших гор еще не были поглощены странствующим в чужие земли океаном: они посреди его образовали множество утесистых островов, представлявших вид обширного архипелага или вид кладбища скончавшихся государств прежнего мира. Всякая вершина сделалась особою страною, и судьба, играющая нами, ведшая нас по взволнованной земле, чрез отравленный воздух, чрез огонь, прямо в воду, как бы в насмешку над нашим политическим тщеславием вздумала еще согнанные в кучу остатки нашего племени разделить на несколько десятков независимых народов, дав каждому из них внаймы на короткие сроки по куску гранита для устройства мгновенных отечеств. Мы удобно могли видеть все, что происходило на ближайших вершинах, в новых обществах, созданных этою жестокою игрою: мы видели людей слабых и людей дерзких; людей, искусно ползущих вверх на четвереньках, и людей прямых, неловких, стремглав катящихся в бездны; людей, трудящихся вотще, людей, беззаботно пользующихся чужим трудом, людей гордых, людей злых, людей несчастных и людей, истребляющих других людей. Мы видели все это собственными глазами; и как теперь людей не стало, то можем засвидетельствовать, что они были людьми до последней минуты своего существования.
Гора, на которой находился я с Саяною, была высочайшая и самая неприступная во всем Сасахаарском хребте. Кроме птиц и нескольких заблудившихся животных, только мы вдвоем, и то случайно, остались ее жителями, когда она превратилась в остров. Одиночество не столько было нам страшно, сколько обеспокоивал нас совершенный недостаток пищи. Первые мучения голода утолили мы листьями мелкого кустарника, росшего в одной трещине, и опять были довольны собою, довольны друг другом — даже почти довольны нашею судьбою. Надежда последними своими лучами еще раз озарила наши сердца. В дарованном нам темном и пустынном уголке жизни мы с радостью увидели светлую частицу будущности, рдеющую бледным огнем древесной гнили, и при этом обманчивом свете пытались еще чертить обширные планы счастия — одного предоставленного нам счастия — умереть вместе!
Объев все листья найденного нами кустарника, мы отправились искать приюта в новом нашем отечестве и не замедлили познакомиться, по-видимому, с единственною нашею соотечественницею — гиеною. Дело само по себе было ясно: или она нас, или мы ее должны были пожрать непременно. Мой кинжал решил неравную борьбу в нашу пользу: я погрузил его в разинутую пасть гиены, когда она бросилась мне на грудь, и хищный зверь сделался нашею добычею. С каким удовольствием после кустарных листьев ели мы вязкое и вонючее его мясо! Мы кормились им восемь дней и находили, что с любовью в сердце сладка и сырая гиена.
Отыскав почти у самой вершины горы большую, удобную пещеру, ту самую, на стенах которой черчу теперь эти иероглифы, мы избрали ее нашим жилищем. Дожди с сильным ново-южным ветром продолжались без умолку, и вода все еще поднималась, всякий день поглощая по нескольку горных вершин, так что на шестое утро из всего архипелага оставалось не более пяти островов, значительно уменьшенных в своем объеме. На седьмой день ветер переменился и подул с нового севера, прежнего запада нашего. Спустя несколько часов все море покрылось бесчисленным множеством волнуемых на поверхности воды странного вида предметов, темных, продолговатых, круглых, походивших издали на короткие бревна черного дерева. Любопытство заставило нас выйти из пещеры, чтоб приглядеться к этой плавающей туче. К крайнему изумлению, в этих бревнах узнали мы нашу блистательную армию, ходившую войною на негров, и черную нагую рать нашего врага, обе заодно поднятые на волны, вероятно, во время сражения. Море выбросило на наш берег несколько длинных пик, бывших в употреблении у негров (Новой Земли). Я взял одну из них и притащил к себе прекрасный плоский ящик, плававший подле самой горы. Разломав его о скалу, мы нашли в нем только высокопарное слово, сочиненное накануне битвы для воспламенения храбрости воинов. Мы бросили высокопарное слово в море. Меж тем ветер подул с другой стороны, и обе армии, переменив черту движения, понеслись на восток.
Наконец последний остров потонул в море, и мы догрызали последнюю кость гиены. Одна лишь нами обитаемая вершина еще торчала из вздутых пучин. Итак, мы вдвоем остались последними жителями стран, завоеванных океаном у человека!.. Но берег моря уже был в пятидесяти саженях от нашей пещеры, и мы хладнокровно рассчитывали, сколько часов еще остается нам, законным наследникам прав нашего рода, господствовать над мятежною природою. Признаюсь…………………………………………………………………………….”

СТЕНА IV

1. По правую сторону входа 

“…потоп наскучил мне ужасно. Сидя голодные в пещере, от нечего делать мы начали ссориться. Я доказывал Саяне, что она меня не любит и никогда не любила; она упрекала меня в ревности, недоверчивости, грубости и многих других уголовных в супружестве преступлениях. Я молил Солнце и Луну, чтоб это скорее чем-нибудь да кончилось…
…увидели мы заглядывающую в отверстие пещеры длинную, безобразную змеиную голову, вертящуюся на весьма высокой и прямой, как пень, шее. Она держала в пасти человеческий труп и с любопытством смотрела на нас большими, в пядень, глазами, в которых сверкал страшный зеленый огонь. Мы вдруг перестали ссориться. Саяна спряталась в угол; я вскочил на ноги, схватил пику и приготовился к защите. Но голова скрылась за камнями, накопленными у входа в пещеру. Мы ободрились, подошли к отверстию и с ужасом открыли пробирающегося к нам огромного плезиосаура длиною по крайней мере шагов в тридцать, на четырех чрезвычайно высоких ногах, с коротким, но толстым хвостом и двумя большими кожаными крыльями, стоящими в виде двух треугольных парусов на покрытой плотною чешуею спине. Грозное чудовище, без сомнения, выгнанное водою из своего жилища, находившегося где-нибудь на той же горе, уронив труп из пасти, карабкалось по шатким камням с очевидным намерением завладеть нашим убежищем и нас самих принести в жертву своей лютости. Я почувствовал невозможность сопротивляться ему оружием; но тяжелые, неповоротливые его движения по съеженной набросанными скалами и почти отвесной поверхности внушили мне другое средство к отпору. При пособии Саяны я обрушил на него большой камень, лежавший весьма непрочно на пороге пещеры. Столкнутая с места глыба увлекла за собою множество других камней под ноги плезиосауру, и опрокинутый ими дракон скатился вместе с ними в море.
Мы нежно поцеловались с Саяною, поздравляя друг друга с избавлением от такой опасности, и снова были хорошими приятелями; мы даже произнесли торжественный обет никогда более не ссориться.
Освободясь от незваного гостя, мы подошли к трупу, который он у нас оставил в память своего посещения.
Представьте себе наше изумление: мы узнали в этом трупе почтеннейшего Шимшика! Он, видно, погиб очень недавно, ибо ело его было еще совершенно свежо. Сказав несколько сострадательных слов об его кончине, мы решились — голод рвал наши внутренности — мы решились его съесть. Я взял астронома за ногу и втащил его в пещеру.
Этот человек нарочно был создан для моего несчастия!.. Едва приступил я к осмотру худой его туши, как вдруг мы вспомнили о приключении под кроватью, где он, наблюдая затмение, расстроил первые порывы нашего счастия, и опять рассорились. Саяна воспользовалась этим предлогом, чтоб поразить меня упреками. Ей нужен был только предлог, ибо она уже скучала со мною. Одиночество всегда было для нее убийственно, и потоп казался бы ей очень-очень милым, очень веселым, если б могла она утонуть в хорошем обществе, в блистательном кругу угодников ее пола, которые вежливо подали б ей руку в желтой перчатке, чтоб ловче соскочить в бездну. Я проникал насквозь ее мысли и желания и насказал ей кучу жестких истин, от которых она упала в обморок. Какой характер!.. Мучить меня капризами даже во время потопа!.. Как будто не довольно перенес я от предпотопных капризов!.. А всему этому причиною этот проклятый Шимшик, который и по смерти не дает мне покоя!.. С досады, с гнева, бешенства, отчаяния я схватил крошечного астронома за ноги и швырнул им в море. Пропади ты, несчастный педант!.. Лучше умереть с голоду, чем портить себе желудок худою школярщиною, просяклою чернильными спорами.
Я пытался однако ж доставить моей подруге облегчение, но она отринула все мои услуги. Пришед в себя, она плакала и не говорила со мною. Я поклялся вперед не мешать ее горести. Мы поворотились друг к другу спиною и так провели двое суток. Приятный образ провождения времени в виду довершающегося потопа!.. Между тем голод повергал меня в исступление: я кусал самого себя.
— Саяна!.. — вскричал я, срываясь с камня, на котором сидел, погруженный в печальной думе. — Саяна!.. Посмотри! Вода уже потопила вход в пещеру.
Она оборотилась к отверстию и смотрела бесчувственными, окаменелыми глазами.
— Видишь ли эту воду, Саяна?.. — примолвил я, протягивая к ней руку. — То наш гроб!..
Она все еще смотрела, страшно, неподвижно, молча и как будто ничего не видя.
— Ты не отвечаешь, Саяна?..
Она закричала сумасшедшим голосом, бросилась в мои объятия и сильно, сильно прижала меня к своей груди. Это судорожное пожатие продолжалось несколько минут и ослабело одним разом. Голова ее упала взничь на мою руку; я с умилением погрузил взор свой в ее глаза и долго не сводил его с них. Я видел внутри ее томные движения некогда пылкой страсти самолюбия; видел сквозь сухое стекло глаз несчастной, как в душе ее, подобно волшебным теням на полотне, проходили туманные образы всех по порядку прежних ее обожателей. Вдруг мне показалось, будто в том числе промелькнул и мой образ. Слезы прыснули у меня дождем: несколько из них упало на ее уста, и она с жадностью проглотила их, чтоб утолить свой голод. Бедная Саяна!.. Я спаял мои уста с ее устами искренним, сердечным поцелуем и несколько времени оставался без памяти в этом положении. Когда я их отторгнул, она была уже холодна, как мрамор… Она уже не существовала!
Я рыдал целый день над ее трупом. Несчастная Саяна!.. Кто препятствовал тебе умереть счастливою на лоне истинной любви?.. Ты не знала этой нежной, роскошной страсти!.. Нет, ты ее не знала и родилась женщиною только из тщеславия!..
Я, однако же, и тогда еще обожал ее, как в то время, когда произносили мы первую клятву любить друг друга до гробовой доски. Я осыпал тело ее страстными поцелуями… Вдруг почувствовал я в себе жгучий припадок голода и в остервенении запустил алчные зубы в белое, мягкое тело, которое осыпал поцелуями… Но я опомнился и с ужасом отскочил к стене…

2. По левую сторону входа 

Вода остановилась на одной точке и выше не поднимается. Я съел кокетку! ……………………………….
…………………………………………………………………………………………………….……………………
15 числа шестой луны. Вода значительно упала. Несколько горных вершин опять появилось из моря в виде островков .……………………………………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
19 числа. Море при ново-северном ветре вчера покрылось частыми льдинами ……………………………
…………………………………………………………………………………………………………………
2б числа. Сегодня окончил я вырезывать кинжалом на стенах этой пещеры историю моих похождений …
………………………………………………………………………………………………………………………………
28 числа. Кругом образуются ледяные горы ……………………………………………………………………
………………………………………………
30 числа. Стужа усиливается ……………………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………………
Постскрипт. Я мерзну, умира… …………….……….……..……………………………………………………
…………………………………………………”
Этими словами прекращается длинная иероглифическая надпись знаменитой пещеры, именуемой Писанною Комнатою, и мы тем кончили наш перевод. Мы трудились над ним шесть дней с утра до вечера, израсходовали пуд свечей и две дести бумаги, выкурили и вынюхали пропасть табаку, измучились, устали, чуть не захворали; но наконец кончили. Я соскочил с лесов, доктор встал из-за столика, и мы сошлись на середине пещеры. Он держал в руках два окаменелые человеческие ребра и звонил в них в знак радости, говоря:
— Знаете ли, барон, что мы совершили великий, удивительный подвиг? Мы теперь бессмертны и можем умереть хоть сегодня. Вот и кости предпотопной четы… Эта кость женина: в том нет ни малейшего сомнения. Посмотрите, как она звонка, когда ударишь в нее мужниною костью!..
Почтенный Шпурцманн был в беспредельном восхищении от костей, от пещеры, от надписи и ее перевода. Я одушевлялся тем же чувством, соображая вообще необыкновенную важность открытий, которые судьба позволила нам сделать в самой отдаленной и весьма редко приступной стране Севера; но не совсем был доволен слогом перевода. Я намекнул о необходимости исправить его общими силами в Якутске по правилам риторики профессора Толмачева и подсыпать в него несколько пудов предпотопных местоимений “сей” и “оный”, без которых у нас нет ни счастия, ни крючка, ни изящной прозы.
— Сохрани Бог! — воскликнул доктор. — Не надобно переменять ни одной буквы. Это слог настоящий иероглифический, подлинно египетский.
— По крайней мере, позвольте прибавить десяток ископаемых, окаменелых прилагательных “вышеупомянутый”, “реченный” и так далее: они удивительно облагораживают рассказ и делают его достойным уст думного дьяка.
Шпурцманн и на то не согласился.
Я принужден был дать ему слово, что без его ведома не коснусь пером ни одной строки этого перевода.
— Но что вы думаете о самом содержании надписи? — спросил я.
— Я думаю, — отвечал он важно, — что оно драгоценно для науки, для всего просвещенного света. Оно объясняет и доказывает множество любопытных и поныне не решенных вопросов. Во-первых, имеете вы в нем верное, ясное, подлинное, доселе единственное наставление о том, что происходит в потоп, как должно производить его и чего избегать в подобном случае. Теперь мы с вами знаем, что нет ничего опаснее…
— Как жениться перед самым потопом! — подхватил я.
— Нет! — сказал доктор. — Как быть влюбленным в пред-потопную, или ископаемую, жену, uxor fossilis, seu antediluviana. Это удивительный род женщин!.. Какие неслыханные кокетки!.. Признаюсь вам, что по возвращении в Германию я имел намерение жениться на одной молодой, прекрасной девице, которую давно люблю; но теперь — сохрани, Господи! — и думать о том не стану.
— Чего же вы боитесь? — возразил я. — Нынешние жены совсем не похожи на предпотопных.
— Как чего я боюсь?.. — вскричал он. — А если, женившись, я буду влюблен в свою жену и вдруг комета упадет на Землю и произойдет потоп?.. Ведь тогда моя жена, как бы она добродетельна ни была, по необходимости сделается предпотопною?
— Правда! — сказал я, улыбаясь. — Моя проницательность не простиралась так далеко, и я вовсе не предусматривал подобного случая.
— А, любезный барон!.. — промолвил мой товарищ. — Ученый человек, то есть ученый муж, должен все предусматривать и всего бояться. Зная зоологию и сравнительную анатомию, я в полной мере постигаю несчастное положение сочинителя этой надписи. Известно, что до потопа все, что существовало на свете, было вдвое, втрое, вдесятеро огромнее нынешнего; на земле водились животные, именно мегатерионы, которых одно ребро было толще и длиннее мачты, что на нашем судне. Возьмите же мегатерионово ребро за основание и представьте себе все прочее в природе по этой пропорции: тогда увидите, какие страшные, колоссальные, исполинские долженствовали быть предпотопные капризы и предпотопные неверности и… и… и все предпотопное. Но возвратимся к надписи. Во-вторых, эта надпись подтверждает вполне и самым блистательным образом все ныне принятые теории о великих переворотах земного шара. В-третьих, она ясно оказывает, что египетская образованность есть самая древнейшая в мире и некогда распространялась по всей почти земле, особенности же процветала в Сибири; что многие науки, как астрономия, химия, физика и так далее — уже тогда, то есть потопа, находились в здешних странах на степени совершенства; что предпотопные, или ископаемые, люди были очень умны и учены, но большие плуты, и прочее, и прочее. Все это удивительно как объясняется содержанием этой надписи. Но я не утаю от вас, барон, одного сомнения, которое…
— Какого сомнения? — спросил я с беспокойством, полагая, что он сомневается в основательности моих иероглифических познаний.
— Того, что это не есть описание всеобщего потопа.
— О! В этом я совершенно согласен с вами.
— Это, по моему мнению, только история одного из частных потопов, которых, как известно, было несколько в разных частях света.
— И я так думаю.
— Словом, это история сибирского домашнего потопа.
— И я так думаю.
— За всем тем, это необыкновенная история!..
— И я так думаю.
Мы приказали промышленникам тотчас убирать леса и кости и готовиться к немедленному отплытию в море, ибо у нас все уже было объяснено, решено и кончено.
Чтоб не оставить Медвежьего острова без приятного в будущем времени воспоминания, я велел еще принести в пещеру две последние бутылки шампанского, купленного мною в Якутске, и мы распили их вдвоем в Писанной Комнате.
Первый тост был единогласно условлен нами в честь ученых путешествий, которым род человеческий обязан столь многими полезными открытиями. Затем пошли другие.
— Теперь выпьем за здоровье ученой, доброй и трудолюбивой Германии, — сказал я моему товарищу, наливая вторую рюмку.
— Ну а теперь за здоровье великой, могущественной, гостеприимной России, — сказал мне вежливый товарищ, опять прибегая к бутылке.
— Да здравствуют потопы! — воскликнул я.
— Да здравствуют иероглифы! — воскликнул доктор.
— Да процветают сравнительная анатомия и все умные теории! — вскричал я.
— Да процветают все ученые исследователи, Медвежий остров и белые медведи! — вскричал доктор.
— Многая лета мегалосаурам, мегалониксам, мегалотерионам, всем мегалоскотам и мегаложивотным!! — возопил я при осьмой рюмке.
— Всем рыжим мамонтам, мастодонтам, переводчикам и египтологам многая лета!! — возопил полупьяный натуралист при девятой.
— Виват, Шабахубосаар!!! — заревели мы оба вместе.
— Виват, прекрасная Саяна!!!
— Ура, предпотопные кокетки!!!
— Ура, Шимшик!.. Ископаемой философии доктор, ура!.. ура!!!
Мы поставили порожние бутылки и рюмки посреди пещеры и отправились на берег. Я сполз с горы кое-как, без чужой помощи; Шпурцманна промышленники принесли вместе с шестами. Ученое путешествие совершилось по всем правилам.
Мы горели нетерпением как можно скорее прибыть в Европу с нашею надписью, чтоб наслаждаться изумлением ученого света и читать выспренные похвалы нам во всех журналах; но, по несчастию, сильный противный ветер препятствовал выйти из бухты, и мы пробыли в ней еще трое суток, скучая смертельно без дела и без шампанского. На четвертое утро увидели мы судно, плывущее к нам по направлению от Малого острова.
— Не Иван ли Антонович это? — воскликнули мы оба в один голос. — Уж наверное, он! Какой он любезный!..
— Вот было бы приятно повидаться с ним в этом месте, на поприще наших бессмертных открытий. Не правда ли, доктор?
— Ja wohl!10 Мы могли бы сообщить ему много полезных для него сведений.
Около полудня судно вошло в бухту. В самом деле это был он — Иван Антонович Страбинских с своею пробирною иглою. Как хозяева острова в отсутствие белых медведей мы встретили его завтраком на берегу.
Выпив две предварительных рюмки водки и закусив хлебом, обмакнутым в самом источнике соли — солонке, он спросил нас, довольны ли мы нашею экспедициею на Медвежий остров?
— О! Как нельзя более! — воскликнул мой товарищ, Шпурцманн. — Мы собрали обильную жатву самых новых и важных для наук фактов. А вы, Иван Антонович, что хорошего сделали в устье Лены?
— Я исполнил мое поручение, — отвечал он скромно, — и надеюсь, что мое благосклонное начальство уважит мои труды. Я обозрел почти всю страну и нашел следы золотого песку…
— Я знал еще до прибытия вашего сюда, что вы нашли гам золотоносный песок, — сказал доктор с торжественною улыбкою.
— Как же вы могли знать это? — спросил Иван Антонович.
— Уж это мне известно! — примолвил доктор. — Поищите-ка хорошенько, и вы найдете там еще алмазы, яхонты, изумруды и многие другие диковинки. Я не только знаю, что там есть эти камни и золотой песок, но даже могу сказать вам с достоверностью, кто их положил туда и в котором году.
— Ради Бога, скажите мне это! — вскричал Иван Антонович с крайним любопытством. — Я сию минуту пошлю рапорт о том по команде.
— Извольте! Их навалила туда комета при своем обрушении, — важно объявил мой приятель.
— Комета-с?.. — возразил изумленный обербергпробирмейстер 7-го класса. — Какая комета?
— Да, да! Комета! — подтвердил он. — Комета, упавшая на Землю с своим ядром и атмосферою в 11879 году, в 17-й день пятой луны, в пятом часу пополудни.
— В 11879 году, изволите вы говорить?.. — примолвил чиновник, выпучив огромные глаза. — Какой это эры? Сиречь, по какому летосчислению?
— Это было еще до потопа, — сказал равнодушно доктор, — эры барабинской.
— Эры барабинской! — повторил Иван Антонович в совершенном смятении от такого града ученых фактов. — Да!.. Знаю!.. Это у нас в Сибири называется Барабинскою степью.
Мы захохотали. Торжествующий немецкий Gelehrter, сжалясь над невежеством почтенного сибиряка, объяснил ему с благосклонною учтивостью, что нынешняя Барабинская степь, в которой живут буряты и тунгусы, есть, по всей вероятности, только остаток славной, богатой, просвещенной предпотопной империи, называвшейся Барабиею, где люди ездили на мамонтах и мастодонтах, кушали котлеты из аноплотериумов, сосиски из антракотерионов, жаркое из лофиодонтов с солеными бананами вместо огурцов и жили по пятисот лет и более. Иван Антонович не мог отвечать на то ни слова и выпил еще раз водки.
— Знаете ли, любезный Иван Антонович, — присовокупил Шпурцманн, лукаво посматривая на меня, — что некогда в якутской области по всем канцеляриям писали египетскими иероглифами так же ловко и бойко, как теперь гражданскою грамотою? Вы ничего о том не слыхали?..
— Не случалось! — сказал чиновник.
— А мы нашли египетские иероглифы даже на этом острову, — продолжал он. — Все стены Писанной Комнаты покрыты ими сверху донизу. Вы не верите?..
— Верю.
— Не угодно ли вам пойти с нами в пещеру полюбоваться на наши прекрасные открытия?
— С удовольствием.
— Вы, верно, никогда не видали египетских иероглифов!..
— Как-то не приводилось их видеть.
— Ну так теперь приведется, и вы удостоверитесь собственными глазами в их существовании в северных странах Сибири.
Мы встали и начали сбираться в поход.
— Иван Антонович! — воскликнули мы еще оба в одно слово, подтрунивая над его недоверчивостью. — Не забудьте, ради Бога, вашего оселка и пробирной иглы!..
— Они у меня всегда с собою, в кармане, — примолвил он спокойно.
Мы пошли.
Прибыв в пещеру, мы вдвоем остановились на средине ее и пустили его одного осматривать стены. Он обошел всю комнату, придвинул нос к каждой стене, привздернул голову вверх и обозрел со вниканием свод и опять принялся за стены. Мы читали в его лице изумление, соединенное с какою-то минералогическою радостью, и толкали друг друга, с коварным удовольствием наслаждаясь его впечатлениями. Он поправил свечу в фонаре и еще раз обошел кругом комнаты. Мы все молчали.
— Да!.. Это очень любопытно!.. — воскликнул наконец почтенный обербергпробирмейстер, колупая пальцем в стене. — Но где же иероглифы?..
— Как где иероглифы?.. — возразили мы с доктором. — Неужели вы их не видите?.. Вот они!.. Вот!.. И вот!.. Все стены исчерчены ими.
— Будто это иероглифы!! — сказал протяжным голосом удивленный Иван Антонович. — Это кристаллизация сталагмита, называемого у нас, по минералогии, “глифическим”, или “живописным”.
— Что?.. Как?.. Сталагмит?.. — вскричали мы с жаром. — Это невозможно!..
— Могу вас уверить, — примолвил он хладнокровно, — что это сталагмит, и сталагмит очень редкий. Он находится только в странах, приближенных к полюсу, и первоначально был открыт в одной пещере на острове Гренландия. Потом нашли его в пещерах Калифорнии. Действием сильного холода, обыкеновенно сопровождающего его кристаллизацию, он рисуется о стенам пещер разными странными узорами, являющими подобие крестов, треугольников, полукружий, шаров, линий, звезд, зигзагов и других фантастических фигур, в числе которых при небольшом пособии воображения можно даже отличить довольно естественные представления многих предметов домашней утвари, цветов, растений, птиц и животных. В этом состоянии, по словам Гайленда, он действительно напоминает собою египетские иероглифы и потому именно получил от минералогов прозвание “глифического”, или “живописного”. В Гренландии долго почитали его за рунические надписи, а в Калифорнии туземцы и теперь уверены, что в узорах этого минерала заключаются таинственные заветы их богов. Гилль, путешествовавший в Северной Америке, срисовал целую стену одной пещеры, покрытой узорчатою кристаллизациею сталагмита, чтоб дать читателям понятие об этой удивительной игре природы. Я покажу вам его сочинение, и вы сами убедитесь, что это не что иное, как сталагмит, особенный род капельника, замеченного путешественниками в известной пещере острова Пароса и в египетских гротах Самун. Кристаллизация полярных снегов представляет еще удивительнейшее явление в рассуждении разнообразности фигур и непостижимого искусства их рисунка…
Мы были разражены в прах этим нечаянным извержением каменной учености горного чиновника. Мой приятель Шпурцманн слушал его в настоящем остолбенении; и когда Иван Антонович кончил свою жестокую диссертацию, он только произнес длинное, в пол-аршина: Ja!!!11 Я стал насвистывать мою любимую арию Чем тебя я огорчила?.. 
Обербергпробирмейстер 7-го класса немедленно вынул из кармана свои инструменты и начал ломать наши иероглифы, говоря, что ему очень приятно найти здесь этот негодный, изменнический, бессовестный минерал, ибо у нас в России, даже в Петербурге, доселе не было никаких образцов сталагмита живописного, за присылку которых он, несомненно, получит по команде лестную благодарность. Во время этой работы мы с доктором философии Шпурцманном, оба разочарованные очень неприятным образом, стояли в двух противоположных концах пещеры и страшно смотрели в глаза друг другу, не смея взаимно сближаться, чтобы в первом порыве гнева, негодования, досады по неосторожности не проглотить один другого.
— Барон?.. — сказал он.
— Что такое?.. — сказал я.
— Как же вы переводили эти иероглифы?
— Я переводил их по Шампольону: всякий иероглиф есть или буква, или метафорическая фигура, или ни фигура, ни буква, а простое украшение почерка. Ежели смысл не выходит по буквам, то…
— И слушать не хочу такой теории чтения!.. — воскликнул натуралист. — Это насмешка над здравым смыслом. Вы меня обманули!
— Милостивый государь! Не говорите мне этого. Напротив, вы меня обманули. Кто из нас первый сказал, что это иероглифы?.. Кто состряпал теорию для объяснения того, каким образом египетские иероглифы зашли на Медвежий остров?.. По милости вашей я даром просидел шесть дней на лесах, потерял время и труд, перевел с таким тщанием то, что не стоило даже внимания…
— Я сказал, что это иероглифы потому, что вы вскружили мне голову своим Шампольоном, — возразил доктор.
— А я увидел в них полную историю потопа потому, что вы вскружили мне голову своими теориями о великих переворотах земного шара, — возразил я.
— Но желал бы я знать, — примолвил он, — каким образом вывели вы смысл, переводя простую игру природы!
На что естественным образом отвечал я доктору:
— Не моя же вина, ежели природа играет так, что из ее глупых шуток выходит по грамматике Шампольона очень порядочный смысл!
— Так и быть! — воскликнул доктор. — Но я скажу вам откровенно, что, когда вы диктовали мне свой перевод, я не верил ни одному вашему слову. Я тотчас приметил, что в вашей сказке кроется пропасть невероятностей, несообразностей…
— Однако ж вы восхищались ими, пока они подтверждали вашу теорию, — подхватил я.
— Я?.. — вскричал доктор. — Отнюдь нет!
— А кто прибавил к тексту моего перевода разные пояснения и выноски?.. — спросил я гневно. — Вы, милостивый государь мой, даже хотели предложить гофрата Шимшика в ископаемые почетные члены Геттингенского университета.
— Барон!.. Не угодно ли табачку!
— Я табаку не нюхаю.
— По крайней мере, отдайте мне ваш перевод: он писан весь моею рукою.
— Не отдам. Я его напечатаю, и с вашими примечаниями.
— Фуй, барон!.. — сказал Шпурцманн с неподражаемой важностью. — Подобного рода шутки не водятся между такими известными, как мы, учеными.
На другой день мы оставили Медвежий остров и возвратились в устье Лены, а оттуда в Якутск. Плавание наше было самое несчастливое: мы претерпели сильную бурю и все время бились с льдинами, покрывавшими море и Лену. Я отморозил себе нос.
Отделавшись от Шпурцманна, я поклялся не предпринимать более ученых путешествий.
1833 

Саке Комацу
Черная эмблема сакуры

Мелькнула человеческая тень. Он машинально спустил предохранитель, прицелился и затаил дыхание. Впереди тихо покачивался колос мисканта. Высокая пожелтелая трава зашуршала, заколыхалась, и оттуда высунулся крестьянин плутоватого вида с обмотанной грязным полотенцем головой и вязанкой хвороста за плечами.
Тогда он поднялся и шагнул навстречу старику, держа наготове карабин.
Старик в ужасе шарахнулся. Испуганное лицо на миг исказилось злобой, но тут же стало непроницаемым. Тот подошел вплотную.
— Жратва есть? — спросил он. — Я голоден!
Тусклыми, точно высушенная солнцем речная галька, глазами крестьянин смерил его с головы до ног. Под гноящимися веками снова вспыхнул злобный огонек.
Перед крестьянином стоял исхудалый мальчик в рваной, висевшей клочьями одежде. Его шею и тощие, как куриные лапки, руки покрывала чешуйчатая пыль.
— Ты чего карабином тычешь! — сердито пролаял старик. — Не японец я, что ли?
Парнишка опустил карабин дулом вниз, но на предохранитель не поставил.
— Ты где живешь? — спросил мальчик.
— Недалеко… за горкой, — ответил крестьянин.
— Мне жратва нужна! Сейчас поесть и на дорогу.
Лицо крестьянина снова нахмурилось. Он злился. Еще бы не злиться! Какой-то мальчишка ему угрожает, карабином в грудь тычет. Еще покрикивает. Героя из себя строит. Добро бы действительно солдат был, так не так уж обидно, стерпеть можно, а то сопляк какой-то!..
— Ты что, один или с дружками? — спросил крестьянин.
Мальчик покачал головой. Огляделся по сторонам.
— Один я. Меня в разведку послали. Вернулся. А наших всех перебили. А кто жив остался, видать, в горы подался.
— Всех поймали! — со злорадной усмешкой сказал старик. — Вон по той тропиночке спускались, задрав руки. Их лупили, подгоняли прикладами… даже раненых…
— Не может быть, чтобы всех… кто-нибудь уцелел.
— И ты зря прячешься… Все одно рано или поздно схватят.
Щелкнул затвор. Крестьянин прикусил язык и взглянул на мальчика затравленными, налитыми кровью, как у быка, глазами.
— В Синсю проберусь к нашим, — упрямо проговорил мальчик, поджав губы. — Там еще крепко держатся.
— В Синсю? — ехидно переспросил крестьянин. — А знаешь, сколько туда добираться? Все дороги охраняются.
— Ничего, без дорог, лесами, горами проберусь.
— Все одно сцапают, — тихо пробурчал старик и тут же, спохватившись, искоса взглянул на мальчика; потом добавил с осторожностью: — Сдавайся в плен… тебе же лучше будет.
Мальчик вскинул карабин.
Ну вот! Слова им не скажи — сразу на рожон лезут. Бешеные какие-то! Такому ничего не стоит пальнуть. И дают же им оружие в руки!
— Предатель! — прошипел парнишка сквозь зубы. — Из-за вас проиграли!
— При чем тут мы? — пробормотал старик и торопливо добавил: — И вы не виноваты… На их стороне сила. У них всего вдоволь. А у нас что? Ни одного самолета, ни одного…
— Это не поражение, — упрямо повторил мальчик. — Умереть в бою, не сдавшись врагу… Наши в Синсю будут держаться до конца!
— Тогда всех японцев перебьют.
— А что, по-твоему, лучше холуем быть, лишь бы в живых остаться? — Он говорил таким тоном, точно отчитывал первоклассника. — Даже ребята вроде меня сражаются в смертном бою. Эх ты!.. А еще взрослый!..
— Старуха у меня парализованная да дочка на шее, — ворчливо ответил крестьянин. — А вы-то что жрать будете, если крестьяне работать перестанут?
Но увидев, что мальчик снова приходит в ярость, старик повернулся и, сказав: “Пойдем!” — зашагал прочь.
Одинокий дом в долине. Тощая, с торчащими ребрами корова щиплет траву, на морде у нее выражение полного безразличия и покорности. Поля вдоль ущелья давно убраны, всюду, как великаны, высятся скирды рисовой соломы.
— А их нет? — подозрительно спросил мальчик.
Старик отрицательно покачал головой.
— Все до одного ушли… тут неподалеку… в соседней деревне, кажись, остался отряд…
Голос крестьянина заставил мальчика еще больше насторожиться. С этим старым пугалом надо держать ухо востро.
— Мать, это я! — крикнул крестьянин.
Вблизи дом казался большим. По двору бродили куры. Пахло перегноем и свежей соломой.
От одной мысли о яичнице рот переполнился слюной.
В доме кто-то заворочался. Старик вошел внутрь и с кем-то заговорил вполголоса. Парнишка разглядел уставившиеся на него выцветшие старческие глаза. Старик успокаивающе говорил: “Ничего, обойдется”, а старуха требовала гнать оборвыша в шею.
Он сел, вытер пот. Еле сдерживался, чтоб не уснуть. Сон одолевал его.
— Сейчас приготовлю поесть, — сказал старик приветливым голосом. Он прошел в кухню, неслышно ступая по земляному полу. — Дочери дома нет, я дам тебе пока холодного рису.
— Ладно, все равно.
Урчало даже в горле. Шутка ли сказать: вторые сутки ничего в рот не брал. Так и спятить недолго.
— Замори покамест червячка, а к вечеру курочку зарежем. Переночуешь у нас, утречком уйдешь себе…
— Оставь! Ни к чему это, — сказал мальчик, недоверчиво вслушиваясь в елейный голос старика. — Съем рис и на дорогу возьму немного. Курицу резать жалко!
— Чего ее жалеть. Старенькая. А то еще им достанется.
— “Им” достанется не за так, а в обмен на что-нибудь.
Старик расхаживал по кухне и сладко ворковал:
— Ты наедайся, наедайся, а то до Синсю не доберешься.
Рисовая каша, тушеные овощи, яйца, вяленая рыба.
Он знал, много есть опасно — расстроится желудок, так и умереть недолго, но остановиться не мог. Он отхлебнул зеленого чая, с трудом подавив в себе желание есть еще, набить желудок до отказа. Голод в нем сидел, как бес. Проклятый червь скребся не только в кишках, но и во всем теле, до кончиков пальцев.
Послышались шаги. Мальчик машинально схватил карабин. Старик глянул искоса и процедил: “Это дочка моя!”. Потом вышел во двор. Не выпуская из рук карабина, мальчик подкрался к окну. Со двора доносился женский голос и торопливый глухой голос старика. Говорили на местном диалекте. Казалось, о чем-то спорили.
Вдруг на миг к окну прижалось плоское женское лицо и тут же исчезло. Легкие удаляющиеся шаги затихли за домом. Тяжелой поступью в комнату вошел старик, насупленный, мрачный, но, встретившись глазами с мальчиком, деланно улыбнулся.
— Не слушает дочка отца… Да ты ложись, ложись, поспи…
Даже из упрямства не было сил держать глаза открытыми. Желудок отяжелел, усталость сковала ноги, руки.
— Поспи, а я пока баньку приготовлю.
— Какую еще баньку? — нахмурился мальчик.
— Помыться тебе надо, смотри, какой потный, грязный.
— Ничего не надо. Понял?
Веки слипались сами собой. Последним усилием воли он крепко сжал одной рукой карабин, другой — пистолет и заснул тяжелым свинцовым сном там, где сидел.
Проснулся от боли в животе: это было возмездие за обжорство. Солнце зашло, в полумраке комнаты при свете угасающего дня виднелись очертания предметов. В кухне — никого, в комнате — темнота. Мальчик окликнул старика, хотел спросить, где уборная. Никто не отозвался, только в глубине комнаты заворочалась парализованная старуха.
Мальчик, взяв карабин, поплелся во двор. Обогнул дом. В глубине заднего двора нашел отхожее место. Пронесло страшно.
“Если старик к ужину зарежет курицу, все равно буду есть. Подумаешь, понос! Идти, правда, будет нелегко, но ничего, от курятины не умирают. Куда же делся этот старик?”
Мальчик вышел. Вдали слышался гул. Не придав этому значения, мальчик обследовал дом с задней стороны. В пристройке горел свет. Проходя мимо, мальчик взглянул в окно. Мелькнуло что-то розовое и красное. Он задержал на минуту взгляд. На стене висели два платья: розовое и красное.
Сидевшая перед зеркалом девушка испуганно повернула голову. Сильно напудренное лицо, подведенные брови, накрашенные губы. Девушка смутилась, точно застигнутая врасплох, отвела взгляд. Она хотела улыбнуться, но при виде его сурового лица еще больше смешалась.
В углу комнаты стояла раскрытая коробка. А в ней аккуратно сложенные вещи: пачки сигарет, лимонная эссенция, печенье. Из довольствия врага.
— Вы… — Девушка запнулась, голос у нее был хрипловатый.
— Так вот кто сюда шляется! — прошипел парнишка.
Девушка, точно приняв какое-то решение, прервала его:
— Уходите! Сейчас же!!! Сегодня они не собирались приходить, но отец… мог…
Не докончив фразы, она прислушалась.
— Значит, ты любовница врага! — вырвалось у него.
Он был слишком молод, чтобы делать различие между мужчинами и женщинами. Его мать покончила с собой, перерезав горло. Сестра, скорее всего, погибла при бомбежке. Единственное исключение он делал для солдат, попавших в плен ранеными. Ведь с ним это могло случиться. Но женщина, позволившая врагу осквернить себя, ничего с собой не сделавшая после этого, не наложившая на себя руки… Он выхватил пистолет, сам не зная еще, решится ли на что-нибудь. Девушка побледнела, глядя, как он судорожно и бездумно ищет пальцем предохранитель. И вдруг она разразилась гневом:
— Дурак! — крикнула она.
Эта неожиданная вспышка заставила его отступить. Он дрожал от ярости, однако, натолкнувшись на ответную ярость, на секунду поколебался. На миг он сопоставил светлый образ матери, по его мнению, идеал женщины, с этой девкой, которая, точно взбесившаяся корова, обрушила на него свой гнев.
Вдруг послышался шум мотора. Парнишка испуганно оглянулся. Затарахтели выхлопы, заскрипели тормоза, и машина остановилась. Чужая, режущая слух речь смешалась с тяжелой поступью многих ног. Девушка одним прыжком очутилась в углу комнаты, схватила коробку с довольствием и сунула мальчику.
— На! Беги! — сказала она. — Леском можно пробраться в горы!
Он побежал. Сзади раздался крик. Мальчик обернулся: возле окна пристройки стоял старик, указывая рукой ему вслед, другой рукой старик держал за шиворот дочь и тряс ее. Прежде чем прожектор нащупал мальчика в темноте, он обернулся и разрядил пистолет. Девушка, словно мешок, осела рядом со стариком. Тут же ударила автоматная очередь. Мальчик спрыгнул в неглубокую ложбинку и пополз в сторону. Он сунул пистолет в кобуру и сдернул с плеча карабин. Сорвал гранату, подвешенную к плечу, зубами рванул предохранитель.
— Come out!12
В промежутках между очередями автомата орали чужие сытые глотки.
— Не уйдешь! Стой! Сопротивление бесполезно! Выходи!
Он знал английский настолько, чтобы разгадать значение слов, хотя у преподавателя в гимназии было скверное произношение. Не переставая ползти, мальчик на глаз измерил расстояние до солдата с прожектором. Расстроенный желудок выматывал силы. Улучив момент, когда прожектор направили в другую сторону, он размахнулся и швырнул гранату. В тот самый момент, когда прогремел взрыв, он спрыгнул с небольшого обрыва и бросился бежать к лесу у подножия горы. По ту сторону холма бешено застрекотали автоматы. Добежав до леса, он юркнул в бурьян. Перевел дыхание. В животе урчало, началась резь. Коробку с довольствием он где-то обронил. Голоса и выстрелы отдалились, воздух наполнился гудением насекомых.
…Ни одного утешительного сообщения. Ни на одном участке ничего не обнаружено.
— Участок 1805! — вызвал начальник департамента.
Из усилителя послышался неясный голос.
— Пока никаких новостей.
— Поторопитесь! — приказал начальник, стиснув зубы. — Надо спешить, пока не случилось беды. Трагедия может повториться!
— Есть спешить!
— Людей вам подбросить?
— Нет, обойдемся.
Голос умолк. Начальник нервно похрустел пальцами. Сумасшедший продолжает нагромождать одно преступление на другое. А они даже не знали, где он, этот бешеный.
Вдруг вспыхнул сигнальный огонек вызова. Начальник вскочил с места.
— Важное сообщение, начальник! — объявил голос.
Послышался нарастающий гул мотора. Парнишка уткнулся в траву. Здесь, в горах, она редкая, короткая — ничего не стоит заметить человека сверху. Он выпрямился и одним махом юркнул за выступ скалы. Из сырой расщелины выползла огромная сколопендра. Схватив ее двумя пальцами возле головы, парнишка размозжил ей голову камнем. Жаль, масла нет, из нее получилось бы отличное лекарство.
Над головой с диким ревом пронесся темно-зеленый самолет. До него было метров пятьдесят, не больше. Выхваляется, сволочь! На крыльях четко вырисовывались белые звезды, рыло тупое, точно лоснящийся жирный нос. Самолет сделал круг над вершиной и повернул обратно. Неужели засек?
Пролетая над вершиной, самолет накренился, вот-вот коснется скалы. Был виден летчик в желтом шлеме, он смотрел вниз, высунув за борт сияющее розовое лицо. Казалось, до него можно дотянуться. Руки крепче сжали карабин. У, гад! Пальнуть бы по нему! Но если промах, тогда конец! На голой горе нигде не укроешься. Вспомнилось, как обучали стрельбе из карабина по самолетам. Можно со смеху лопнуть!.. Целься в небо — ха! — точно по воробьям стрелять учили…
Самолет с авианосца педантично готовился сделать новый круг. Тонкий стройный корпус, уходящие назад, как у чайки, крылья — самолет класса “корсиа”. У изгиба крыла устрашающе чернело дуло двухдюймовой автоматической пушки, а под брюхом висела бомба килограммов на двести пятьдесят… Гад, гад, гад!.. Хоть бы один свой истребитель… Самолет, круто задрав нос и сверкнув ярким лезвием фюзеляжа, взмыл вверх, туда, где плыли перистые облака. Вдруг отчетливо донеслось пение птицы. Мальчик поднялся и сделал шагов сто к седловине вершины. В горле пересохло, кружилась голова. Стоял ясный, погожий день бабьего лета. Даже зло брало, какая тихая погода!
Достигнув вершины, мальчик присел па камень, вытер пот, сделал последний глоток из фляги. Болел живот, все еще несло. Интересно, сколько осталось до Синсю? Мальчик сдвинул брови, прикинул в уме. Он случайно взглянул за седловину, перед глазами блеснуло море. Откуда море? Верно, озеро?
Нет. Все-таки море; чуть ниже горизонта скользил черный длинный силуэт — авианосец!
Разумеется, вражеский. Все японские военные корабли, и “Акаги”, и “Танкаку”, и “Секаку”, и “Синано”, давно пущены на дно. У островов японского архипелага не осталось и следа от боевых кораблей императорского военно-морского флота, некогда приводившего в трепет весь мир. Ходили слухи, что несколько покалеченных легких крейсеров скрывается в Японском море, но их тоже потопят — это вопрос времени.
Что за чушь! Откуда здесь море?.. Неужели он сбился с дороги? После того как его чуть не накрыли в доме крестьянина, он шел только с наступлением темноты. Ночи стояли безлунные, ориентироваться приходилось по звездам, но какой они ориентир в горах: он постоянно сбивался с пути. Горы тянутся на восток, значит, море на юге. Что же это за море? Придется поискать какое-нибудь человеческое жилье и узнать. Пожалуй, на этот раз лучше припрятать карабин и прикинуться бездомным сиротой. Обидно все-таки! Прятаться в своей собственной стране! На петлицах его формы еще имеются черные эбонитовые знаки отличия — цветок сакуры. А это значит, что он боец императорского отряда обороны. Он потрогал значок рукой и посмотрел на небо.
Стояла осень. В воздухе носились паутинки. Кончался октябрь. Еще месяц, и все покроется инеем. До этого необходимо добраться до Синсю. Это самая гористая местность Японии. Там еще сражаются десять дивизий. Главная ставка уже давно перенесена туда, в город Нагано, и его величество там.
— Все равно доберусь! — сказал мальчик вслух.
Слова тут же унесло ветром. Вдруг его охватило чувство дикого одиночества. Желтые соломенные лучи солнца, горные массивы, расцвеченные багряными кленами. И уходящая в бесконечную даль горная цепь с поблескивающим в проемах морем. И он один, сбившийся с пути, голодный, измученный, между небом и землей, на вершине какой-то безымянной горы, открытый солнцу и ветру.
— Обнаружен! — кричал начальник департамента в трубку всем членам поисковой группы, рассеянным по разным участкам. — Всем бригадам, начиная от бригады DZ и до бригады MU включительно, переправиться на участок LSTU-3506! Остальным бригадам оставаться на местах и продолжать поиски. Как только все бригады, от DZ до MU, прибудут на место, установить взаимную связь и объявить осадное положение.
— Докладывает бригада QV… — раздался едва слышный голос. — Участок XV-6517 реагирует на сигналы.
— RW! Алло! RW! Окажите помощь QV! Повторяю, окажите содействие QV!
— Говорит RW, говорит RW! Вас понял!..
Итак, дело подвигается. В двух местах уже засекли. Интересно, есть ли еще где-нибудь? На участке LSTU обнаружили совсем случайно, благодаря сообщению внеучасткового сотрудника. Кто мог предположить!.. Значит, надо искать всюду… Этот психопат черт его знает что может натворить, если не обнаружить его самого.
— До сих пор никак не найдут! — уже вслух проговорил начальник.
Примерно 10 августа пронесся слух, что война проиграна. О применении нового смертоносного оружия — сверхмощной бомбы — слышали все. Об этом с осторожностью сообщалось в газетах. Говорилось, что такую же бомбу бросили в Хиросиме, но она не взорвалась и теперь изучается военным ведомством.
14 августа налета не было. Под палящими лучами солнца мальчики шли из общежития па завод, где производилось новое оружие. Ребята гордились, что участвуют в создании нового оружия, хотя ничего о нем не знали, кроме названия: человек-торпеда. К вечеру пошли слухи, что завтра в двенадцать часов ожидается важное сообщение и выступление по радио самого императора. Газеты подтвердили этот слух, и учитель с подобающей такому случаю торжественностью сообщил им об этом.
15 августа опять выдался жаркий день. Снова ни одного налета. Незадолго до двенадцати часов возле огромного станка в цехе собралась толпа: под станком находилось бомбоубежище, правда, не очень надежное. Радиоприемник трещал, ничего нельзя было разобрать.
В двенадцать часов две минуты голос диктора произнес:
— Назначенное на двенадцать часов выступление его императорского величества, — тут защелкали каблуки: все вытянулись по стойке “смирно”, — ввиду особых обстоятельств переносится на четырнадцать часов. Не отходите от приемников — сейчас будет передано важное сообщение.
Все ждали. Минуты три длилось молчание, потом в приемнике снова затрещало, и из него полились бравурные звуки “Песни ударного отряда”: “Врагов десяток тысяч я выведу из строя и жизнь отдам взамен”. Потом исполнили “Песню мобилизованных студентов” и “Марш победы”.
— Простите, что заставили напрасно ждать. Передача важного сообщения переносится на четырнадцать часов. Просим в четырнадцать часов включить радио.
Все взволновались. Работа не ладилась. О предстоящем сообщении высказывались самые противоречивые мнения. Учитель ходил по рядам, подгоняя мальчиков, но и это не помогало. Все вдруг поняли: работать бессмысленно. Это было страшнее всего. Сборочный цех разбомбили, токарный засыпало битым кирпичом. Правда, из литейного потоком шло литье, но в станочном не было станков: ни двенадцатифутовых токарных, ни фрезерных, ни револьверных, так что обрабатывали одну мелочь. Обработанные детали складывали прямо во дворе, ведь сборочного цеха больше не существовало.
Передачу перенесли с двух часов на три.
В три почему-то заиграли “Марш скорби”: “Выйдешь в море — трупы в волнах…”. Все растерялись. Перед тем как высочайший голос прозвучит в эфире, надлежало исполнять государственный “Кимигайо”.
— Простите за вынужденное ожидание. По особым обстоятельствам выступление его величества отменяется. Слушайте важное сообщение. Сегодня на рассвете во время экстренного заседания Тайного Совета в результате несчастного случая погибли и получили тяжелые ранения члены кабинета министров, старейшины: премьер-министр генерал Кантаро Судзуки…
Далее следовали имена погибших и раненых.
— Это конец! — тихо произнес кто-то.
Все обернулись. Сзади стоял призванный по трудмобилизации рабочий лет сорока, он был бледен.
Погибли министр военно-морского флота Йонай, министр двора Кидо, председатель Информационного бюро Ситамура и многие другие. Остальные были тяжело ранены.
— На заседании присутствовал его величество император, — продолжал диктор, — но благодаря милости небес высочайшая плоть не пострадала.
Все заволновались. Самые легкомысленные восторженно закричали “банзай”, человек десять подхватило, но без воодушевления. Потом голоса стихли.
— Полномочия премьер-министра временно взял на себя военный министр Анами. Сегодня ночью будет сформировано новое правительство… Через минуту вы услышите речи временного премьера генерала Анами, а также начальника Главного штаба военно-морских сил Тоета.
Премьер-министр Анами заговорил скорбным голосом. Священная родина богов непобедима, послужим ей, исполним свой великий сыновний долг, дадим решительный отпор врагу на нашей территории. Подданные, сплотитесь еще теснее, будьте готовы принять смерть у подножия трона высочайшей особы его величества.
Выступивший вслед за премьером Тоета сказал: для того чтобы дать врагу решительный бой, необходимы сплочение всех сил, мобилизация всех ресурсов. Все данные и расчеты свидетельствуют о неукоснительной и обязательной победе войск его величества.
По выступлениям можно было догадаться, что именно произошло. Неслучайно ведь остался невредимым военный министр. Неслучайно уцелел и император. Почти весь народ догадывался о причине происшедшего. Догадывался, о чем сказал бы в своей речи его величество. Народ, приученный не протестовать, как всегда, молчаливо принял новый кабинет министров. Народ запел “Реформа Сева”. Песня эта была в моде лет десять назад. Теперь ее вспомнили и запели. Ее можно было понять двояко: и как одобрение нового правительства и как осуждение его. И свыше был дан указ запретить петь эту песню. И все же нет-нет да кто-нибудь замурлычет ее в перерыве.
16 августа возобновились бомбежки. Массированные и длительные. Весь промышленный район приморья был полностью уничтожен, шесть крупнейших городов Японии, за исключением Киото, превратились в руины.
Работать было негде. Заводов не стало.
Ребят погнали строить укрепления на побережье. Тем временем Советская Армия ураганом пронеслась с севера на юг Маньчжурии и отрезала Квантунской армии путь к отступлению у маньчжуро-корейской границы. Через несколько дней из гимназистов сколотили особый отряд обороны империи, и началась муштра. Каждому хотелось, чтобы отряд назывался “Бяккотай”, но так назывался отряд юношей, выступивших за сегунат, против императора.13 И назвали его Отряд Черной Сакуры.
В отряд брали только добровольцев от пятнадцати до восемнадцати лет. Большей частью тут были пятнадцатилетние. Ведь им представлялась возможность принять участие в настоящей войне, с настоящим оружием.
— Иди! — решительно сказала ему мать. — Сын военного должен быть достоин имени отца.
В эвакуации они жили в чьем-то доме, на втором этаже. В полумраке комнаты на фоне домашнего алтаря лицо матери казалось особенно торжественным. Отец погиб на войне, не дослужившись даже до майорского чина, но зато мать была дочерью генерал-майора.
— Сын мой, за меня ты можешь быть спокоен.
Она достала меч, оставшийся после отца, изделие древних мастеров Сосю.
— В критическую минуту… я думаю, ты и без меня знаешь, как тебе следует поступить с собой.
В первом же ночном бою из восьмидесяти человек вернулись живыми семнадцать. Меч так и не пришлось ни разу вытащить из ножен: его разнесло в щепки осколками снаряда. На душе полегчало, словно с нее свалился камень. К тому же этот чертов меч уже давно не воспринимался как память об отце. Видимо, еще раньше в нем самом что-то умерло. Единственное, что осталось в душе, это нежелание свыкнуться с мыслью о поражении — думать об этом было слишком уж горько.
В начале сентября между полуостровом Сапума и южным побережьем Сикоку показались американские корабли. Значительно раньше, чем их ожидали. В “нихякутока”, в двести десятый день года, время, когда над Японией проносятся ураганы, уничтожающие посевы, на корабли противника налетели истребители-смертники. Однако под защитой превосходящих воздушных сил вражеские корабли спокойно отступили на запад, затем, когда опасность для них миновала, вернулись.
В середине сентября у города Теси появились другие корабли американцев, пришедшие с Гавайских островов. Они разделились на две группы: одна направилась в Токийский залив, другая — к берегам Идзу.
Ребята молча смотрели, как истребитель с иероглифами “као” на фюзеляже поднялся в воздух и исчез в южном направлении. Вероятно, в этой машине, словно специально предназначенной для самоубийства, их старший товарищ, уже безразличный ко всему, шел навстречу смерти. Всякий раз с появлением в воздухе этих самолетов-смертников с авианосца противника в небо взмывало звено истребителей. И на глазах мальчишек японский сигарообразный самолет, изрыгая рыжее пламя, накренялся и падал вниз. Прежде чем он врезался в воду, раздавался взрыв, поднимался высокий столб воды.
Иногда со стороны моря доносился далекий гул орудий, похожий на отдаленный гром.
— Должно быть, бомбардировка с кораблей, — произносил кто-нибудь в окопе.
Остальные молчали, сжавшись в комок.
Они были вооружены карабинами устаревшего образца да Двадцатью патронами. Окопы были защищены мешками с песком. Но останется ли что-нибудь от этих позиций? В какую кашу превратятся эти десять шестидюймовых гаубиц, пять восьмидюймовых полевых орудий да несколько станковых пулеметов и противотанковых ружей, если по ним шарахнут шестнадцатидюймовые корабельные орудия “Миссури” или “Айовы”?
Мальчишки сидели, сжавшись в комочек, не высказывая своих опасений. Говори не говори — ничего от этого не изменится. Они потеряли всякое представление о войне, о смерти, о возможных потерях, и не было у них сил представить себе все это. Знали одно: сегодня обед состоит из комочка риса с соевым жмыхом да двух ломтиков горькой редьки.
Тупо, равнодушно смотрели они, как на небесной глади поблескивали эскадрильи Б-29, направлявшиеся бомбить города. Забыв жару, усталость, голод, ребята упивались этой суровой и строгой красотой. Вдруг небо прорезала полоска белого дыма. Дым еще таял в небесной лазури, когда донесся глухой отдаленный треск и один бомбардировщик Б-29, перекувырнувшись в воздухе, стал падать. Началось сдержанное ликование. Кто-то сообщил, что это и есть ракетный снаряд “сюсуй”. Всем хотелось узнать о нем поподробней, но толком никто ничего не знал.
А как-то раз, когда над ними кружили вражеские самолеты с авианосца и мальчики, прижавшись к земле, сидели в замаскированном окопе, вдруг кто-то завопил:
— Самолет задом наперед летит!
Все посмотрели вверх. Самолет с уходящими далеко назад крыльями, с ярко-красным изображением солнечного диска на фюзеляже скользил в воздухе, почти касаясь земли. Долетев до моря, он круто взмыл вверх. Имея преимущество в скорости и маневренности, он в одиночку вступил в бой со звеном “граманов”. И тут же сбил двоих. На этот раз все завыли от восторга. Все в один голос повторяли одно слово: “Классически!”. Сбив две вражеские машины, этот невиданный самолет, словно поддразнивая врага, отказался преследовать остальные машины и исчез.
Некоторое время только и было разговоров, что о новом самолете. Каждый день ждали его появления в воздухе. Думали, вот-вот мелькнет его быстрая, стремительная тень. Но вместо этого пришли вести о флотилии неприятеля, продвигающейся на север к Суйдо.
Как всегда, эскадрилья шла под прикрытием истребителей. Возле Суйдо навстречу им поднялись два истребителя-смертника. Вероятно, тыловой аэродром был уже основательно разгромлен.
Все застыли в своих береговых укреплениях, когда вражеские корабли проходили мимо. Затаив дыхание, побледнев от страха, смотрели они на линкоры класса “Айова”, тяжелые крейсеры и суетливо вертевшиеся вокруг них эсминцы.
Кто же атакует вражеские корабли, какие самолеты — “сакурабана”, “татибана” или “кайтэн”? Но атаки не было: флотилия беспрепятственно прошла мимо и исчезла. Вскоре издалека донесся глухой грохот, к небу поднялось множество белых облачков. Корабли бомбардировали город О.
Когда вражеская флотилия на обратном пути проходила мимо, с холма по ней ударило орудие. Кто-то крикнул: “Идиоты! Что делают!”.
Вытянувшись в цепь, корабли развернулись бортом к берегу. От первого же залпа двух линкоров батарея умолкла. Корабли врага, точно забавляясь, повернулись другим бортом и ударили двумя перекрестными залпами: слева направо и справа налево. Снаряды легли где-то сзади, но от взрывной волны мальчишки оглохли и ослепли. Когда они подняли свои землисто-серые лица, флотилии и след простыл. Стояла гробовая тишина. Лишь слышно было, как кто-то, не то раненый, не то тронувшись от пережитого, заунывно плакал высоким детским голосом.
Не успели передохнуть, как был получен приказ выступать: километрах в пятидесяти на безлюдном побережье высадился вражеский десант и теперь находился в тридцати километрах от них.
Мальчик поднялся и стал спускаться по выступу седловины. Должна же где-то быть тропинка! Надо было найти человеческое жилье и набить желудок. Солнце клонилось к закату, но жара не унималась. Коснувшись ногой выступа скалы, парнишка случайно взглянул на свои башмаки и похолодел от ужаса: они вот-вот развалятся. Долго им не выдержать!
— Второй, третий, четвертый взводы, вперед!
— Третий взвод, в цепь!
На холмы, возвышавшиеся по обеим сторонам белеющего шоссе, втащили станковый пулемет и противотанковое орудие. Трясущимися руками спешно маскировались. Прорвав линию фронта, большой вражеский отряд пехоты продвинулся вперед и находился в двадцати километрах. Японский танковый батальон застрял где-то глубоко в тылу. Было неясно, зачем оказывать сопротивление противнику именно здесь, почему не отойти на более выгодные позиции, прикрывая отход артиллерией. Но так решило командование: дать бой именно здесь. Казалось, ими жертвовали, как пешками. У всех были бледные лица, воспаленные глаза. Но еще хуже пришлось ребятам из второго, третьего и четвертого взводов. Те должны были окопаться у самой обочины шоссе, чтобы встретить врага гранатами. И не только бросать гранаты, но и самим бросаться в обнимку с противотанковыми минами под вражеские танки. Тощие, изможденные гимназисты спускались по откосам холма, еле волоча ноги. С землистых, серых лиц градом струился пот. Что-то мягко шлепнулось: один из гимназистов упал, потеряв сознание. Командир взвода, старшеклассник, подбежал и ударил упавшего по лицу.
Какое счастье, что он не попал в эти подразделения: всего за два человека перед ним стоял последний, отобранный в это подразделение.
У обочины показалась тень.
— Не стрелять! — раздалась команда. — Свои!
Еле волоча ноги, приближался отряд. От пыли и грязи люди казались черными. Даже издали было видно, что они вконец измотаны. Двух раненых несли на спине. У одного из них голова была перевязана окровавленным бинтом. Вдруг из последнего ряда выскочил солдат и, выбежав вперед, истошно завопил:
— Танки!
Несколько человек бросились на него. Но солдат продолжал отчаянно вопить:
— Танки! Танки! Танки!
Издалека донесся нарастающий гул. Внезапно застрекотали кузнечики и тут же умолкли. Он прижал к плечу приклад ручного пулемета и вдруг почувствовал, как под штаниной вниз по ноге поползла теплая липкая жидкость.
— Докладывает группа FT. Цель запеленгована!
Долгожданная весть наконец пришла.
— FT! Алло! FT! Слушайте внимательно! Координаты цели сообщите в Главный штаб и по всем участкам.
— FT понял. Передаю координаты цели
Вскоре раздался свист вычислителей. Весь аппарат Главного штаба пришел в действие.
— Говорит Главный штаб. Бригадам от DZ до MU направиться в помощь FT. FT! FT! Вам посланы две боевые машины. Они в пути. Сообщите свое местонахождение в течение ближайших сорока минут. Бригадам из группы Е и G, находящимся вблизи от бригады FT, оказать содействие в установке переключателя. Остальным продолжать поиски на своих участках.
— DZ, MU поняли.
— FT понял. Разрешите выслать разведывательный отряд для проверки.
— Разрешаю. Высылайте, — сказал начальник. — Не забывайте докладывать обстановку. Переходите на прямую связь.
Хватаясь за стволы, мальчик спускался с крутого склона, поросшего криптомериями. Глазам открылась крохотная поляна с одинокой крышей. Мальчик лег на живот и огляделся по сторонам. Там, где кончался лес, виднелась скалистая площадка. Он пополз на животе к краю обрыва. Внизу показалось несколько домишек, между которыми, петляя, бежала дорога. Перед домишками стояли палатка и два грузовика. По дороге, поднимая клубы пыли, приближалась колонна грузовиков с пехотинцами и боеприпасами. Мальчик выждал, пока грузовики поравняются с  палаткой, и достал из вещевого мешка бинокль. Этот бинокль достался ему от студента, его начальника, когда тому размозжило голову снарядом. Мальчик давно зарился на этот бинокль. Из-за него у них с мальчишкой из другой гимназии даже вышла потасовка. Тот тоже имел виды на бинокль, но ему тогда так досталось, что даже вспомнить страшно. Не начнись тогда атака, мальчишка наверняка применил бы оружие. А ведь двоих ребят расстреляли за применение оружия в драке. По приказу старшего лейтенанта, этой старой развалины. В гимназии он преподавал муштру. Там над ним вдоволь потешились, над этим лейтенантишкой…
В бинокль мальчик увидел немолодое багровое лицо американского офицера. Тот без умолку болтал, держа в зубах сигару.
Потом в глаза бросилась походная кухня. Она стояла рядом с большим сараем, перед которым прохаживался часовой. Очевидно, там хранились какие-то припасы. Из сарая вышел другой солдат без оружия. Он что-то нес, вероятно, продовольствие. Да, склад охраняется слабо, можно обойти его сзади и оттуда пробраться.
Мальчик отполз от края обрыва и лег навзничь, дожидаясь темноты.
Первый танк подбили одновременно двумя выстрелами из гранатомета и противотанкового ружья. Но заплатили за это гибелью второго, третьего и четвертого взводов: их в упор расстреляли снарядами и огнеметами.
Сжав зубы и захлебываясь от слез, мальчик стрелял из пулемета. Четыре танка, повернув башни, ударили из орудий по сопке. Гимназисты не кричали, сидели молча. Только некоторые вдруг выскакивали из укрытий и тут же падали замертво. Один с оторванной рукой тихо скулил. Кричать уже не было сил.
Танки отступили. Дали команду прекратить стрельбу, и тогда стали слышны стоны раненых.
— Нужно отходить, — сказал младший сержант, уже побывавший на войне.
Боевых солдат среди них было только тридцать человек, включая артиллеристов.
Командир колебался, не зная, на что решиться.
— Заминируем шоссе и отступим. А то сейчас начнется артиллерийский обстрел, кот увидите, — уверенно сказал младший сержант.
Не успел он договорить, как па шоссе разорвался первый снаряд. Взвалив на спину раненых, стали отступать. Но было поздно. Плотная огневая завеса поднялась спереди и сзади. Лейтенант, стоявший на небольшом бугорке, взмахнул руками и исчез. Поднятые взрывами снарядов тучи песка и пыли мешали дышать.
Ничего не соображая, мальчик перебрался на ту сторону холма и стал скатываться вниз, на равнину.
Положение резко ухудшилось. Довольно быстро их отрезали от главных сил, и им оставалось только одно — отступать. Иногда, натолкнувшись на своих, устраивали ночной привал, но ненадолго: приходилось снова отходить. По шоссе на север тянулись нескончаемые потоки беженцев из самого большого в этом районе города О. Старики и старухи едва плелись, нагруженные домашним скарбом. Женщины с грудными младенцами за спиной вели за руку детей, поддерживали самых дряхлых и больных. Молодые мужчины при виде вооруженных людей опускали глаза, старались затеряться в толпе.
К концу сентября союзные войска создали предмостные укрепления на острове Сикоку, на юге острова Кюсю, на берегу Кудзюкури-хама и на полуострове Кий. В начале октября провели десантную операцию у Йоцукаити. Почти в то же время у бухты Цуру высадились две советские дивизии. 7 октября западнее долины Сэкигахара был сброшен американский парашютный десант. Американские линейные корабли, появившиеся в заливе Исэ, открыли огонь по району Нагоя. Было совершенно очевидно, что враг намеревается вклиниться в самый центр острова Хонсю и разделить его на две части.
Предугадав замысел противника, центральный и западный военные округа мобилизовали все силы, чтобы сорвать эту операцию. Сомкнувшиеся было части неприятеля удалось разъединить, но ненадолго. В то же время вражеские войска, высадившиеся в районах Канто и Кинки, шаг за шагом продвигались вглубь страны, а флот, обстреляв и разрушив форты Юра и Авадзи, очистил водные пути Кий, проник в Осакский залив, и вся береговая линия обороны оказалась под ударом. Войска, обороняющие Кинки, терпя поражение за поражением, быстро откатывались под натиском врага.
Две дивизии засели в горах Кий, у верховья реки Есино. В конце октября враг повторил попытку проникнуть вглубь страны с помощью парашютно-десантных войск.
К тому времени отряд Черной Сакуры уже состоял всего лишь из одного взвода и, отрезанный от главных сил, скитался в горах.
Наконец-то!.. Получена радостная весть: сумасшедший схвачен на участке VOOR-6877. Его задержали как раз в тот момент, когда он готовился совершить третье преступление. Он довольно быстро и легко признался, что назначил для своих преступных действий три основных пункта. В двух из них он орудовал беспрепятственно, в третьем его задержали.
— Благодарю тебя, Боже! — произнес начальник департамента нелепую фразу. — Благодарю тебя за то, что ты оградил его от совершения еще больших преступлений.
Сумасшедший! Но полно — сумасшедший ли он? При таком-то уме! При такой энергии! Разве не знания высшего порядка толкнули его на изыскание особых средств для осуществления своих преступных замыслов?.. А если так, то можно ли назвать это преступлением? Разве он виноват, что его открытие определило духовный рост человечества? Всякое великое открытие есть предвосхищение духовного роста человечества и требует жертв. Только экспериментируя, то есть ошибаясь и исправляя ошибки, можно способствовать духовному росту человечества… Как это ни печально.
Наступила глубокая ночь. При тусклом свете звезд он соскользнул со скалы. Днем он заметил, что задняя стена сарая находится под обрывом. Если туда удастся пробраться, то, вероятно, нетрудно будет проникнуть в сарай.
А если обнаружат, — справа от шоссе тянется лесок — со всех ног броситься туда. Главное, перебежать шоссе.
Затаив дыхание, мальчик сполз с обрыва. В палатке горел свет, порой мелькали зажженные фары “виллисов”. В темноте по площадке взад и вперед расхаживал часовой с автоматом. Когда часовой удалялся в противоположную сторону, мальчик осторожно, часто останавливаясь, полз к сараю. Наконец рука коснулась задней стенки сарая. Доски прибиты крепко. С трудом удалось отодрать конец одной доски, но сквозь узкую щель рука не пролезала. Часовой перестал ходить, закурил. Воспользовавшись шумом проезжающего грузовика, мальчик изо всех сил рванул доску на себя. Часовой насторожился, прислушался — ничего. В образовавшееся отверстие легко прошла рука. Пошарила. Нащупала деревянный ящик, руку ожгло прикосновение холодных металлических глыб. Видно, снаряды. Парнишка пошарил в другой стороне. Кончики пальцев прикоснулись к гранатам. Он с трудом вытащил две штуки — больше рука не доставала. Жратвы никакой! Полный злости и отчаяния, он сунул гранаты в мешок и пополз назад. Взбираясь на обрыв, обрушил камень.
— Кто идет? — окликнул часовой.
При тусклом сиянии неба блеснули черное лицо и белые зубы — негр. Не давая противнику опомниться, мальчик выстрелил. По нелепой случайности пуля угодила в цель. Солдат-негр вскрикнул высоким, как флейта, голосом и, словно для молитвы, воздев руки к небу, рухнул. Его автомат упал, полоснув темноту ночи огненной очередью. Возле палатки заметались черные тени. Съежившись в комок, мальчик швырнул обе гранаты: одну — в сарай, другую — в палатку, и перебежал на другую сторону шоссе. Раздались два глухих взрыва. Надо было убраться подальше, пока не взлетел на воздух сарай с боеприпасами. Сверху хлестнули пресекающиеся струи огня.
— Стой!
Очередью из автомата ему раздробило плечо. В тот же миг за спиной раздался оглушительный треск. Взрывной волной его подбросило кверху. Сознание застлало туманом. Его тело, ударившись обо что-то, глухо шлепнулось на землю.
Веки тяжелей свинца. Мальчику казалось, что глаза открыты, но он ничего не видел. Мельтешили белые точки света.
Вернулось сознание. Небо было усеяно звездами. С двух сторон в небо вздымались рваные линии горизонта. Все тело ныло. Зудящая, обжигающая боль в плече. В горле пересохло. Левую щеку и лоб стягивала засохшая грязь, а может, и кровь.
Воздух звенел от неугомонных стенаний насекомых.
Мальчик лежал навзничь на крутом склоне обрыва, зацепившись за что-то. Сердце бешено колотилось. Ощутив тупую боль в правой ноге, попробовал пошевельнуть ею и не мог. Крик разорвал гортань. Сломана! Сломана! В затылке появилась тупая, холодная, приковывающая к земле тяжесть. Он глубоко вздохнул и снова устремил глаза в небо. И только теперь отчетливо осознал, что вот он, Ясуо Коно, пятнадцати с половиной лет от роду, погиб, защищая родину. При этом он уничтожил склад боеприпасов и вражеского офицера. Эта мысль явно доставила ему удовольствие, он усмехнулся. Для пятнадцати с половиной лет не так уж и плохо. Отец у него погиб, и мать погибла, и старший брат, и старшая сестра — все погибли. Теперь пришла его очередь — в этой горной глуши в единоборстве с противником погибнет и он. Японцы будут драться до последнего. Горы, леса и реки исчезнут под грудой трупов, земля пропитается кровью.
Левой, здоровой, рукой он потрогал раненое плечо. Оно было мокрое, липкое, но боли уже не чувствовалось. Эта сковывающая слабость тоже скоро пройдет. Мальчик пошарил у себя за плечами, пука нащупала последнюю гранату. Он зажмурился и весь покрылся потом. Вздохнул. В рюкзаке, под ним, был еще и пистолет, но до него не дотянуться.
Не открывая глаз, мальчик зажал зубами предохранитель. “Должен же я что-то чувствовать”, — подумал он, но в голову ничего не лезло. Сжимая зубами предохранитель, он в последний раз открыл глаза и взглянул на звездное небо. И вдруг, ощутив чье-то присутствие, последним усилием воли повернул голову.
Шагах в двадцати от себя он увидел тень. Судя по росту и облику, это был враг. Оружия у него не было.
— Подожди! — крикнул он мальчику. — Не бросай!
Странный акцент, с каким были сказаны эти слова, вызвал определенный рефлекс. Мальчик знал, что на двадцать шагов ему гранату не кинуть, и все же кинул. Граната упала рядом, шагах в пяти-шести от него. Он снова зажмурился в ожидании — сейчас его разорвет в клочья. Однако взрыва не последовало. Мальчик потерял сознание.
— Докладывает номер пятнадцатый из первого отряда бригады FT… — затрещало в звукоприемнике, телеприем был невозможен из-за страшных искривлений во времени-пространстве. — Говорит номер пятнадцатый… Алло, Главный штаб, как слышимость?
— Слышимость нормальная, сообщите, как дела?
— Страшнее не придумаешь… — Голос пятнадцатого стал затухать. — В десантной операции с обеих сторон погибло сто пятьдесят тысяч… Слышите?
— Слышу, продолжайте.
— Потери повсюду огромны. В рядах японцев сражаются и гибнут подростки, почти дети. Алло, Главный штаб, примите срочные меры. Остатки японских частей сосредоточиваются в центральных районах острова Хонсю… Алло, вы слышите? С каждой минутой растет число самоубийств среди женщин и детей… Лежи, лежи, не шевелись… Что, больно?.. Алло, Главный штаб! Докладывает номер пятнадцатый из передового отряда бригады FT. Партизаны в западном и центральном районах продолжают бои без всякого расчета на победу.
— Алло! Пятнадцатый! — с беспокойством прервал начальник Департамента. — Вы не один? Что это значит?..
— Видите ли…
— Вы нарушаете первый пункт устава!
— Но он ранен…
— Докладывает номер шестнадцатый из передового отряда, — перебил другой голос. — В промышленном районе Хансин восстали рабочие. Вы меня слышите? Восстанием руководят японцы, пользующиеся покровительством Советской Армии. Начались вооруженные стычки между разного рода рабочими группировками, а также выступления против японских и американских солдат. Поторопитесь, пожалуйста, с Д-переключателем.
— Алло, докладывает номер пятнадцатый из передового отряда… — На этот раз голос был едва слышен. — Часть японских войск перешла на сторону союзников. Давайте Д-переключатель.
Да, бесспорно, положение казалось хуже, чем можно было предположить. Что это? Неужели такая крохотная страна намерена бороться против всего мира? Это же самоубийство!
— Транспортная бригада! — вызвал начальник департамента. — Слышите? Транспортная бригада, немедленно сообщите свои координаты! Поторопитесь с переключателями! Дорога каждая секунда, а то эти психопаты и в самом деле уничтожат себя!
— Докладывает транспортная бригада, — ответил бодрый голос. — Оба Д-переключателя доставлены в полюса указанных зон, приступаем к их установке.
— Группа Е! Группа G! Всем бригадам вернуться и оказать помощь бригаде FT. Поторопитесь с установкой переключателей.
На участке XV-6517 действие разворачивалось в девятнадцатом веке, масштабы соответствующие, так что управится одна бригада QV. К счастью, третья попытка сумасшедшего осталась нереализованной. Так что можно сконцентрировать все свободные силы на участках LSTU и XV. В особенности в LSTU…
— QV, RW, — вызвал начальник. — Докладывайте, что у вас?
— Говорит QV. Переключатель получен. Пока изменений никаких!
— Ладно, действуйте по своему усмотрению, полагаюсь на вас! — Начальник обратился ко всем бригадам: — Всем отрядам поисковых групп перебраться на участок LSTU-3506. Помогите бригаде FT установить переключатель!
— Болит? — спросил незнакомец.
Мальчик открыл глаза. При свете звезд он увидел светлое прекрасное лицо незнакомца. Плечо было плотно забинтовано, но когда мальчик дотронулся до него, нащупал что-то упругое, похожее на резину.
— Хорошо бы тебе принять болеутоляющее, но я не медик: у меня с собой только средства первой помощи.
Мальчик с удивлением прислушался к странному акценту незнакомца, происходило что-то необъяснимое. То незнакомец разговаривал с мальчиком, то пропадал, словно превращаясь невидимку, потом опять появлялся Мальчик вспомнил, что незнакомец пропал и в тот момент, когда он бросил гранату. Потом возник совсем рядом с ним и снял шлем.
Из-за скалы выглянул месяц. При его свете мальчик увидел красивые золотистые волосы незнакомца. Он посмотрел мальчику в глаза и улыбнулся.
— Убей! — пробормотал мальчик.
Лицо незнакомца вытянулось от удивления.
— Убей меня! — повторил мальчик.
Боли он не чувствовал, но все равно жить не хотелось, особенно после всего случившегося.
Незнакомец склонился над ним и ласково сказал:
— Я же тебя спас.
Мальчик пристально взглянул на незнакомца, и лицо его осветилось догадкой.
— А-а-а, понимаю: вы немец. Верно? А то думаю, зачем вы меня спасли?
Мужчина слегка покачал головой.
— Нет, я не гитлеровец.
— Кто же вы?
— Я из Службы времени, — ответил тот. — Хотя тебе этого все равно не понять.
Послышались голоса. По небу скользнул луч прожектора.
— Плохо, — пробормотал незнакомец. — Придется отступить. Не сочтут же нарушением устава перемещение с одного места на другое.
— Махни на это рукой, — сказал чей-то тихий голос.
Мальчик повернул голову и посмотрел туда, откуда донесся голос, но никого, кроме золотоволосого незнакомца, вблизи не было. Незнакомец взял мальчика за руку. Раздался щелчок, похожий на звук откупориваемой бутылки. Взор застлало серой пеленой.
— Хочешь знать, кто я? — спросил незнакомец.
Они очутились над обрывом и смотрели сверху на то место, которое только что оставили. Это произошло в мгновение ока, точно во сне, мальчика даже слегка подташнивало.
— Скажи тебе — ты все равно не поверишь…
Мальчик задумался, не в силах понять, почему это он не поверит, и только сказал:
— Главное — друг вы или враг?
Мужчина задумчиво почесал в затылке. Вопрос был настолько наивен, что он просто пришел в умиление.
— На это ответить еще труднее. Дело в том, что я никакого отношения не имею к вашей эпохе.
Мальчик, видимо, решил, что у того мозги не в порядке.
— Почему ты не дал мне умереть? — сурово спросил он.
— Мог ли я поступить иначе? — ответил тот. — Если бы мы обнаружили ваше время часа на два раньше, тебя бы вообще не ранили. Разумеется, при условии, что мы с тобой встретились.
— Что ты собираешься со мной делать? — снова спросил мальчик. — У меня сломана нога, плена мне не избежать. Сделай милость: убей меня!
— Почему ты так торопишься умереть? — спросил мужчина, в недоумении разведя руками. — Я не понимаю, что вы тут затеяли, но через пять часов этот мир все равно исчезнет.
Мальчик тряхнул головой. Какая ерунда! Мальчику было наплевать, исчезнет мир или нет, — так или иначе его ожидала смерть.
— Пожалуй, я выразился неточно. Мир не исчезнет, а войдет в свою историческую колею.
— А мне плевать! — запальчиво выкрикнул мальчик. — Помоги мне добраться до своих или убей. А впрочем, можешь оставить меня здесь!
— Ну и оставлю! — вспылил мужчина. — Безумный мальчишка!.. А я — то думал, что японские гимназисты этой эпохи смышленее. Я и так нарушил устав, вступив с тобой в контакт! Прощай! Я ухожу.
— Стой! — крикнул вдогонку мальчик и, проведя рукой по воротнику, нащупал на петличке значок черной сакуры, оторвал его и протянул мужчине. — На, возьми! Если встретишь по дороге наших, скажи, что Ясуо Коно из 1077-го отряда Черной Сакуры был тяжело ранен и не мог покончить с собой, но живым в плен не сдастся.
Мужчина поглядел на мальчика долгим проникновенным взглядом и мгновенно исчез. Значка черной сакуры он не взял. На глазах у мальчика выступили слезы. Какой позор — не суметь умереть! Собрав последние силы, преодолевая боль, мальчик перевернулся на живот, орудуя одной здоровой рукой и одной ногой, пополз к краю обрыва и бросился вниз. Если упасть на скалу с десятиметровой высоты, вполне можно разбиться… Но его подхватили в воздухе.
— Брось свои дурацкие штучки! — взмолился мужчина. — Не дам я тебе умереть у меня на глазах. Послушай, я тебе все объясню, только дай мне слово, что перестанешь искать смерти… Пойми: сражения, в которых ты участвуешь, ненастоящие.
— Как это ненастоящие?
Ясуо, снова водворенный на скалу, со злостью накинулся на мужчину:
— Мы участвуем в исторической битве! Что же тут ненастоящего? Мы сражаемся против этих хищников, американцев и англичан, и погибнем все до одного — сто миллионов человек. Знаешь, как разбивается яшма? Вдребезги! Так же и мы. С нами его величество!.. Подданные японской империи до конца дней своих останутся верны чувству долга и справедливости. Что же тут ненастоящего?..
— Пожалуй, “ненастоящее” — это не то слово, — неторопливо прервал мужчина и тряхнул головой. — Я хотел сказать — все это неправильно. Потому что на самом деле в ваше время Япония безоговорочно капитулировала. Пятнадцатого августа. По рескрипту, подписанному императором.
— Что? Что ты сказал? — У Ясуо загорелись глаза. — Япония капитулировала?!
— Но ведь так было на самом деле, это история.
Мужчина снял шлем и пригладил золотистые волосы.
Далеко в небе мерцала Полярная звезда, она переместилась. Стояла глубокая ночь. Мальчик взглянул в лицо мужчины. Оно было необыкновенно добрым.
— Ты хочешь сказать, что наша война невсамделишная? — с издевкой спросил мальчик. — Моя мать проткнула себе кинжалом горло. Все мои товарищи погибли. Все японцы — женщины, старики, дети — сражаются до последней капли крови. Я убил много американских солдат, теперь сам умираю… И после этого ты осмеливаешься говорить, что все выдумка?
— Я не сказал — выдумка, — с состраданием возразил мужчина. — Я хотел сказать — придуманный ход истории. На самом деле все у вас было совсем не так.
— Ну что ты понимаешь в нашей истории? По-твоему, лучше было капитулировать, да? — почти крикнул Ясуо.
Вдруг над обрывом вспыхнула ракета и упала, просвистев над головой.
Мужчина ладонью прикрыл мальчику рот.
— Подлец! Шпион! Рыжая сволочь!.. Что ты понимаешь!..
— Молчи! — сказал мужчина. — Какой ты бестолковый мальчишка! Неужели тебе не ясно, что лучше всего было капитулировать пятнадцатого августа?
— Чем же лучше? — заскрежетав зубами, гневно спросил Ясуо. — Кто тебе дает право так говорить?!
— Никто. Просто история должна быть такой, какой была на самом деле. Ход истории един. А если история выходит из своего правильного русла, наш долг ее туда вернуть, иначе это нарушит ход всемирной истории.
— Но кто вам дал на это право? — злобно повторил Ясуо. — Разве ты поймешь, за что я воюю, за что умираю?.. Я горжусь тем, что умираю за императора… А ты готов все это разрушить!
— Почему “разрушить”? Исправить! — горячо возразил мужчина. — Пойми, что с ликвидацией неправильного хода истории исчезнет и неправильное осмысление событий. Понимаешь? Человек не может ратовать за собственное уничтожение. Он не ищет уничтожения. Наоборот, боится его.
— Значит, в то, другое, время Япония капитулирует?.. — с сарказмом произнес мальчик. — А я что же? Я-то ведь все равно покончу с собой!
Мужчина взглянул на него строго, точно намереваясь принять какое-то важное решение.
— Не все ли равно, покончишь ты с собой или нет, — ответил он немного погодя. — Пусть так. Но ведь то, что ты называешь “другим временем”, все равно существует, а это время, где ты собираешься умереть в пятнадцать лет, само умрет через четыре часа. И ты ничего не вспомнишь, что было здесь. Эх, так и быть, сделаю еще одно нарушение: покажу тебе твою настоящую жизнь.
Мужчина взял мальчика за руку и сказал:
— Я не уверен, что разыщу тебя, но попробую. Где ты жил? Где учился?
Мальчик сказал. В следующий миг его глаза снова застлало туманом. Когда туман рассеялся, он увидел перед собой мрачную картину. Черные и коричневые развалины — следы пожарищ и бомбежек. Он сразу узнал местность — это были здания, прилегающие к гимназии. Рядом высился и ее обгорелый корпус.
Ясуо не помнил, чтобы когда-нибудь перед станцией железной дороги слонялось столько грязных оборванцев. Расстелив на голой земле рогожки, они торговали едой и всяким хламом. Тут были бататы, ириски, галеты, кастрюли, сковородки. Неопрятно одетые мужчины с землистыми лицами сновали взад и вперед, держа в руках дырявые мешки. Вдруг появились ребята с гербами их гимназии на фуражках. Разговаривая между собой, гимназисты с жадностью поглядывали на еду.
И среди ребят — он! Без обмоток на ногах, в таком затрапезном виде! Промчался “виллис”. Ребята помахали ему вслед. Водитель, американский солдат, бросил им пакетик жевательной резинки. Гимназисты набросились на нее.
— Подлец! — крикнул Ясуо. — Разве такое можно стерпеть!
— Ты не торопись, — утихомирил его мужчина.
По улице, едва прикрывшись каким-то тряпьем, расхаживали под руку с американскими солдатами японки… Издалека надвигалась толпа. Впереди несли красное знамя. Мужчины с решительными лицами пели: “Вставай, поднимайся, рабочий народ!”.
— Разве Японию заняли красные? — спросил мальчик.
Мужчина покачал головой. Картина снова сменилась. Над потоком демонстрантов реяли полотнища лозунгов. “Эй, взяли! Эй, взяли!” — раздался дружный крик, и демонстранты побежали зигзагами. И вдруг впереди демонстрантов мальчик снова увидел себя, на этот раз студентом.
Не вынеся этого, он закричал:
— Это подлость!
И вновь картина сменилась. На этот раз он гулял с девушкой вечером в парке. Он не поверил собственным глазам. Вдруг все исчезло.
— Это преступление! — сказал светловолосый. — Нельзя сидеть сложа руки! Мне сообщили, что Америка приготовила третью атомную бомбу. С Марианских островов уже вылетел самолет Б-29. Он появится над Синсю. Начальник департамента приказал переключить установку преобразователя времени через полчаса. Надо устранить этот мир до взрыва третьей атомной бомбы. Нельзя нагромождать одну трагедию на другую. Прощай!
— Постой! — крикнул мальчик ему вслед. — Перенеси меня в Синсю. Я хочу умереть там, где его величество…
Мужчина в недоумении пожал плечами и взял мальчика за руку. Глаза застлало серой пеленой тумана… На этот раз мальчик почувствовал резкий толчок. Он шлепнулся в траву, тронутую первым налетом инея. Перед его мутным взором поплыла уходившая вдаль горная цепь с ее острыми зазубренными вершинами на фоне безоблачного неба. Сознание медленно угасало.
Он понял, что умирает. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Только ощущал зудящую легкую боль в ране, точно по ней водили волоском. Этот зуд все удалялся, удалялся и отступил куда-то далеко, за много километров. Холод смерти подступал снизу — от ног, подбирался к животу, полз выше, готовясь завладеть сердцем. Мелькнула мысль: человек начинает умирать с ног. Раза два–три волна мрака захлестывала сознание, а когда в промежутках оно возвращалось, мальчик видел горы и небеса, безмятежные, словно поверхность огромного озера. Он лежал на траве и глядел, как там, наверху, точно примерзшие к небосводу, сияют тусклые звезды.
Из горла вырвался предсмертный хрип. И Ясуо понял — конец. И вдруг он вспомнил, что забыл исполнить последний долг; собрав последние силы, хотел крикнуть: “Его величество банзай!” — как вдруг перед глазами пронеслись недавние видения. Япония потерпела поражение! Нет! Глупости! Этого не могло быть… Но страшные мысли о возможности такого исхода, словно призраки, роились в сознании. И он опять собрал последние силы, чтобы бороться уже с этими мыслями. Ведь это же чудовищно — на пороге смерти потерять веру в Японию! Нет, нет, это невозможно! Иначе его смерть и смерть всех японцев окажется бессмысленной… Эта внутренняя борьба поглотила все его силы. Он уже не мог крикнуть: “Его величество банзай!”. Он решил провозгласить эту здравицу в душе. Однако им завладела еще более неуместная и дурацкая мысль: “Куда я дел значок черной сакуры? Я держал его в руке и…”.
Перед Ямамото, начальником департамента особого управления по розыску во времени, сидел сумасшедший, доставленный из далекого иномерного временного пространства. Желтоватая кожа, орлиный нос, черные волосы… Из-под нависающего лба класса “экстра-1” умственных способностей глядели глаза страстного, почти одержимого человека. Бросало в дрожь при мысли об умственном потенциале этой феноменальной личности. Безумие и властность при исключительной гениальности — истинный князь тьмы!..
— Как вы решились на такой чудовищный поступок? Во имя чего? — Начальник департамента говорил вежливо; сидящий перед ним человек все же был доктором наук. — В практике нашего департамента особого розыска во времени вы — первый настоящий преступник против истории. Будем надеяться, что и последний тоже… Так ответьте, зачем вы это сделали?..
В департаменте особого розыска было зарегистрировано немало нарушений во времени. Большей частью преступники пытались своим вмешательством изменить ход истории. Однако чаще всего это были маньяки, фанатики и люди, умственно неполноценные. Фантазии у них хватало только на то, чтобы отправиться в прошлое, убить какую-нибудь историческую личность… Например, один из преступников, начитавшись Паскаля, решил изуродовать нос Клеопатры. Он даже понятия не имел о том, что Клеопатр может быть несколько. Или, скажем, другой, который убил Наполеона ребенком. А ведь еще в XIX веке Жан Батист Перес отрицал существование Наполеона. Ну что дало убийство Наполеона? Ровным счетом ничего: появился другой Наполеон, который и стал императором. Свойство Неопределенности Частных фактов (коэффициент НЧФ Симса) при неизменяемости исторических событий прошлого исключало возможность преступлений против истории.
Однако открытие субпространственного способа космонавигации, позволявшей скачкообразно передвигаться в разномерные пространства, дало такую возможность. Соединение установки переключения измерений с машиной времени допускало создание желаемого числа ходов истории одной и той же эпохи. Первым указал на эту возможность доктор Адольф фон Кита, молодой ученый из Института истории. Однако, поскольку это открытие сделал человек гуманитарной специальности, физики не придали ему значения и тем самым не учли той опасности, которую оно в себе таило.
Лишь инспектор департамента особого розыска Инри Вовазан заинтересовался этим открытием. И тотчас подал о нем рапорт, где, между прочим, указывал, что доктор Адольф фон Кита — натура импульсивная, склонная к действиям атавистического характера, — состоит членом некой тайной организации; в области исторических наук доктором открыта весьма оригинальная теория о возможности изменения ходов истории…
И вдруг из галактики Поллукса, откуда с давних пор велись наблюдения за иномерными пространствами, было получено сообщение о появлении в иномерном пространстве Солнечной системы. Благодаря бдительности инспектора Вовазана департамент принял все меры предосторожности.
— Ответьте, пожалуйста, на вопрос, — снова сказал начальник департамента. — Вас не удивило, что мы вас так быстро нашли?
— Я предпочел бы, чтобы меня не тревожили, — спокойным голосом проговорил сумасшедший.
— Увы, простите, это невозможно, — возразил начальник департамента. — Нельзя нарушать основной ход истории.
— Ну вот еще! — закричал сумасшедший. — По какому праву вы судите?
Пятнадцатый, стоявший возле начальника, вздрогнул. Это были слова того мальчика.
— Скажем… — начальник на мгновение прикрыл глаза, задумался, — с нравственной позиции.
Сумасшедший расхохотался.
— Теперь мне ясно, — сказал он. — В деле, которое вы на меня завели, написано: маньяк, поклонник тиранов и героев-разрушителей. Опьянен самурайской моралью, существовавшей в Японии примерно с десятого века. Темы научных работ: Калигула, Нерон, сын Люй-цзы император Ши, Цезарь Борджиа, Робеспьер, Наполеон, Гитлер. Последняя тема работы из истории Японии.
— Почему вы выбрали Японию? — спросил начальник департамента. — Принесли победу войскам сегуната в реформации Мэйдзи, применили тактику выжженной земли в войне сороковых годов двадцатого века… Были у вас какие-нибудь особые основания для такого выбора?..
— Первый опыт, так сказать, проба сил, — ответил маньяк. — И потом, я хорошо осведомлен об этом времени… Но главное, во мне течет японская и немецкая кровь. Хотелось проэкспериментировать здесь, потом приняться за другое…
У начальника департамента потемнело лицо. Если бы этому психу удалось создать несколько ходов истории, то в корне изменилась бы мораль и система современного мира.
— В мои планы входило принести победу нацистам на европейском фронте с помощью атомных бомб и “ФАУ”; в Америке принести победу на президентских выборах не Франклину Рузвельту, а более прогрессивному кандидату — Уоллесу; а в послевоенной Франции и Италии предоставить власть коммунистам…
Доктор фон Кита перечислял, загибая пальцы.
— Ну зачем вам это! — не выдержав, крикнул пятнадцатый. — Для чего столько перемен в двадцатом веке? Вы знаете, сколько это породит новых трагедий? Я вам могу рассказать про одного пятнадцатилетнего мальчика, которого там встретил…
— Трагедия?! — У доктора загорелись глаза. — А разве бывает история без трагедий? Вопрос в том, что человечество получает, пройдя через эти мучительные испытания. Во Второй мировой войне погибли десятки миллионов людей, почти половина из них — зверски замученные евреи. Но ведь вы не знаете, каким стал бы мир, если бы тогда действительно были уничтожены десять процентов людей! Понимаете ли вы, к чему привела тогдашняя половинчатость? Вот тысяча лет прошла с тех пор, а ведь человечество еще не освободилось от своих язв.
Доктор стукнул кулаком по столу и вскочил — теперь это был действительно сумасшедший. Его воспаленные глаза дико горели, в уголках губ выступила пена.
— Жертвы принесены, а я вас спрашиваю: где польза? Такая история бессмысленна. Двадцатый век оказал влияние на последующие века именно своей половинчатостью. Оппортунизм в мировых масштабах. Короче говоря, жертвы, принесенные во Второй мировой войне, оказались бесполезными. Человечество, испугавшись ужасов, которые само изобрело, побоялось идти путем трагедий и пошло на компромисс. В Японии рескрипта императора оказалось достаточно, чтобы все подняли руки. А что они в результате получили?
Инспектор Вовазан переглянулся с начальником департамента, и тот понимающе кивнул.
— Японии следовало понести большие жертвы, но все же вырвать у истории что-нибудь по-настоящему дельное. Ведь на протяжении долгих веков она только и делала, что страдала. Какая же разница! Так не лучше ли пойти на самоуничтожение, применить тактику выжженной земли? Не лучше ли, чтобы государство, именуемое Японией, вовсе перестало существовать? Погибло бы одно государство, зато родился бы новый Человек, проникнутый сознанием космической солидарности. В истории есть такое положение: “Превратить империалистическую войну в гражданскую”. Когда вы меня обнаружили, в Японии как раз вспыхнуло восстание рабочих.
— Доктор… — тихо вмешался инспектор Вовазан, — насколько нам известно, вы несколько раз побывали в Японии той эпохи, чтобы изучить ее историю?
— Ну и что? — воскликнул сумасшедший.
— Разве вам неизвестно, что пункт первый правил водительства машины времени запрещает ездить в одну и ту же эпоху несколько раз подряд? В результате длительного пребывания в иновременных условиях наступают нежелательные мозговые изменения. Возможна потеря памяти и даже психическое заболевание.
— Вы хотите сказать, что изучение японской истории сказалось на моей психике? — спросил сумасшедший, осклабившись.
— Нет, я хочу сказать, что вы рассуждаете, пожалуй, как некоторые японцы той эпохи.
— При чем тут та эпоха? Мой метод годится для любой эпохи и любой страны, — раздраженно возразил доктор. — Почему бы не изменить ход истории, если это осуществимо? Можно же создать несколько параллельных и независимых друг от друга ходов истории? Это принесет только пользу! Если человечество может испробовать безграничное число возможностей, зачем ему ограничиваться одним-единственным историческим вариантом? Право всегда дается возможностью. Если мы можем, мы вправе выбрать лучший вариант исторического события. — Сумасшедший воздел руки к небу. — Я освободил человечество от неизбежности истории!
— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил начальник департамента. — Ваша мания сама есть продукт исторической обусловленности.
— Мания?! — с издевкой переспросил сумасшедший. — Да где вам это понять!
— Наша эра давно отказалась от такого подхода к истории, — спокойно возразил начальник департамента, барабаня пальцами по столу. — Человечеству он не нужен, ибо, только живя в истории, которая едина и неизменяема, человек остается человеком. Человек отказывается от многих исторических перспектив в интересах самосохранения. — Начальник департамента усмехнулся. — Даже таких рационалистических, как, например, поедание друг друга… Человек отказался от хирургической операции, дающей ему вечную жизнь. Отказался от пересадки человеческого мозга в машину…
— Вы консерваторы! Вы и есть преступники против истории! — закричал сумасшедший в гневе. — Вы лишили человечество его безграничных возможностей!
— Для того чтобы сохранить вид, именуемый человеком, — отвечал начальник департамента. — История — это монолитный процесс, она не нуждается в различных вариантах. Только при сохранении ее монолитности каждая данная эпоха будет иметь свою, соответствующую ей культуру. В условиях же многообразия исторических течений человек перестанет понимать самого себя. — Начальник обернулся и взглянул на хроноскоп. — Нравственность нашей эры заключается в том, чтобы сохранить существующий порядок вещей. Она сильно напоминает мораль, существовавшую несколько десятков веков назад… Очевидно, возврат к старинной нравственности происходит в силу исторической необходимости…
— Идемте, — сказал инспектор Вовазан, беря доктора за локоть.
— Итак, в Суд Времени?
— Нет, в больницу, — спокойно поправил инспектор. — На психиатрическую экспертизу. Я уверен, что вам удастся избежать судебного наказания.
— Вопреки очевидности вы подозреваете меня в идиотизме?
— Мне неприятно говорить вам об этом. Но, вероятно, в связи с частыми путешествиями во времени у вас произошло смещение исторического сознания.
— Ну знаете ли! Я же историк. Я просто увлечен конкретной исторической эпохой.
— Не в этом дело, доктор, — мягко улыбнулся инспектор. — Дело не только в том, что вы рассуждаете как человек двадцатого века. Это можно было бы отнести на счет сильной впечатлительности… А вы действительно считаете себя нормальным?
— Что за вопрос?
— Вот это мне и хотелось знать. В разговоре с начальником департамента вы обмолвились, что раны двадцатого века сказываются на современности даже теперь, спустя тысячу лет. То есть вы мыслите и чувствуете как человек тридцатого века… Но ведь со времен Второй мировой войны прошла не тысяча… а пять тысяч лет…
— Яч-чя-ян!.. Ясухико-чян! — прозвучал женский голос.
Жена звала ребенка. Ясуо закрыл книгу. Он как раз прочел “Обнаруженное время”, главу из книги Марселя Пруста “В поисках утраченного времени”. Он мечтал об этом еще со студенческой скамьи. Ясуо развалился на траве.
Над головой простиралось бездонное голубое небо. Веял прохладный осенний ветерок. От его прикосновения по телу пробегал озноб. Это было плоскогорье Сига.
Послышались голосок трехгодовалого сынишки и звучный альт жены. Голоса приближались. Ясуо слушал, прикрыв глаза.
Мир на земле! Свет в небе!..
Сейчас к нему направятся маленькие ноги и в лицо уткнутся нежные, пахнущие молоком губы. Притворившись спящим, он ждал.
Впервые после шести лет работы в фирме выдался спокойный отдых. Но завтра он снова пойдет на работу. Кончилось лето.
Опять послышались голоса жены и сына.
— Брось! Ясухико-чян! Фу! Бяка! Брось! Ты слышал, что я сказала?
— Не-е-ет! — ответил упрямый ребенок.
Упрямством мальчик пошел в него. Ясуо невольно улыбнулся. Послышался топот ножек, из травы вынырнула круглая головенка, и сынишка разжал кулачок.
— На, папочка!
Улыбаясь, Ясуо взял из рук мальчика какую-то круглую маленькую пластинку из эбонита.
— Ясухико-чян нехороший! Не слушается маму… Ясуо, что он там нашел?
Ясуо стер с пластинки присохшую грязь, появился рисунок.
— Какой-то значок, — ответил он жене. — Значок в виде цветка сакуры.
— Не может быть! Какой сакуры? — рассмеялась жена. — Разве сакура черная?
И вдруг он сжал в кулаке значок, точно вспоминая о чем-то. На мгновение, всего лишь на мгновение, темные глубины сознания сковал ледяной холод. Все кругом потускнело, словно небо заволокло тучами. И все, что его очаровывало: высокое чистое небо, отдых в кругу семьи, он сам и все окружающее показалось таким серым, темным, позорным, словно от него исходило зловоние.
Но это длилось всего лишь мгновение. Ясуо вернул значок малышу, поднял мальчика высоко в небо.
— Ну, пошли в гостиницу. Пора обедать.
— Я хочу есть, — торжественно произнес малыш.
— А завтра поедем домой. Хорошо?
— Папочка… красное, красное…
Вдали опускалось огромное багряное солнце.
Муж, жена и ребенок — все втроем запели: “День кончается пламенем алой зари… Мир земле!..”.
— Ясухико-чян, дай мне, я это выброшу!..
— Это бяка… Выброшу…
Маленький черный значок, брошенный детской рукой, полетел в траву, пересекая багровый диск заходящего солнца.
— Бай-бай! — кричит малыш.
“Звонит колокол в храме на горе…”
МИР ЗЕМЛЕ!
1955 

© Перевод З.Рахима, 1966.

Филип Дик
Человек в Высоком замке

Моей жене Энн. Если бы она неумела  
сохранять молчание, эта книга  
так и не была бы написана.  

ГЛАВА 1

Всю неделю Роберт Чилдан с волнением просматривал почту, но ожидаемая посылка из Средне-Западных Штатов до сих пор не пришла. Открыв в пятницу утром свой магазин и увидев на полу возле прорези для почты только письма, он подумал, что заказчик будет недоволен.
Нацедив за пятицентовик из автомата, встроенного в стену, чашку растворимого чая, он взялся за веник. Скоро торговый зал магазина “Американские художественные промыслы, инк.” был готов к открытию: все блестит и сверкает, в кассе полно мелочи, в цветочной вазе свежие бархатцы, из репродуктора льется тихая музыка. Снаружи по тротуару Монтгомери-стрит клерки спешили в свои конторы. Вдалеке проследовал вагончик канатной дороги. Чилдан замер и с удовольствием поглазел на него. Женщины в длинных пестрых шелковых платьях — на них он тоже поглазел. Тут позвонил телефон, и он отвернулся, чтобы снять трубку.
— Да, — прозвучал знакомый голос. Сердце Чилдана упало. — Это Тагоми. Не прибыл ли заказанный мной вербовочный плакат времен Гражданской войны, сэр? Вспомните, пожалуйста, вы обещали его еще на прошлой неделе. — Резкий, нервный голос человека, удерживающего себя на грани соблюдения приличий. — Разве я не оставил вам задаток, мистер Чилдан, сэр, Договариваясь с вами? Вы понимаете, что это предназначено в подарок? Я ведь уже объяснял. Клиенту…
— Я потратил довольно много своего личного времени, — начал Чилдан, — мистер Тагоми, сэр, чтобы навести справки относительно обещанной посылки, которая, как вы понимаете, не из этого региона и поэтому, следовательно…
— Значит, она еще не получена… — перебил его Тагоми.
— Нет, мистер Тагоми, сэр.
Наступило ледяное молчание.
— Я не могу больше ждать, — сказал Тагоми.
— Разумеется, сэр.
Чилдан угрюмо посмотрел сквозь стекло витрины на теплый солнечный день и на конторы Сан-Франциско.
— В таком случае, нужна замена. Ваши рекомендации, мистер Чилдан?
Тагоми умышленно произнес фамилию неправильно: оскорбление в рамках приличий, и потому уши Чилдана вспыхнули. Горькое чувство обиды мешало признать, что это всего лишь следствие сложившейся ситуации. Желания, страхи и муки с новой силой вспыхнули в нем, подавляя волю, лишая дара речи. Он с трудом подбирал слова, не в силах оторвать руки от телефонной трубки. Запах бархатцев и спокойная музыка наполняли магазин, но ему казалось, что он тонет посреди моря.
— Ну, — удалось выдавить ему, — есть кремосбивалка — миксер для приготовления мороженого, примерно 1900 года… — Мозг отказывался думать, словно он вдруг забыл обо всем, опустился до состояния идиота. Чилдану было тридцать восемь лет, и он помнил довоенные времена, совсем другие времена. Франклин Д. Рузвельт и Всемирная выставка; прежний, лучший мир. ~ Могу ли я занести вам на работу варианты для выбора? — промямлил он.
Встречу назначили на два часа. Придется закрывать магазин, подумал он, вешая трубку. Но выбора нет. Нужно сохранять расположение таких покупателей, от них зависит бизнес.
Он все еще был слегка не в себе, когда осознал, что кто-то — какая-то пара — вошел в магазин. Молодой человек и девушка, оба красивые, хорошо одетые, само совершенство. Взяв себя в руки, он с профессиональным добродушием пошел им навстречу, улыбаясь. Склонившись над застекленным прилавком, они разглядывали прелестную пепельницу. “Муж и жена, — предположил он. — Явно не здешние, откуда-нибудь из Города Клубящихся Туманов, новых особых апартаментов Скайлайн с видом на Белмонт”.
— Здравствуйте, — выговорил он.
Он почувствовал себя лучше. Они улыбнулись ему в ответ безо всякого превосходства, простыми и добрыми улыбками. Товары на прилавке — а они действительно были лучшими в своем роде на всем побережье — привели их в состояние некоего благоговейного трепета, он понял это и был им благодарен. Они знали толк.
— Действительно отличный выбор, — сказал молодой человек.
Чилдан непринужденно поклонился.
Во взглядах их сквозила не только чисто человеческая симпатия, но и особое наслаждение, которое доставляли продаваемые им произведения искусства, их обоюдные вкусы и привычки, устремленные к нему. Они как бы благодарили его за то, что v него есть такие вещи для них и они могут ими любоваться, брать с прилавка и осматривать, просто держать в руках, даже не покупая. “Да, — подумал он, — они знают, в каком магазине находятся. Здесь не какой-нибудь хлам, не дощечки красного дерева, “из секвойи, Мерин-каунти”, не смешные значки, брелки и девичьи кольца, не почтовые открытки с видом моста. А глаза у девушки большие, темные. Я бы запросто, — думал Чилдан, — мог влюбиться в такую девушку. И от осознания этого моя жизнь становится еще трагичнее, как будто и без того не было уже плохо. Модная прическа, лакированные ногти, уши с длинными, покачивающимися сережками ручной работы…”
— Ваши серьги, — тихо спросил он, — вы приобрели их здесь?
— Нет, — ответила она. — Дома.
Чилдан поклонился. Конечно, не современное американское искусство, только прошлое могло быть представлено здесь, в таком магазине, как у него.
— Вы надолго сюда? — спросил он. — К нам, в Сан-Франциско?
— Пока не знаю, — ответил мужчина. — Я здесь в Комиссии по планированию повышения жизненного уровня в отсталых районах.
На его лице отразилась гордость. Это был не военный, не из тех жующих жвачку грубых мужланов с жадными крестьянскими рожами, тех, что рыщут по Маркет-стрит, глазея на непристойные афиши, толкаются у касс порнокиношек, заполняют дешевые ночные клубы, чьи стены увешаны фотографиями блондинок не первой молодости, сжимающих между морщинистыми пальцами соски дряблых грудей и плотоядно взирающих на зевак. Огромное множество таких притонов понатыкано в трущобах, заполнивших большую часть равнинного района Сан-Франциско и составленных из шатких жестяных или фанерных бараков, что выросли, как грибы, еще до того, как упала последняя бомба. Нет, этот человек принадлежал к элите Утонченно воспитанный, культурный, образованный. Наверняка в этом отношении он был еще выше мистера Тагоми, который являлся, между прочим, высокопоставленным чиновником главного торгового представительства на тихоокеанском побережье. Но Тагоми пожилой человек. Его мировоззрение сформировалось еще в дни правления Военного Кабинета.
— Вы хотите купить подарок? Что-нибудь из традиционных американских народных поделок? — спросил Чилдан. — Или, может быть, желаете украсить новую квартиру? Если так, то…
Настроение его поднялось в предвкушении выгодной сделки.
— Вы верно догадались, — сказала девушка. — Мы начинаем обставлять квартиру и никак не можем на чем-нибудь остановиться, вы бы не могли что-нибудь нам посоветовать?
— Разумеется, мы можем встретиться в вашей квартире, — сказал Чилдан. — Я захвачу все самое наилучшее и помогу вам в выборе. Когда только пожелаете. Это мой долг. — Он опустил глаза, пряча свою надежду. Здесь, наверное, пахнет тысячами. — Я на днях должен получить кленовый стол из Новой Англии, на деревянных шипах, без единого гвоздя, изумительно красивый и заслуживающий внимания, и еще зеркало времен войны 1812 года, затем искусство аборигенов — несколько ковриков козьей шерсти, выкрашенных натуральными красками.
— Лично я, — сказал мужчина, — предпочитаю городское искусство.
— Да? — живо откликнулся Чилдан. — Послушайте, сэр. У меня есть стенное панно времен покорения Дикого Запада. Оно стояло в почтовой конторе, очень оригинальное, на четырех досках, с изображением Горация Грили. Бесценный предмет для коллекционеров.
— О! — отозвался мужчина. Его темные глаза заблестели.
— И стенной шкаф в викторианском стиле, переделанный в 1920-х годах в замаскированный бар.
— О…
— И, послушайте, сэр: фотография Джины Харлоу с автографом в багетной рамке.
Мужчина смотрел на него во все глаза.
— Ну как, договорились? — сказал Чилдан.
Он старался не упустить психологически подходящего момента и вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.
— Я запишу ваши имена и телефон, сэр и леди.
Когда пара ушла, Чилдан заложил руки за спину и стал глядеть на улицу. Какая радость! Если бы все дни были похожи на этот…
Нет, это не просто сделка, это больше, чем просто успех для его магазина. Это возможность встретиться с молодой японской парой в неофициальной обстановке, когда его будут принимать за человека, а не за янки, который продает произведения искусства.
Да, эта новая молодежь, подросшее поколение, которое не помнит ни военного времени, ни даже самой войны, — именно она составляет надежду мира. Национальные различия не имеют для нее никакого значения.
“Все это закончится, — подумал Чилдан, — когда-нибудь. Сама идея привязанности к месту. Не будет ни угнетенных, ни правительств — просто люди”.
Все же он дрожал от страха, представляя, как будет стучаться в их дверь. Он проверил свои записи. Касоура. Его пригласят к столу, несомненно, предложат чай. Сделает ли он все как надо? Как надо поступать и что говорить в каждом случае? Или же он опозорится, проявит бестактность? Девушку зовут Бетти. “В ее лице столько понимания, — подумал он. — Нежные, приятные глаза”. Конечно же, даже за то малое время, что она была в магазине, она разглядела и его надежды, и их крушение.
Его надежды… У него неожиданно закружилась голова. Что за желание, граничащее с безумием, если не с самоубийством, возникло у него! Но ведь известны случаи связи между японками и янки, хотя в основном между мужчинами-японцами и женщинами-янки.
Здесь же… Он испугался одной только мысли об этом, Да к тому же она замужем. Он отогнал эту живую картину, выкинул из головы непроизвольные мысли и начал деловито просматривать утреннюю почту.
Руки у него при этом еще тряслись. Он обнаружил это спустя заметное время. Но как только вспомнил о своем свидании с мистером Тагоми, назначенном на два часа, руки сразу перестали дрожать и волнение сменилось решимостью. “Я должен приехать с чем-нибудь стоящим”, — сказал он себе. С чем? Где? Что? Позвонить по телефону. Связи, деловые качества, способности…
По кусочку восстановленный “форд” модели 1929 года, включая матерчатый верх черного цвета. Как большой “шлем” в покере, это может навеки обеспечить покровительство. Или совершенно новенький почтовый самолет, обнаруженный в сарае на заброшенной ферме в Алабаме, и тому подобное. Такое поднимет его репутацию среди любителей американского антиквариата по всему тихоокеанскому побережью, включая Родные острова.
Чтобы взбодриться, он закурил сигарету с добавкой марихуаны знаменитой марки “Страна улыбок”.
Фрэнк Фринк лежал на кровати в своей комнате на Хейнс-стрит, никак не решаясь подняться. Яркое солнце светило сквозь штору на валявшиеся на полу одежду и очки. Как бы не наступить на них. “Надо как-то попытаться добраться до ванной, — подумал он. — Хоть ползком, хоть на карачках”. Голова разламывалась, но он не унывал. “Никогда не оглядывайся”, — решил он. Время? Часы на комоде показывали одиннадцать тридцать. Ну и ну! А он все валяется.
“Меня уволили”, — подумал он.
Вчера на фабрике он поступил глупо, разглагольствовал черт знает о чем перед мистером Уиндемом-Матсеном — изогнутый сократовский нос, бриллиантовое кольцо, золото запонок. Другими словами — могущество, высокое положение. Мысли Фринка беспорядочно завертелись.
“Да, — подумал он, — теперь не миновать мне черного списка. От мозгов проку нет, другой профессии не имеется. Пятнадцатилетний опыт… Все насмарку”.
Да еще придется предстать перед Дисциплинарной комиссией для рабочих, а так как он не мог никогда разобраться во взаимоотношениях Уиндема-Матсона с “пинки” — этим белым марионеточным правительством в Сакраменто, — то не в силах был понять и степени влияния власти своего бывшего нанимателя на подлинных правителей, японцев. В ДКР заправляют “пинки”. Он будет стоять перед четырьмя или пятью толстыми белыми физиономиями. Если же ему не удастся оправдаться в комиссии, то придется отправиться в одно из импортно-экспортных торговых представительств, управляемых из Токио и имеющих конторы по всей Калифорнии, Орегону, Вашингтону и части Невады, включенной в Тихоокеанские Штаты Америки. Но если ему и там не удастся добиться успеха…
Планы теснились в голове, пока он, глядя на древний плафон на потолке, лежал в кровати. Он мог бы, например, улизнуть в Средне-Западные Штаты. Но они имели тесные связи с ТША и могли выдать его. А как насчет Юга?
Все тело содрогнулось от отвращения. Нет, только не это. Как белый он мог бы там найти любую работу, фактически там было гораздо лучше, чем в ТША, но он не хотел бы попасть туда.
Хуже всего то, что Юг был жестко связан экономически, идеологически и еще бог знает как с Рейхом. А Фрэнк Фринк был еврей.
По-настоящему его звали Фрэнк Финк. Он родился на восточном побережье, в Нью-Йорке, и в 1941 году был призван в вооруженные силы Соединенных Штатов Америки, как раз после поражения России. Когда японцы захватили Гавайи, его послали на Западное побережье. Там его и застал конец войны, на японской стороне линии разграничения. Здесь он и остался, и живет уже пятнадцать лет.
В 1947 году в День Капитуляции он почти обезумел. Страстно возненавидев японцев, он поклялся отомстить, закопал в подвале свое оружие на трехметровую глубину, предварительно любовно обернув и обильно смазав, чтобы в целости и сохранности откопать его в день, когда начнется восстание.
Однако время — великий целитель. Этого тогда он не принял во внимание. Если он теперь вспоминал об этих надеждах, об этой грандиозной кровавой бане, о резне “пинки” и их хозяев, у него возникало такое чувство, будто он перечитывает пожелтевшие дневники школьника, полные мальчишеских грез: Фрэнк Финк собирается стать палеонтологом и клянется жениться на Норме Праут. Норма Праут была первой девушкой класса, и он на самом деле поклялся жениться на ней. Теперь это далеко в прошлом. В первые же месяцы мира, тогда, в 1947 году, он встречался и разговаривал, наверное, не меньше чем с несколькими тысячами японцев, а его желание творить насилие над любым из них или над всеми сразу так никогда и не материализовалось. Теперь же оно было просто неуместным.
Но стоп. Был один, некий мистер Амуро, который имел контроль над большим жилым районом в центре Сан-Франциско и одно время был хозяином дома, где жил Фрэнк.
Это была паршивая овца, акула, он никогда не делал ремонта и делил комнаты на крохотные клетушки, взвинчивая квартплату.
Во время депрессии начала пятидесятых он надувал нищих, особенно нуждавшихся бывших военнослужащих, И ведь именно эти торговые представительства отрубили Амуро голову за спекуляции. И теперь такое нарушение жестокого, сурового, но справедливого японского гражданского кодекса просто немыслимо. Это заслуга неподкупных высших японских представителей, пришедших после падения Военного Кабинета.
Вспомнив о суровой, стоической честности торговых представительств, Фрэнк обрел уверенность. Даже от Уиндема-Матсона они отмахнутся, как от назойливой мухи, будь тот владельцем корпорации “Уиндем-Матсон” или кем угодно еще. Он, Фрэнк, по крайней мере, на это надеялся.
“Кажется, я начинаю верить в эту муру насчет Сопротивления Тихоокеанского Содружества, — сказал он про себя. — Оглядываясь в прошлое… тогда все это казалось очевидной фальшивкой, пустой пропагандой. А сейчас…”
Он поднялся с кровати и нетвердыми шагами отправился в ванную. Пока он мылся и брился, радио передавало дневные новости.
— И пусть не смеются над этими попытками… — сказало радио, когда он включил горячую воду.
“Нет, мы и не думали смеяться”, — с горечью решил Фрэнк. Он знал, о каких таких попытках шла речь. Однако, в конце концов, в этом было даже что-то забавное, особенно эта картинка, где бесстрастные, хмурые немцы шагают по Марсу, по красному песку, на который еще не ступала нога человека…
— Цивилизация Сопроцветания должна остановиться и посмотреть, соответствуют ли наши поиски сбалансированного равенства обязанностей и ответственности вознаграждению…
“Типичный жаргон правящей иерархии”, — отметил Фрэнк.
— Мы прекрасно понимаем, что будущей ареной, где станут вершиться деяния людей, будь они нордической, японской, негроидной…
И все в том же духе. Тем не менее факт оставался фактом: Тихий океан почти ничего не предпринимает в деле колонизации планет. Он занят — а скорее завяз — в Южной Америке. Пока немцы были поглощены суматохой запуска в космос огромных автоматических систем, японцы все еще выжигали джунгли во внутренних районах Бразилии и возводили восьмиэтажные дома из глины для бывших охотников за черепами. А к тому времени, когда японцы запустят свой первый космический корабль, немцы приберут к рукам всю Солнечную систему. Как говорилось в старых учебниках истории, немцы бездействовали, когда остальная Европа накладывала последние штрихи на мозаику своих колониальных империй. “Однако, — размышлял Фрэнк, — на этот раз они не собираются становиться в хвост очереди, они научились”.
Потом он подумал об Африке, об эксперименте, проведенном там нацистами. От этой мысли кровь застыла в жилах. Эти гигантские опустошенные руины…
— Мы должны, — продолжало радио, — невзирая на свои личные симпатии и антипатии, признать нужды всех народов и их духовных…
Фрэнк выключил радио, потом, несколько успокоившись, снова включил его.
“Христа отправили на виселицу, — подумал он. — Африка. Призрак умерщвленных племен, стертых с лица земли, чтобы освободить землю, — для чего? Кто знает? Возможно, даже главные зодчие в Берлине не знают”.
Компания роботов, строящих и опутывающих все колючей проволокой. Строящих? Скорее перемалывающих. Чудовища из палеонтологического музея, призванные делать чаши из черепов врага. Дружная семейка, поставившая на конвейер вычерпывание мозгов — и только для того, чтобы съесть. И еще практическое использование человеческих костей. Как это экономно — думать не только о том, как пожрать людей, кои не пришлись ко двору, но пожрать их из собственных черепов.
Лучшие в мире инженеры! Питекантроп в стерильно белом халате в какой-нибудь университетской лаборатории Берлина, размышляющий над тем, для чего можно приспособить черепа, кожу, уши, жир других людей. “Да, герр доктор. Новое применение больших пальцев ног: смотрите, можно приспособить сустав в качестве быстродействующего механизма для зажигалки. Теперь герр Крупп сможет производить их в количествах…”
Его ужаснула эта мысль: древний гигантский недочеловек — людоед — ныне процветает, вновь завладев миром. “Мы потратили миллионы лет, стараясь подальше убежать от него, — думал Фрэнк, — и теперь он вернулся, но не просто как соперник, а как повелитель”.
— Мы не можем молчать, — говорил по радио голос маленькой желтой красавицы из Токио.
“Боже, — подумал Фрэнк, — а ведь мы их называли обезьянами, этих цивилизованных кривоногих малюток, которые не возводили газовых печей и не топили жир из женщин”.
— И мы часто выступали в прошлом против этой ужасной растраты людских жизней в фанатичном стремлении удалить основную массу индивидов из общества, поставив их вне закона.
Они, эти японцы, настолько сильны в законах.
— …процитировать широко известного западного святого: “Что за выгода человеку, если он заполучит весь мир, но при этом потеряет свою душу?”
Радио замолчало. Фрэнк закончил завязывать галстук. Шло утреннее промывание мозгов.
“Мне нужно с ними примириться”, — осознал он.
Занесут его в черный список или нет, в любом случае, если он покинет территорию, контролируемую японцами, и покажется на Юге или в Европе — в любом месте Рейха — это будет означать смерть.
“Мне нужно помириться со стариком Уиндемом-Матсоном”. Усевшись на кровать и приткнув рядом чашку чуть теплого чая, Фрэнк достал экземпляр книги “И Цзин&gt; — древнекитайского оракула.
Из кожаного футляра он извлек сорок девять черенков тысячелистника. Некоторое время он размышлял, приводя в порядок мысли и продумывая вопросы.
Вслух он сказал:
— Как мне следует подойти к Уиндему-Матсону, чтобы помириться с ним?
Он записал вопрос на обложке блокнота, а затем начал перебрасывать черенки из руки в руку, пока не получил первую черту, начало. Восьмерка. При этом была отсечена половина из шестидесяти четырех гексаграмм.
Он разделил черенки и получил вторую черту. Вскоре, умело обращаясь с оракулом, он получил все шесть черт, гексаграмма лежала перед ним, и ему не нужно было проверять ее идентичность по таблице. Он прочитал в ней гексаграмму пятнадцать: смирение, низшие воспрянут, высшие падут, могучие семьи покорятся. Ему не нужно было обращаться к тексту — он знал его наизусть. Хорошее предзнаменование. Оракул дает ему благоприятный ответ.
Все же он был чуточку разочарован.
Было что-то бесполезное в гексаграмме пятнадцать, слишком благочестивое. Конечно, ему нужно быть смиренным. Может быть, действительно в этом и заключался смысл, ведь после случившегося у него не было власти над старым Уиндемом-Матсоном. Он не смог бы принудить его, чтобы тот взял его назад. Все, что он мог сделать, — это принять указания гексаграммы пятнадцать; видно, наступил момент, когда нужно просить, надеяться и ждать. Если бог даст, может, его и возьмут на прежнюю работу, а может быть, даже на что-нибудь получше.
Читать другие строчки было не нужно: это были статичные строки. Значит, все, перехода на другую гексаграмму нет.
Тогда следующий вопрос. Собравшись с мыслями, он произнес:
— Увижу ли я снова Юлиану?
Это была его жена, или, вернее, бывшая жена. Юлиана ушла год тому назад, и он не видел ее несколько месяцев. В сущности, он даже не знал, где она сейчас живет, наверное, уехала из Сан-Франциско, возможно, даже из Тихоокеанских Штатов.
Общие друзья или ничего не слышали о ней, или не хотели ему говорить.
Он углубился в манипуляции с черенками.
Сколько раз он спрашивал о Юлиане, задавая то один вопрос, то другой? Вот и гексаграмма, слепая случайность расположения черенков растения, тем не менее казалась связана тысячью незримых уз с мгновением, в котором он находился, в котором его жизнь была объединена со всеми остальными жизнями и частицами вселенной. Сквозь рисунок переходящих и неизменных строк всегда находила себе путь неудержимая необходимость, высвечивая положение в целом. Он, Юлиана, фабрика на Гоуч-стрит, торговые представительства, хозяйничающие здесь, исследование планет, миллиард кучек химических соединений в Африке, которые теперь уже не были даже трупами, стремления тысяч людей вокруг него в мелких курятниках Сан-Франциско, обезумевшие бестии в Берлине с их хладнокровными лицами и маниакальными планами — все соединилось в одно мгновение, когда он бросал стебли тысячелистника, чтобы отыскать точное, мудрое высказывание, соответствующее этому мгновению, в книге, корни которой уходят в тридцатое столетие до нашей эры. В книге, созданной мудрецами Китая пять тысяч лет назад, отразившей доведенную до совершенства космологию еще до того, как Европа научилась элементарной арифметике.
Гексаграмма. Сердце его упало. Сорок четыре. Лицом к лицу с ней. Ее отрезвляющий приговор:
“У женщины — сила. Не показано, чтобы брать жену”.
Он снова получил тот же ответ относительно Юлианы. “Значит, она не для меня, я знал это. Но ведь не об этом я спрашивал оракула. Зачем оракулу нужно было напоминать мне? Скверный жребий выпал мне — встретить ее и влюбиться — и любить до сих пор”. Юлиана — самая красивая из женщин, которых он знал. Черные как смоль брови и волосы: следы испанской крови были видны даже в цвете губ. Упругая, неслышная походка: она носила туфли с ремешками, оставшиеся еще со старших классов.
Вся ее одежда была какой-то поношенной, казалась старой и застиранной. И он, и она были сломлены жизнью давно, и несмотря на свою внешность, она должна была носить бумажный свитер, старый жакет на молнии, коричневую твидовую юбку и коротенькие носки.
Он ненавидел это, и все из-за того, что эта одежда, как она сама говорила, делала ее похожей на женщину, играющую в теннис или даже хуже — собирающую грибы.
Но самое главное, его с самого начала привлекало эксцентрическое выражение ее лица: безо всякой причины она приваживала незнакомых мужчин многозначительной улыбкой Моны Лизы, которая приводила их в замешательство — отвечать ей тем же или нет? Сила ее обаяния была так велика, что в большинстве случаев, когда Юлиана проплывала мимо, с нею здоровались. Сначала он думал, что причиной этого является плохое зрение, но потом подумал, что это обнаруживает себя глубоко скрытая при других обстоятельствах глупость. Эта ее манера да еще походка, обычное выражение лица, будто она знает какую-то только ей известную тайну, — все это очень досаждало Фрэнку. Но даже перед разрывом, когда они очень часто ссорились, он никогда не видел в ней ничего другого, как только прямое, непосредственное творение Бога, которое вошло в его жизнь по причинам, о коих он никогда не узнает. Именно вследствие этого — какой-то религиозной интуиции, веры в нее — он никак не мог смириться с тем, что потерял ее.
Казалось, что сейчас она где-то совсем рядом, как будто он все еще с ней. Это ощущение никогда не покидало его. Особенно сильным оно было, когда он брал в руки оракул. Сидя на кровати и готовясь выйти на улицу и начать свой день, Фрэнк Фринк размышлял над тем, спрашивает ли кто-нибудь еще совета у оракула в этом огромном городе Сан-Франциско? Все ли получают такое же мрачное предсказание, как он?
Являются ли складывающиеся в этот момент обстоятельства столь же неблагоприятными для них, как для него?

ГЛАВА 2

В это же время Нобусуке Тагоми испрашивал совета у пророческой пятой книги конфуцианской мудрости, оракула, известного много столетий назад под именем “И Цзин”, или “Книга перемен”. В полдень у него возникли смутные предчувствия по поводу встречи с Чилданом, которая должна была состояться через два часа.
Несколько комнат, занимаемых главным торговым представительством в “Ниппон Таймс Билдинг”, на двадцатом этаже на Тейлор-стрит, выходили окнами на залив. Через стеклянную стену можно было наблюдать, как суда, проходя под мостом “Золотые ворота”, заходят в бухту. Как раз сейчас возле острова Алькатраз был виден сухогруз, но Тагоми не проявил к нему никакого интереса.
Он подошел к стене, взял шнур и спустил бамбуковые шторы. В кабинете стало темнее. Теперь ему не нужно было щуриться от яркого света, и мысли становились более ясными.
Он решил, что, видимо, не в его силах угодить своему клиенту. С чем бы ни пришел Чилдан, на клиента это не произведет особого впечатления. “Приходится признаться в этом, — сказал он самому себе. — Но мы, по крайней мере, можем сделать так, чтобы не доставить клиенту огорчений. Мы можем сделать так, чтобы он не оскорбился дурным подарком”.
Клиент скоро прибудет в аэропорт Сан-Франциско в новой немецкой высотной ракете типа “Мессершмит-9Е” Самому Тагоми еще ни разу не приходилось летать на таком аппарате. Когда он встретит Бейниса, то должен придать лицу невозмутимость, какой бы огромной ни оказалась эта ракета. Надо немного попрактиковаться. Он встал перед зеркалом, которое висело на стене кабинета, придал лицу холодный, слегка скучающий вид и стал внимательно рассматривать свои черты — не выдают ли они его волнения. “Да, они такие шумные, мистер Бейнис, сэр. Совершенно невозможно читать. Но зато весь полет из Стокгольма в Сан-Франциско длится всего сорок пять минут” Тут бы еще вставить словечко о неполадках в машинах немецкого производства. “Я полагаю, вы слышали сообщение радио о катастрофе над Мадагаскаром. Должен признать, что то же самое можно сказать и о старых поршневых самолетах”.
Важно избегать разговора о политике, потому что ему ничего не известно о взглядах Бейниса на спорные проблемы современности. Но такой разговор может возникнуть. Бейнис, будучи шведом, должно быть, занимает нейтральную позицию. Однако он все-таки предпочел “Люфтганзу” своим авиакомпаниям. “Один щепетильный вопрос. Мистер Бейнис, сэр, говорят, что герр Борман очень сильно болен, что этой осенью на партийном съезде будет избран новый рейхсканцлер. Это слухи Увы, так много секретности между Тихоокеанией и Рейхом”.
Тагоми достал папку с выдержками из недавней речи Бейниса, опубликованной в “Нью-Йорк Таймс”, и стал критически изучать их, низко склонившись из-за неправильно подобранных контактных линз. В речи говорилось о необходимости еще раз — в девяносто восьмой? — произвести разведку источников воды на Луне. “Мы еще можем разрешить эту надрывающую сердце проблему, — цитировался газетой Бейнис. — Наша ближайшая соседка пока что совершенно бесполезна для нас, если сбросить со счетов военные цели”. “Стоп, — подумал Тагоми. — Это, кажется, ключ к мистеру Бейнису. Так мог выразиться только военный”.
Тагоми мысленно взял это на заметку. Тронув кнопку интеркома, он сказал:
— Мисс Эфрикян, мне хотелось бы, чтобы вы принесли диктофон, пожалуйста.
Наружная дверь скользнула в сторону, и появилась мисс Эфрикян. Прическа ее была со вкусом украшена голубыми цветами.
Еще бы немного сирени, заметил Тагоми.
Когда-то на родине, на Хоккайдо, он был профессиональным цветоводом.
Мисс Эфрикян, высокая темноволосая армянка, любезно склонилась перед шефом.
— Ваш аппарат готов? — спросил Тагоми.
— Да, мистер Тагоми.
Мисс Эфрикян села и приготовила к работе портативный диктофон на батарейках. Тагоми начал:
— Я спросил у оракула: “Будет ли встреча с Чилданом полезна для меня?” — и получил устрашающую, зловещую гексаграмму: “Преимущество величия. Подпорка, удерживающая шатер, оседает. Слишком большой вес в центре, все неуравновешено”.
Магнитофон крутился. Тагоми размышлял. Мисс Эфрикян выжидающе посмотрела на него и выключила запись.
— Пусть на минутку войдет мистер Рамсей, пожалуйста, — сказал Тагоми.
Она поднялась, положила диктофон и застучала каблуками к выходу из кабинета.
Рамсей появился, держа под мышкой большую папку со счетами и накладными отправленных грузов. Молодой, улыбающийся, с аккуратно завязанным галстуком-шнурком в стиле Среднего Запада, в клетчатой рубахе и голубых джинсах, столь ценимых у ревнителей моды, он бодро приветствовал японца:
— Добрый день, мистер Тагоми. Какой прекрасный день, сэр.
Тагоми ответно кивнул. Рамсей сейчас же встал по стойке смирно и тоже поклонился.
— Я консультировался у оракула, — сказал Тагоми.
Мисс Эфрикян снова уселась к своему диктофону.
— Вы понимаете, что мистер Бейнис, который, как вам известно, вскоре прибывает лично, придерживается нордической идеологии по отношению к так называемой культуре Востока. Я мог бы попытаться поразить его, чтобы он более проникся ее сутью, например, с помощью китайской живописи на пергаменте или нашей керамики периода Токугава, но это не наше дело — обращать его в нашу веру.
— Понимаю, — сказал Рамсей. Его лицо, типичное для представителя белой расы, сморщилось от мучительной сосредоточенности.
— Поэтому мы не дадим пищи его предрассудкам и подарим ему вместо этого какой-нибудь бесценный предмет американской культуры, произведение народа, близкого его народу и по духу, и по крови.
— Да.
— Ваши предки, сэр, американцы. Но вы не погнушались сделать цвет вашей кожи более темным. — Он внимательно посмотрел на Рамсея.
— Это загар от кварцевой лампы, — промямлил Рамсей. — Только для того, чтобы запастись витамином Д. — Однако выражение униженности на его лице сразу выдало его попытку хоть чем-то быть похожим на новых хозяев. — Уверяю вас, что храню подлинную приверженность… — Рамсей запнулся, не находя нужного слова. — Я еще не разорвал все связи с этнически близким мне образом жизни…
Тагоми сказал мисс Эфрикян:
— Продолжайте, пожалуйста.
Диктофон снова зажужжал.
— Получив от оракула гексаграмму двадцать восемь, потом я получил еще пятую девятку, которая гласит: “На иссохшем тополе вырастают цветы. Старая женщина получает служилого мужа”. Ни порицания, ни хвалы. Это ясно указывает на то, что в два часа мистер Чилдан не предложит нам ничего стоящего… — Тагоми сделал паузу. — Давайте будем искренни. Я не могу положиться на свой собственный вкус в отношении произведений американского искусства. Вот почему… — Он помешкал, стараясь найти точное выражение. — Вот почему вы, мистер Рамсей, являясь, как я сказал, уроженцем этих мест, будете необходимы. Наверное, вместе мы сделаем все лучшим образом.
Рамсей не отвечал. Несмотря на попытки сохранить самообладание, все его черты выдавали боль, гнев, тщетную мучительную и безмолвную реакцию.
— Затем, — сказал Тагоми, — я еще раз посоветовался с оракулом. Из соображений благоразумия я не могу повторить вопрос при вас, мистер Рамсей.
Другими словами, его тон означал, что вам и всем вашим “пинки” не дано право участия в тех важных делах, которые ведем мы.
— Однако уместно сказать, что я получил в высшей степени вызывающий ответ. Он заставил меня очень долго размышлять над ним.
Оба, и Рамсей и мисс Эфрикян, внимательно следили за ходом его мыслей.
— Мой вопрос относительно мистера Бейниса благодаря таинственным деяниям Дао привел к гексаграмме сорок шесть, к весьма неплохому суждению, и к строчкам начальной шестерки и второй девятки.
Его вопрос был о том, успешной ли окажется его сделка с Бейнисом, и вторая девятка уверяла, что успешной. Она гласила:
“Будь правдивым, и тогда это будет благоприятствовать приношению незначительной жертвы.
Хулы не будет”.
Очевидно, Бейнис будет удовлетворен любым подарком от главного торгового представительства, врученным ему Тагоми.
Но Тагоми, задавая вопрос, имел в виду нечто более глубокое, нечто, о чем он сам догадывался весьма смутно.
Как часто случалось, оракул постиг более сокровенный, основной вопрос и, отвечая на другой, высказанный вслух, заодно ответил и на этот, подсознательный.
— Насколько мы знаем, — сказал Тагоми, — мистер Бейнис везет с собой подробный отчет о новых способах литья под давлением, разработанных в Швеции. Если нам удастся подписать контракт с его фирмой, мы, безусловно, сможем заменить многие металлы, которых нам не хватает, пластмассами.
В течение многих лет Тихоокеания пыталась добиться помощи Рейха в области применения синтетических материалов, однако крупные немецкие химические картели, в частности “ИГ Фарбениндастри”, не разглашали своих секретов. В сущности, они добились мировой монополии на пластмассы, особенно в части получения полиэстера. Такими мерами Рейх сохранял свое преимущество в мировой торговле над Тихоокеанией и опережал Японию в области технологии по меньшей мере лет на десять.
Межпланетные ракеты, стартовавшие из европейской Цитадели, делались главным образом из пластмасс, очень легких, жаростойких и настолько прочных, что выдерживали столкновение с метеоритами. У Тихоокеании не было ничего подобного, до сих пор применялись натуральные металлы, а также такие материалы, как дерево и, конечно, металлокерамика.
Тагоми съежился от благоговейного трепета при одной только мысли о том, что на промышленных ярмарках продаются достижения германских заводов, включая автомобили, сделанные полностью из синтетических материалов, за шестьсот долларов в валюте ТША.
Но его внутренний, подсознательный вопрос, который он бы никогда не огласил перед этими “пинки”, как мухи, облепившими конторы торговых представительств, был связан с другой стороной личности Бейниса, которая предполагалась в той шифровке из Токио. Прежде всего, содержание было зашифровано частотным кодом, характерным для органов безопасности, а не торговых фирм, и шифр представлял собой метафору, содержащую поэтические намеки для того, чтобы сбить с толку операторов Рейха, прослушивавших иностранные передачи и могущих расшифровать любое прямое сообщение независимо от сложности используемого шифра.
Было ясно, что, шифруя телеграмму, токийские власти имели в виду именно Рейх, а не враждовавшие между собой группировки на Родных островах.
Ключевая фраза “Сними сливки с молока, которое он будет есть” отсылала к “Пинафоре”, мистической песне, в которой разъяснялась эта фраза:
“Вещи редко оказываются такими, какими кажутся. Снятая с молока пена часто принимается за сливки”.
“И Цзин”, к которой обратился за советом Тагоми, укрепила в нем эту точку зрения. Комментарий к полученной гексаграмме гласил:
“Предположительно, сильный человек. На самом деле не соответствует своему окружению, так как слишком резок и обращает мало внимания на форму. Но при этом не лукавит и потому находит понимание”.
Интуиция подсказывала, что Бейнис совсем не тот, за кого себя выдает, что истинной целью его приезда в Сан-Франциско является вовсе не подписание договора о сотрудничестве в сфере применения пластмасс. Следовательно, Бейнис, по сути, шпион.
Но жизненный опыт Тагоми пока что не мог подсказать ему, какого рода шпионом тот является, на кого работает и ради чего.
В час сорок пополудни Роберт Чилдан со страшной неохотой запер двери “Американских художественных промыслов, инк.”. Он подтащил к краю тротуара тяжелые сумки, подозвал педикэб и велел китаезе-рикше отвезти его к “Ниппон Таймс Билдинг”.
Китаец с изможденным лицом сгорбился над сумками и, пыхтя, стал укладывать их за сиденьем пассажира.
Затем он помог Чилдану сесть на покрытое ковриком сиденье, включил счетчик на собственном седле и заработал ногами, набирая скорость, лавируя между автобусами и автомобилями.
Весь день ушел на то, чтобы найти подходящую вещь для мистера Тагоми. Волнение и обида почти захлестнули его, но вот — ура!
Он наконец нашел нужную вещь, его мастерство не подвело и на этот раз. Мистер Тагоми должен смягчиться, а его клиент, кем бы он ни был, будет вне себя от радости. “Я всегда доставляю удовольствие своим покупателям”, — подумал Чилдан.
Ему удалось совершенно сверхъестественным путем добыть абсолютно новый экземпляр первого выпуска комикса “Шик-Блеск”, изданного еще в тридцатых годах. Это был изысканный образец так называемой “американы”: одна из первых забавных книжонок, великолепная находка, за которой постоянно охотятся покупатели.
Конечно, у него были и другие вещи, которые он покажет первыми. Он постепенно подведет покупателя к этой забавной книжке, которая теперь лежала, скрытая от посторонних глаз, на самом дне кожаной сумки, завернутая в шелковистую бумагу.
Радио педикэба играло на полной громкости популярные мелодии, соперничая в звуке с радиоприемниками других кэбов, автомобилей и автобусов. Чилдан почти не слышал его, он давно к нему привык. Не обращал он внимания и на огромные неоновые панно с рекламой, закрывавшие фасады всех больших зданий. Такое же панно было и у него. Вечером на нем вспыхивало ярким пламенем, таким же как и всюду в городе, название его магазина. Ну а каким другим способом можно было заявить о себе?
Приходится быть реалистом.
Рев радио, шум уличного движения, мелькание рекламы и суета толпы фактически даже убаюкивали его. Все это в какой-то степени сглаживало внутреннюю тревогу. К тому же было приятно ощущать, как напряжение мускулатуры рикши превращается в монотонное колебание коляски. Это своего рода убаюкивающая машина, пришло в голову Чилдану. Лучше, когда тянут тебя, чем когда ты сам тащишь кого-то.
Хоть на короткое время, а ощущаешь свое превосходство.
Тут он заставил себя встрепенуться, почувствовав даже вину. Стыдно дремать, когда еще столько надо продумать и прикинуть в уме. Надлежащим ли образом он одет для визита в “Ниппон Таймс Билдинг”? Может, станет дурно в скоростном лифте? Но на этот случай у него при себе были таблетки от головокружения, немецкие, лицензионные. Различные формы этикета… они ему известны. Порезче, бесцеремонно со швейцаром, лифтером, секретарем в приемной, курьерами, с любым из обслуживающего персонала. Но перед каждым японцем, конечно, как это ни неприятно, раскланиваться сотни раз.
Только вот как вести себя с “пинки”? Это был весьма туманный вопрос.
Кланяться, но глядеть прямо сквозь них, как будто их не существует? Все ли варианты учтены? А как быть с посетителями-иностранцами? В торговых представительствах можно часто встретить и немцев, и нейтралов. Да кроме того, можно увидеть и какого-нибудь раба.
Немецкие суда или суда американского Юга почти всегда есть в порту Сан-Франциско, и черных иногда отпускают в краткосрочные увольнения. Всегда группами, но не больше трех сразу. И задерживаться после полуночи они не имеют права. Даже по законам Тихоокеании они должны соблюдать комендантский час. Рабы заняты и на погрузке в порту. Эти живут постоянно на берегу, в бараках под причалами, чуть выше уровня воды.
Им запрещено заходить внутрь зданий торговых представительств, но зачастую они работают там носильщиками. В таком случае, должен ли он нести свои сумки в контору мистера Тагоми собственноручно? Конечно, нет. Нужно обязательно найти раба, даже если для этого придется стоять в ожидании час, даже если он пропустит час свидания. Малейшая возможность того, чтобы позволить какому-нибудь рабу увидеть, как он сам что-то несет, должна быть абсолютно исключена. Здесь нужно быть очень осторожным. Такого рода ошибки могут дорого стоить: он уже никогда не сможет занять хоть какое-то положение среди тех, кто это заметит.
“Хотя в какой-то степени, — подумал Чилдан, — мне бы даже доставило удовольствие среди бела дня войти в “Ниппон Таймс Билдинг” с сумками в руках. Был бы великолепный жест. В сущности, в этом нет ничего противозаконного: в тюрьму за это не посадят. Но зато я проявил бы свои искренние чувства, показал бы те черты настоящего мужчины, которые никогда не прорываются наружу в общественной жизни. Но… я мог бы так поступить, не будь там этих чертовых рабов, снующих вокруг, как тени. Я мог бы пережить, если бы это увидели те, кто стоит повыше меня, пережить их презрение, ведь они и так презирают меня, унижая ежедневно. Но чтобы увидели те, кто ниже, на себе ощутить их жалость? Вот вроде этого китаезы, который крутит педали впереди: что если бы он увидел, что я не нанял педикэб, в иду пешком на деловую встречу?”
В какой-то мере за создавшееся положение следовало бы упрекнуть немцев, за их стремление откусить больше, чем они могут прожевать.
В конце концов, им едва удалось победить в войне, а они тут Же принялись за завоевание Солнечной системы, издав в то же время у себя дома приказы, согласно которым… Что ж, во всяком случае, идея сама по себе была хороша. И ведь они все-таки добились успеха с евреями, цыганами и разными бродягами. Славян они отбросили назад на добрых две тысячи лет, на их прародину где-то в сердце Азии, пусть себе ездят верхом на яках и охотятся с луком и стрелами.
А эти огромные глянцевые журналы, которые печатаются в Мюнхене и распространяются по всем библиотекам и газетным киоскам, — каждый может воочию увидеть на цветных снимках во всю страницу, как голубоглазые белокурые арийские поселенцы на новейшей индустриальной основе пашут, сеют, убирают урожай и так далее в этой обильной житнице зерновых, какую представляет из себя Украина!
Эти ребята определенно выглядят счастливыми, а их фермы и домики очень чистенькими.
Здесь не найдешь фотографий пьяных поляков, отупевших, уныло ссутулившихся перед своими покосившимися развалюхами либо налетающих, как саранча, на гнилую репу среди деревенского базара. Все это уже достояние прошлого, так же как и грязные, разбитые дороги, которые превращаются в сточные канавы, как только пойдет дождь, и в которых утопают примитивные деревенские телеги.
И еще Африка… Вот уж где они дали волю своему энтузиазму, и можно только восхищаться этим, хотя и не мешало бы осторожно предостеречь их, намекнуть, что с этим, мол, можно было бы немного и подождать, ну хотя бы до тех пор, пока не завершится проект “Фармленд”. Здесь нацисты проявили свой гений, продемонстрировали присущий им артистизм. Средиземное море закупорено, высушено, превращено в обрабатываемые земли при помощи атомной энергии — вот это дерзость. Как были посрамлены различные скептики среди, например, торговцев-насмешников с Монтгомери-стрит. По существу, и Африка была успешным предприятием, но при начинаниях такого рода почти всегда раздаются всякие злопыхательства. Ссылаются на широко известную брошюру Розенберга. Именно там впервые прозвучали слова: “Что же касается окончательного решения африканской проблемы, мы почти достигли своих целей. К несчастью, однако…”
Для того чтобы избавиться от аборигенов Америки, понадобилось два столетия, а германцы в Африке почти добились того же за пятнадцать лет. И здесь не следовало бы давать волю милосердию. Об этом Чилдан не раз спорил за обедом с коллегами. Им, вероятно, хотелось бы чуда, как будто нацисты могли переплавить весь мир по мановению волшебной палочки. Нет, их союзниками была наука, техника и этот сказочный талант упорного труда. Немцы никогда не гнушались никакой работой. И уж если они за что-то брались, то брались как следует.
А потом полеты на Марс отвлекли мир от неприятностей в Африке. Так что он снова говорит своим коллегам — владельцам магазинов: у них есть все, чего недоставало нам, благородная мечта, которая первыми привела их на Луну, а потом и на Марс, — разве это не древнейшее и сокровеннейшее стремление человечества, наша высочайшая мечта о величии?
А что же, с другой стороны, японцы? Я знаком с ними очень хорошо, я с ними торгую. Так вот: они — будем говорить прямо — люди Востока, желтые люди. Нам, белым, приходится кланяться перед ними только потому, что у них власть. Но мы смотрим на Германию, мы видим, что может быть совершено, когда управляют белые, и это совсем другое.
— Скоро “Ниппон Таймс Билдинг”, сэр, — сказал китаец. Он тяжело дышал после подъема на холм и замедлил ход.
Чилдан попытался представить себе клиента мистера Тагоми. Ясно, что это очень важная шишка. Тон мистера Тагоми, его чрезвычайное волнение при разговоре подтверждали этот факт. Образ одного из самых важных клиентов Чилдана, вернее, покупателя всплыл у него перед глазами: образ человека, который помог Чилдану завоевать репутацию у высоких лиц, обитавших в районе залива.
Четыре года назад Чилдан не был еще продавцом редкостей и реликвий и не пользовался такой известностью, как сейчас. Он держал небольшую, весьма сомнительную лавчонку подержанных книг в Гири. В соседних магазинах продавали старую мебель, скобяные изделия. Тут же были второразрядные прачечные. Вряд ли это было достойное окружение. По вечерам случались грабежи и мародерство, несмотря на все усилий со стороны полицейского управления Сан-Франциско и японского кэмпейтай, поставленного над ним. На витринах всех магазинов были металлические ставни, опускавшиеся после закрытия, чтобы избежать взлома.
В этот район и забрел как-то пожилой японец-отставник, бывший майор Ито Хумо. Высокий, стройный, седовласый, с отменной выправкой и гордой походкой, Хумо первый намекнул Чилдану, какого рода торговлей он мог бы заняться.
— Я коллекционер, — объяснил Хумо.
Он провел добрых полдня, роясь в грудах старых журналов на прилавке, одновременно излагая спокойным голосом, что у многих состоятельных, культурных японцев исторические предметы народного быта американцев вызывают такой же интерес, как и обычный антиквариат. Почему так случилось, майор не знал. Сам он помещался на собирании американских медных пуговиц. Это то же, что и коллекционирование монет или почтовых марок: никаких рациональных объяснений этому не было. И богатые коллекционеры не скупясь платили втридорога.
— Приведу вам пример, — сказал майор. — Вы знаете такие карточки — “Ужасы войны”?
Хумо алчно взглянул на Чилдана. Напрягая память, Чилдан все-таки вспомнил. Карточки продавались во время его детства вместе с надувными шарами, по центу за штуку. Это была целая серия, каждая карточка изображала какой-нибудь отдельный ужас войны.
— Один из самых близких моих друзей собирает “Ужасы войны”, — продолжал майор. — Теперь ему не хватает всего одной карточки: “Гибель крейсера “Панай””. Он предлагает весьма солидную сумму за эту карточку.
— Кувыркающиеся карточки, — неожиданно сказал Чилдан.
— Что?
— Мы щелкали по ним, и они летели. У каждой карточки, как известно, есть лицо и рубашка. — Тогда ему было восемь лет. — Каждый из нас обладал целой колодой. Мы разбивались на пары. Каждый бросал карточку так, чтобы она кувыркалась в воздухе. Тот, чья карта падала лицом вверх, то есть той стороной, на которой отпечатана картинка, выигрывал обе карточки.
Чилдан с удовольствием вспомнил эти прекрасные дни, счастливые дни раннего детства.
Хумо задумчиво произнес:
— Я часто слышал рассуждения моего друга о карточках “Ужасы войны”, но он никогда не говорил ничего похожего. У меня такое впечатление, что он и не знал, для чего использовались эти карточки на самом деле.
Через некоторое время друг майора появился в лавке, чтобы из первых рук получить историческую информацию. Этот человек, тоже офицер императорской армии, был восхищен.
— А крышечки от бутылок! — без предупреждения воскликнул Чилдан.
Японец заморгал, не понимая, о чем речь.
— Мы когда-то собирали колпачки от молочных бутылок. В детстве. Круглые крышечки с названием молочного магазина. В Соединенных Штатах были тысячи молочных магазинов, каждый печатал свою собственную крышечку.
Глаза офицера заблестели в предвкушении.
— И у вас остались какие-нибудь коллекции?
Естественно, таковых у Чилдана не осталось, но, вероятно, еще можно было найти древние, давно забытые колпачки, напоминание о довоенных временах, когда молоко продавалось в стеклянных бутылках, а не в одноразовых картонных пакетах.
Вот так постепенно он втянулся в этот бизнес. За ним и другие стали открывать подобные магазины, пользуясь все возрастающим помешательством японцев на “американе”, но Чилдан всегда старался быть впереди.
— Стоимость вашего проезда, — сказал китаец, прерывая его размышления, — один доллар.
Он выгрузил сумки и стал ждать. Чилдан рассеянно уплатил. “Да, весьма возможно, что клиент мистера Тагоми напоминает мистера Хумо. По крайней мере, — подумал язвительно Чилдан, — на мой взгляд”.
Ему приходилось иметь дело с такими японцами… но он каждый раз испытывал трудности, когда нужно было отличить их один от другого. Среди них были невысокие коренастые, с борцовским сложением, были похожие на аптекарей, а некоторые молодые, с его точки зрения, и вовсе не были похожи на японцев. Клиент мистера Тагоми, скорее всего, полный, представительный бизнесмен, курящий филиппинскую сигару.
Вдруг, уже стоя на тротуаре среди своих сумок возле “Ниппон Таймс Билдинг”, Чилдан с ужасом подумал: а если клиент вовсе не японец! Все, что он привез в своих сумках, было рассчитано на японцев, на их вкусы.
Нет, он непременно будет японцем: не зря же Тагоми сначала заказал вербовочный плакат времен Гражданской войны. Только японец может заинтересоваться таким хламом. Типичная для них мания на все обыденное, их бюрократическое восхищение документами, воззваниями, объявлениями. Он вспомнил одного, который посвящал весь досуг собиранию объявлений и газет, выходивших до 1919 года, посвященных американским патентованным лекарствам.
Ладно, его ждут и другие проблемы, более насущные. В высокие Двери “Ниппон Таймс Билдинг” входило множество хорошо одетых мужчин и женщин. Их голоса долетали до слуха Чилдана, и он двинулся вперед. Быстрый взгляд вверх, на возвышающееся над ним здание, самое высокое в Сан-Франциско. Стена из окон — сказочный замысел японских архитекторов — и окружающий здание сад из карликовых вечнозеленых кустарников: скалы, альпийская горка, песок, имитирующий русло высохшего Ручья, струившегося мимо корней, между плоскими камнями Неправильной формы…
Он заметил свободного черного носильщика и тут же позвал его. Черный на цыпочках, улыбаясь, бросился к нему.
— Двадцатый этаж, — как можно грубее сказал Чилдан. — Апартаменты Б, да поживее. — Жестом он показал на сумки и небрежно направился ко входу, естественно, не оглядываясь.
Через мгновение он вместе с толпой ввалился в кабину одного из скоростных лифтов. Вокруг были в основном японцы, их чистые лица сияли в ослепительном свете кабины. Тут началось вызывающее тошноту ускорение, раздавались частые щелчки проносившихся мимо дверных проемов. Он закрыл глаза, стараясь как можно тверже держаться на ногах, моля бога, чтобы этот полет побыстрее кончился.
Черномазый, конечно, забрал сумки в служебный лифт. Ехать с ним в одной кабине — это было за гранью воображения. Чилдан открыл на мгновение глаза — он был одним из немногих белых в кабине.
Когда лифт выпустил его на двадцатом этаже, Чилдан уже мысленно раскланивался, подготавливая себя к встрече в кабинете мистера Тагоми.

ГЛАВА 3

Глядя вслед заходящему солнцу, Юлиана Фринк увидела сверкающую точку, описавшую широкую дугу и исчезнувшую на западе. “Один из ракетных кораблей нацистов, — сказала она себе. — Летит к побережью, полный важных шишек, а я здесь, внизу”. Она помахала рукой, хотя корабль уже исчез из виду.
Со стороны Скалистых гор надвигались тени. Голубые вершины погружались в тень. Параллельно горам пролетела стая перелетных птиц. То тут, то там мелькали автомобильные фары — вдоль дороги вытянулись двойные точки. Огни бензоколонки. Дома.
Вот уже несколько месяцев она живет здесь, в Каньон-сити, штат Колорадо, и работает инструктором дзюдо.
Рабочий день закончился, и она готовилась принять душ. Она сегодня устала.
Все душевые были заняты занимающимися в гимнастическом зале Рэя, и поэтому ей пришлось немного постоять на улице, наслаждаясь прохладой, запахами горного воздуха, тишиной. Единственное, что она сейчас слышала, это слабый гул со стороны закусочной, которая стояла у обочины дороги чуть поодаль.
Возле нее стояли два огромных дизельных грузовика, и в полумраке можно было различить водителей, натягивающих на себя кожаные куртки перед тем, как войти в закусочную.
“Дизель, кажется, выбросился из окна своей отдельной каюты, — подумала она. — Наложил на себя руки, утонул во время путешествия через океан. Возможно, и мне следует сделать то же. Но здесь нет океана. Правда, всегда существует какой-нибудь способ. Как у Шекспира. Воткнуть острую шпильку прямо через кофту, и прощай, Юлиана. Девушка, которой не нужно бояться бездомных бродяг в пустыне, которая прекрасно знает все душераздирающие способы искалечить брызжущего слюной противника. Смерть, вместо того чтобы всю жизнь вдыхать выхлопные газы в этом городишке у оживленного шоссе”.
Она переняла это у японцев. Это спокойное отношение к смерти, так же как и возможность зарабатывать на жизнь с помощью дзюдо. Как убивать и как умирать.
Ян и инь, свет и мрак восточной этики.
Но все это в прошлом. Здесь страна протестантская.
Хорошо сознавать, что эти ракеты нацистов проносятся над головой, а не садятся здесь, не находят ни малейшего интереса в Каньон-сити, Колорадо, а также в штатах Юта и Вайоминг и в восточной части Невады, ни в одном из этих пустынных штатов, представляющих собой огромное, пустынное пастбище. “Мы не представляем из себя ценности, — сказала она себе. — Мы имеем возможность тихо жить сами по себе, как нам хочется, если это имеет для нас какой-то смысл”.
Послышался звук открываемой двери душевой. Хрупкая, хорошо сложенная мисс Дэвис, уже одетая, с сумочкой под мышкой.
— О, вы ждали, миссис Фринк? Извините меня.
— Ничего, не беспокойтесь, — ответила Юлиана.
— Вы знаете, миссис Фринк, я стольким обязана дзюдо. Мне думается, даже большим, чем дзен.
— Улыбайтесь, как учит дзен, — процитировала Юлиана. — Теряйте в весе с помощью безболезненных просветлений. Извините меня, мисс Дэвис. Я такая рассеянная. Я не хотела обидеть вас.
— Они очень навредили вам? — спросила мисс Дэвис.
— Кто?
— Япошки. Прежде чем вы научились защищаться.
— Это было ужасно, — сказала Юлиана. — Вы ведь никогда не были на побережье, там, у них?
— Я никогда не выезжала из Колорадо. — Мисс Дэвис задумалась.
— Это могло произойти и здесь. Этот район они ведь тоже могли оккупировать.
— Но теперь-то уж поздно!
— Никогда не известно, что они собираются сделать, — сказала Юлиана. — Они так умело скрывают свои замыслы.
— Что они заставляли вас делать? — Мисс Дэвис, прижав сумку обеими руками к телу, придвинулась поближе, чтобы не упустить ни слова.
— Все, — ответила Юлиана.
— О боже! Я бы боролась, — сказала мисс Дэвис.
Юлиана извинилась и вошла в освободившуюся кабину приближался кто-то еще с полотенцем в руке.
Потом она сидела в закусочной “Вкусные жареные бифштексы Чарли”, перечитывая в который раз меню. Автомат в углу играл какую-то мелодию в стиле “кантри”: банджо и чувственно-сдавленные стоны. В воздухе стоял тяжелый запах жареного сала. И все же в закусочной было тепло и уютно, и это подняло ей настроение. Водители грузовиков у стойки, официантка, массивный повар-итальянец в белом пиджаке, отсчитывающий мелочь в кассе.
Завидев ее, Чарли подошел, чтобы лично принять заказ. Улыбаясь, он заговорил, растягивая слова:
— Мисс хо-о-чет ча-аю?
— Кофе, — ответила Юлиана, терпеливо перенося юмор повара.
— Да, да, — сказал Чарли, склоняясь перед ее столиком.
— И сэндвич с горячим бифштексом и соусом.
— Может, козьи мозги, пожаренные на оливковом масле, и черепаховый суп?
Двое водителей повернулись на высоких стульях и тоже ухмыльнулись шутке, и вдобавок получили удовольствие, заметив, какая она привлекательная. И хотя она не подняла глаз на шутника-повара, она чувствовала, что шоферы внимательно ее рассматривают.
Она знала, что многие месяцы занятий дзюдо пошли на пользу ее фигуре. Знала, что находится в хорошей форме и может нравиться мужчинам.
“И все это благодаря мышцам плечевого пояса, — подумала она, перехватив их взгляды. — Такое же сложение у танцовщиц. И дело здесь не в размере бюста. Пошлите своих жен в гимнастический зал, и мы их переделаем. И у вас будет гораздо больше удовольствий в жизни”.
— Держитесь от нее подальше. — Повар подмигнул шоферам. — А не то она зашвырнет вас в ваши жестянки.
— Откуда вы едете? — спросила она у более молодого водителя.
— Из Миссури, — ответили оба.
— Вы из Соединенных Штатов? — удивилась она.
— Да, — сказал шофер постарше, — из Филадельфии. Там у меня трое ребятишек, старшему одиннадцать.
— Послушайте, — сказала Юлиана. — Там действительно легко найти хорошую работу?
Ответил водитель помоложе:
— Конечно. Если у вас подходящий цвет кожи.
У него самого было смуглое вытянутое лицо и курчавые черные волосы. Выражение глаз стало застывшим и жестким.
— Он “воп”, — сказал старший.
“Макаронник”, — подумала Юлиана. Так называли итальянцев презиравшие их коренные жители восточных штатов.
— А разве Италия, — сказала Юлиана, — не победила в войне?
Она улыбнулась молодому водителю, но ответной улыбки не последовало. Вместо этого он еще яростнее сверкнул глазами и неожиданно отвернулся.
“Извини меня, — подумала она, но вслух ничего не сказала. — Я не могу спасти ни тебя, ни кого-нибудь другого от того, что вы смуглые”. Она вспомнила о Фрэнке. Интересно, жив ли он еще? Может, сказал что-то невпопад, что-нибудь не так сделал… “Нет, — подумала она. — В какой-то мере ему же нравятся японцы. Возможно, он чувствует себя похожим на них, они ведь такие некрасивые, как и он”.
Она всегда говорила Фрэнку, что он противный. Крупные поры на лице, большой нос. У нее самой была очень гладкая и красивая кожа, даже чересчур. “Неужели он там погиб без меня? Финк — это зяблик, мелкая пташка. Говорят, мелкие птицы живут недолго”.
— Вы отправляетесь нынче же вечером? — спросила она У итальянца.
— Завтра.
— Если вы так несчастны в Соединенных Штатах, почему бы вам не переехать сюда навсегда? — спросила она. — Я уже давно живу на Среднем Западе, и здесь не так уж плохо. Раньше я жила на побережье, в Сан-Франциско. Вот там цвет кожи значил гораздо больше.
Сгорбившись у стойки, он бросил на нее долгий взгляд.
— Леди, провести хотя бы один день или одну ночь в такой Дыре, как эта, уже само по себе несчастье. А жить здесь? Господи, если бы мне удалось найти какую-нибудь другую работу, а не торчать все время на дорогах и не обедать в таких забегаловках!
Заметив, что повар побагровел, он замолчал и принялся цедить кофе. Водитель постарше заметил ему:
— Джо, ты сноб.
— Вы могли бы жить в Денвере, — сказала Юлиана. — Там гораздо лучше.
“Знаю вас, американцев с востока, — подумала она. — Вам по душе великие времена и грандиозные начинания. Эти скалы для вас — как палки в колеса”. Здесь ничего не изменилось с довоенных лет. Удалившиеся на покой старики, фермеры — а все ребята попроворнее, как перелетные птицы, устремляются на восток, в Нью-Йорк, всеми правдами и неправдами пересекая границу.
“Потому что, — думала она, — именно там настоящие деньги, большие промышленные деньги, постоянный рост. Немецкие капиталовложения сделали многое, у них не ушло много лет на восстановление Соединенных Штатов”.
— Приятель, — сердито прохрипел повар, — я из тех, кто сочувствует евреям, я видел некоторых из этих евреев-беженцев. Они спасались из ваших Соединенных Штатов. И если там снова строительный бум и кучи свободных денег, то только потому, что их украли у этих евреев, когда им дали пинка под зад в Нью-Йорке согласно тому чертовому Нюрнбергскому декрету нацистов. Я жил мальчишкой в Бостоне, и евреи мне были до лампочки, но я никогда не думал, что доживу до того дня, когда в США будут введены расистские законы нацистов, пусть мы и проиграли войну. Удивляюсь, что ты еще не в армии этих Соединенных Штатов и не готовишься напасть на какую-нибудь маленькую южноамериканскую республику, давая Германии предлог немного потеснить японцев назад к…
Оба водителя вскочили со своих мест, лица их побелели. Старший схватил со стойки бутылку с томатным соусом и, держа ее за горлышко, выставил перед собой.
Повар, не показывая водителю спины, попятился назад, пока пальцы его не нащупали одну из вилок, которой он переворачивал мясо на сковородке, и приготовился к обороне.
— Сейчас в Денвере строят огнестойкую взлетно-посадочную полосу, — сказала Юлиана, — так что скоро ракеты “Люфтганзы” смогут садиться и там.
Все трое молчали и не двигались. Остальные посетители закусочной замерли в тишине. Наконец повар сказал:
— Как раз перед закатом над нами пролетела одна такая ракета.
— Это не в Денвер, — возразила Юлиана. — Она шла на запад, куда-то на побережье.
Постепенно обстановка разрядилась, и оба водителя снова уселись.
— Я всегда забываю о том, — пробормотал старший, — что все они здесь немного пожелтели.
— Ни один япошка не убивал евреев ни во время войны, ни после, — сказал повар. — Да и печей японцы не строили.
— Ну и очень плохо, что не строили, — буркнул старший. Он довернулся к своей еде.
“Пожелтели, — подумала Юлиана. — Да, по-моему, это верно. Поэтому нам и нравятся японцы”.
— Где вы собираетесь остановиться на ночь? — спросила она. Она обратилась к молодому водителю, Джо.
— Не знаю, — ответил он. — Я только что вылез из кабины и пошел сюда. Мне что-то не нравится весь этот штат. Наверное, лягу в грузовике.
— Мотель “Пчелка” не так уж плох, — сказал повар.
— О’кей, — отозвался молодой человек. — Возможно, я там и остановлюсь, если не будут возражать против итальянца.
Он говорил с явным акцентом, хотя и старался скрыть это. Наблюдая за ним, Юлиана подумала, что причиной его ожесточения был идеализм.
“Он слишком многого требует от жизни, все время в движении, нетерпеливый и всегда чем-то угнетенный. И я такая же. Я не смогла остаться на западном побережье и, может статься, не удержусь и здесь. А разве не такими были люди раньше? Но сейчас граница проходит не здесь, она на других планетах”.
И тут она подумала: “А ведь и он, и я могли бы записаться на один из этих ракетных кораблей для колонистов. Но немцы не пустят его из-за цвета кожи, а меня из-за цвета волос. Им подавай бледных, тощих нордических эсэсовских ведьм, которых воспитывают в замках Баварии. А парень — этот Джо — даже не может придать своему лицу надлежащее выражение. Ему следовало бы принять этот холодный, но в чем-то полный энтузиазма вид, будто он ни во что не верит и все же каким-то образом обладает абсолютной верой. Да, они именно такие. Они не идеалисты, подобно Джо или мне, они циники с абсолютной верой. Это какой-то дефект мозга, как после лоботомии, этого средства, которое немецкие психиатры используют в качестве заменителя психотерапии”.
Она решила, что их проблемы начинаются с отношения к сексу: они запутались в этом еще в тридцатые годы, и с тех пор все пошло наперекосяк. Гитлер начал со своей — кем она там ему приходилась — сестрой, теткой, племянницей? А в его семье и до этого уже были близкородственные связи: его мать и отец были двоюродными братом и сестрой. Они все совершали кровосмешения, этот древнейший грех соития с собственной матерью. Именно поэтому у них, у этих отборных эсэсовских бестий, такие ангельские глупо-жеманные улыбки, такая белокуро-детская невинность. Они берегут себя для Мамули или друг для друга.
А кто же для них эта Мамуля? Интересно. Вождь, repp Борман, который, как предполагают, вот-вот умрет? Или тот, что…
Старый Адольф, должно быть, в каком-то санатории доживает свой век, пораженный сифилисом мозга, ведущим свое происхождение еще с дней его бедности, когда он бездельничал в Вене — длинное черное пальто, грязное белье, ночлежка.
Очевидно, это злобно-язвительная месть самого Господа, ну прямо как в стародавнем немом кино. Этот жуткий человек поражен внутренней грязью, он задыхается в собственных нечистотах. История наказывает людской порок.
Самым жутким из всего этого является то, что нынешняя Германская империя есть продукт этого мозга. Сначала одна партия, затем одна нация, затем полмира. И сами нацисты поставили диагноз, определили эту болезнь. Всему миру известно, что этот шарлатан-гомеопат, который лечит Гитлера, раньше был специалистом-венерологом. Тем не менее бессвязная болтовня вождя для них — откровение, служит им Священным Писанием.
Идеи, которые заразили цивилизацию и которые, подобно семенам зла, слепые блондины-наци спешат посеять не только по всей Земле, но и на других планетах, плодят повсюду скверну и грязь.
Вот вам награда за кровосмешение: безумие, слепота, смерть.
Брр! Она встрепенулась.
— Чарли, — позвала она повара. — Вы уже справились с моим заказом? — Она почувствовала себя совершенно одинокой.
Встав из-за стола, она подошла к стойке и уселась возле кассы. Никто не обратил на это внимания, кроме молодого шофера-итальянца. Он не сводил с нее своих черных глаз. “Джо, так его зовут. Джо — кто?” Ей стало интересно.
Сейчас, вблизи, он не казался ей таким уж молодым, как прежде. Его возраст было трудно определить: напряженность, которая исходила от него, мешала вынести суждение. Он то и дело проводил рукой по волосам, как бы зачесывая их назад огрубелыми кривыми пальцами. “В этом человеке что-то есть, — подумала она. — От него исходит дыхание смерти”. Это огорчало ее, но вместе с тем и влекло к нему. Водитель постарше наклонился к его уху и что-то прошептал. Затем они оба внимательно посмотрели на нее, на этот раз такими глазами, в которых был не только обычный интерес к красивой женщине.
— Мисс, — сказал старший. Оба мужчины напряглись. — Вы знаете, что это такое? — В руках у него появилась не слишком большая плоская белая коробка.
— Да, — сказала Юлиана, — нейлоновые чулки из синтетической ткани, которую делает только один огромный картель в Нью-Йорке, “ИГ Фарбен”. Очень дорогие и редкие.
— Вы угадали. Все-таки сама идея монополий не так уж плоха.
Старший из шоферов передал коробку своему компаньону, который подтолкнул ее локтем в ее сторону.
— У вас есть автомобиль? — спросил итальянец. Он допил кофе.
Из кухни появился Чарли. В руках у него дымилась тарелка с ужином для Юлианы.
— Вы могли бы отвезти меня куда-нибудь?
Неистовые, жгучие глаза продолжали изучать ее, и она забеспокоилась, хотя и чувствовала, что словно прикована к своему месту.
— В этот мотель или куда-нибудь, где я смог бы переночевать. Ну как?
— Ладно, — сказала она. — У меня есть автомобиль, старый “студебеккер”.
Повар взглянул на нее, затем на молодого водителя грузовика и поставил тарелку перед ней на стойку.
Громкоговоритель в конце прохода объявил:
— Achtung, meine Damen und Herren.14
Бейнис приподнялся в кресле и открыл глаза. Через окно справа он различил далеко внизу коричнево-зеленую сушу, а за ней голубой Тихий океан. Он понял, что ракета начала постепенный спуск.
Сначала по-немецки, затем по-японски и только после этого по-английски последовало из громкоговорителя разъяснение, что курить или вставать с кресла запрещается.
Спуск займет всего восемь минут.
Затем включились тормозные двигатели, внезапно и громко, и корабль так неистово затрясся, что у большинства пассажиров перехватило дух. Бейнис улыбнулся, и другой пассажир, сидевший рядом через проход молодой человек с коротко подстриженными волосами, улыбнулся в ответ.
— Sic furchten dass…15 — начал молодой человек.
Бейнис тотчас же сказал по-английски:
— Простите меня, я не говорю по-немецки.
Молодой человек вопросительно взглянул на него, и он повторил то же самое по-немецки.
— Вы не говорите по-немецки? — удивился молодой человек, говоря на английском с сильным акцентом.
— Я швед, — сказал Бейнис.
— Вы сели в Темпельхофе.
— Да, я был в Германии по делу. Мой бизнес заставляет меня бывать во многих странах.
Было совершенно ясно, что этот молодой немец никак не мог поверить тому, что кто-то в современном мире, занимающийся международными сделками и позволяющий себе летать на новейших ракетах “Люфтганзы”, не может или не хочет говорить по-немецки. Он сказал Бейнису:
— В какой отрасли вы работаете, майн герр?
— Пластмассы, полиэстеры, резина, промышленное сырье. Понимаете? Не для товаров широкого потребления.
— Швеция производит пластмассы? — В голосе немца звучало недоверие.
— Да, и очень хорошие. Если вы соблаговолите назвать свое имя, я отправлю вам по почте рекламные проспекты фирмы.
— Не беспокойтесь, это будет пустой тратой времени. Я художник, а не коммерсант. Возможно, вы видели мои работы. На континенте. Алекс Лотце.
— К сожалению, я почти незнаком с современным искусством, — сказал Бейнис. — Мне нравятся старые, довоенные кубисты и абстракционисты. Я люблю картины, в которых есть какой-то смысл, а не просто представление идеала. — Он отвернулся.
— Но ведь в этом задача искусства, — возразил Лотце, — возвышать духовное начало в человеке над чувственным. Ваше абстрактное искусство представляло период духовного декадентства или духовного хаоса, обусловленного распадом общества, старой плутократии. Еврейские капиталистические миллионеры, этот международный союз, поддерживали декадентское искусство. Те времена прошли, искусство же должно развиваться, оно не может стоять на месте.
Бейнис вежливо кивнул, глядя в окно.
— Вы бывали в Тихоокеании прежде? — спросил Лотце.
— Неоднократно.
— А я нет. В Сан-Франциско выставка моих работ, устроенная ведомством доктора Геббельса при содействии японских властей. Культурный обмен с целью установления взаимопонимания и доброжелательства. Мы должны смягчить напряженность между Востоком и Западом. Не так ли? Мы должны больше общаться, и искусство может помочь в этом.
Бейнис кивнул. Внизу были видны огненное кольцо под ракетой, город Сан-Франциско и весь залив.
— А где можно хорошо поесть в Сан-Франциско? — снова заговорил Лотце. — На мое имя заказан номер в “Палас Отеле”, но, насколько я понимаю, хорошую еду можно найти и в таком международном районе, как Чайна-таун.
— Верно, — сказал Бейнис.
— В Сан-Франциско высокие цены? У меня на этот раз совсем немного денег. Министерство очень бережливо. — Лотце рассмеялся.
— Все зависит от того, по какому курсу вам удастся обменять деньги. Я полагаю, у вас чеки Рейхсбанка. В этом случае я предлагаю вам обменять их в Банке Токио на Самсон-стрит.
— Danke sehr16, — сказал Лотце. — Я бы лучше всего поменял их прямо в гостинице.
Ракета уже почти коснулась земли. Уже были видны взлетное поле, ангары, автостоянки, автострада, ведущая в город, дома.
“Очень симпатичный вид, — подумал Бейнис. — Горы и вода, и несколько клочьев тумана, проплывающих над “Золотыми воротами””.
— А что это за огромное сооружение внизу? — спросил Лотце. — Оно только наполовину закончено, одна сторона совершенно отсутствует. Космопорт? Я думал, что у японцев нет космических кораблей.
— Это бейсбольный стадион “Золотой мак”, — ответил Бейнис. Он улыбнулся.
Лотце рассмеялся.
— Да, они ведь обожают бейсбол. Невероятно. Затеять строительство такого гигантского сооружения для такого пустого времяпрепровождения, ради праздной и бессмысленной траты времени на спорт…
Бейнис прервал его:
— Оно уже завершено. Это его окончательный вид. Стадион открыт с одной стороны. Новый стиль. Они очень гордятся им.
Лотце глядел вниз.
— У него такой вид, — произнес он, — будто его проектировал какой-то еврей.
Бейнис пристально посмотрел на него. На какое-то мгновение ему показалось, что в этой немецкой голове есть какая-то неуравновешенность, психический сдвиг. Неужели Лотце и вправду имел в виду то, что сказал, или это просто ничего не значащая фраза?
— Надеюсь, мы еще встретимся в Сан-Франциско? — спросил Лотце.
Ракета приземлилась.
— Мне будет очень не хватать соотечественника, с которым можно было бы поговорить.
— Я вам совсем не соотечественник, — сказал Бейнис.
— О, да, конечно. Но в расовом отношении мы очень близки. Да и во всех отношениях.
Лотце заерзал в кресле, готовясь к тому, чтобы отстегнуться.
“Неужели у меня есть что-то общее с этим человеком? — удивился Бейнис. — Какое-то родство в широком смысле? Значит, и у меня такой же психический сдвиг? Мы живем в умственно неполноценном мире, у власти — безумцы. Как давно мы столкнулись с этим, осознали это? Сколько из нас это понимают? Разумеется, Лотце не входит в это Число. Пожалуй, если знаешь, что ты сумасшедший, значит, ты еще не до конца сошел с ума. Или же к нам в конце концов, пробуждаясь, возвращается рассудок. Скорее всего, пока еще совсем немногие осознают это, отдельные личности там и здесь. Но массы, что они думают? Неужели они воображают, что живут в психически нормальном мире? Или у них все-таки есть какие-то смутные догадки, проблески истины? Но, — думал он, — что же, собственно, обозначает это слово — “безумие” — юридически? Что я имею в виду? Я его чувствую, вижу его, но что же это такое? Это то, что они делают, это то, чем они являются. Это их духовная слепота, полное отсутствие знаний о других, полная неосознанность того, что они причиняют другим, непонимание разрушения, причиной которого они являются. Что, они игнорируют реальность? Да. И не только это. Посмотрим на их планы. Завоевание космоса и планет, такое же, как Африки, как Европы. Их точка зрения — космическая. Их не интересует ни какой-то человек здесь, ни какой-то ребенок там. Только абстракции будоражат их: раса, земля, Фольк, Ланд, Блут, Эрде17. Абстрактное для них реально, реальность невидима. Это их чувство пространства и времени. Они глядят сквозь настоящий момент, сквозь окружающую действительность в лежащую вне ее черную бездну неизменного. И это имеет самые роковые последствия для всего живущего. Так как совсем скоро оно перестанет существовать. Когда-то во всем космосе были одни лишь частички пыли, горячие пары водорода и ничего более, скоро снова наступит такое же состояние. Мы — это только промежуток между двумя этими состояниями. Космический процесс убыстряется, сокращая жизнь, превращая живую материю снова в гранит, в метан. Колесо это не остановить. Все остальное преходяще. И эти безумцы, они стараются соответствовать этому граниту, этой пыли, этому страстному стремлению мертвой материи. Они хотят помочь Природе, и я знаю почему, — думал он. — Они хотят быть движущей силой, а не жертвами истории. Они отождествляют свое могущество со всемогуществом бога и верят в собственную богоподобность. И это главное их безумие. Они одержимы какой-то одной идеей, архитипической идеей. Их эгоизм настолько разросся, что они уже не понимают, откуда они сами взялись, что они вовсе не боги. Это не высокомерие, не гордыня, это раздувание своего “я” до его крайнего предела, когда уже нет разницы между тем, кто поклоняется, и теми, кому поклоняются. Не человек съел бога, это бог пожрал человека. Чего они не могут уразуметь — это беспомощности человека. Я слаб, я мал. Вселенной нет до меня никакого дела. Она не замечает меня. Я продолжаю вести незаметную жизнь. Но почему это плохо? Разве это не лучше? Кого боги замечают, тех они уничтожают. Будь невелик, и ты избежишь ревности сильных”.
Отстегивая ремень, Бейнис сказал:
— Мистер Лотце, я этого еще никогда никому не говорил. Я — еврей. Понимаете? — Лотце взглянул на него с жадностью. — Вы бы об этом никогда не догадались, потому что внешне я нисколько не похож на еврея. Я изменил форму носа, уменьшил сальные железы, кожа моя осветлена химически, изменена форма черепа. Короче, по внешним признакам я не могу быть разоблачен. Я вхож в самые высшие сферы нацистского общества и часто бываю там. Никто до сих пор меня не разоблачил. — Он замолчал, как можно ближе придвинулся к Лотце и заговорил очень тихо: — И там есть еще такие же, как я. Вы слышите? Мы не умерли. Мы все еще существуем и незаметно продолжаем жить.
Лотце был ошарашен.
— Служба безопасности…
— СД может просмотреть мое досье, — сказал Бейнис. — Вы можете донести на меня. Но у меня очень сильные связи. Некоторые мои друзья — арийцы, другие — такие же евреи, занимающие высокие посты в Берлине. На ваш донос не обратят внимания, а я через некоторое время сам донесу на вас, и благодаря этим же моим связям вы окажетесь под Защитной Опекой.
Он улыбнулся, поклонился и зашагал по проходу прочь от Лотце вслед за другими пассажирами. Спустившись по трапу на холодное, продуваемое ветром взлетное поле, Бейнис на мгновение снова очутился рядом с Лотце.
— Впрочем, — сказал Бейнис, шагая рядом с ним, — мне очень не нравится ваша внешность, мистер Лотце, поэтому я не буду надолго откладывать и напишу донос немедленно.
Он быстро зашагал вперед, оставив Лотце далеко позади.
В дальнем конце взлетной площадки у входа в здание вокзала пассажиров ожидала толпа встречающих. Родственники, друзья, многие из них приветственно махали руками, выглядывали из-за стоящих впереди, улыбались, внимательно вглядывались в лица, суетились. Чуть в стороне от остальных стоял коренастый японец средних лет, одетый в изысканное английское пальто, а рядом с ним находился японец помоложе. На лацкане пальто коренастого поблескивал значок главного торгового представительства Империи.
“Это он, — понял Бейнис, — мистер Нобусуке Тагоми. Явился лично, чтобы встретить меня”.
Слегка подавшись вперед, японец протянул руку.
— Герр Бейнис, добрый вечер.
— Добрый вечер, мистер Тагоми, — ответил Бейнис. Он также протянул руку. Обменявшись рукопожатием, они поклонились друг другу.
Молодой японец тоже поклонился, глядя на них с сияющей улыбкой.
— Немного прохладно, сэр, на этом открытом поле, — сказал мистер Тагоми. — В город мы полетим на вертолете представительства. Не возражаете? Или, может быть, вам нужно еще уладить какие-нибудь дела здесь? — Он с волнением вглядывался в лицо Бейниса.
— Мы можем отправиться прямо сейчас. Я хочу только оформить номер в гостинице. Мой багаж…
— Об этом позаботится мистер Котомичи, — сказал Тагоми. — Видите ли, сэр, на этом вокзале мне всегда приходится дожидаться багажа целый час. Дольше, чем вы летели.
Мистер Котомичи приятно улыбнулся.
— Хорошо, — сказал Бейнис.
— Сэр, у меня для вас скромный дар.
— Простите?
— Чтобы у вас сложилось приятное впечатление. — Тагоми сунул руку в карман пальто и вынул оттуда небольшую коробку.
— Благодарю вас, — произнес Бейнис, принимая дар.
— Почти полдня специальные эксперты проверяли верность выбора, — продолжал Тагоми. — Это настоящий раритет умирающей культуры бывших США, редчайшая и прекрасно сохранившаяся реликвия, несущая на себе отпечаток давно минувших безоблачных дней.
Бейнис открыл коробку. В ней на черной бархатной подушечке лежали детские часы в виде головы Микки-Мауса. Что это — розыгрыш? Он поднял глаза и увидел взволнованное и серьезное лицо Тагоми. Нет, это никак не могло быть шуткой.
— Большое спасибо, — сказал Бейнис. — Это действительно совершенно невероятно.
— Во всем мире сейчас найдется не более десятка настоящих часов “Микки-Маус” выпуска 1938 года, — сказал Тагоми. Он испытывающе вглядывался в лицо Бейниса, упиваясь произведенным ценностью дара впечатлением. — Ни один из известных коллекционеров не имеет подобного экземпляра, сэр.
Они вошли в здание вокзала и по лестнице вышли на вертолетную площадку. Шедший за ними Котомичи сказал:
— Харусаме ни нурецуцу яне но темари кана…
— Что такое? — переспросил Бейнис у Тагоми.
— Старинная поэма, — сказал Тагоми, — периода Токугавы.
— Весною под сильным дождем мокнет, забытый всеми, на крыше детский мячик, — перевел Котомичи.

ГЛАВА 4

Наблюдая за тем, как его бывший наниматель вперевалку проковылял по коридору в главное производственное помещение корпорации “У-М”, Фрэнк Фринк подумал, что самым странным в Уиндеме-Матсоне является то, что он совсем не похож на человека, владеющего фабрикой.
Он больше напоминал бездельника — завсегдатая злачных мест, какого-то пропойцу, которого отмыли в бане, дали новую одежду, побрили, постригли, накачали витаминами и послали в мир с пятью долларами, чтобы он начал новую жизнь. У старика была болезненная, заискивающая, нервная, даже вызывающая сочувствие манера держаться, как если бы он в каждом видел скрытого врага, более сильного, чем он сам, и перед ним он вынужден вилять хвостом и ублажать его. Эта манера словно говорила: все собираются меня облапошить.
В действительности же “У-М” была чрезвычайно могущественной. Ей принадлежал контрольный пакет акций целого ряда предприятий, торговые фирмы, недвижимость, не считая фабрик самой корпорации “У-М”.
Проследовав за стариком, Фрэнк распахнул дверь в цех. Грохот станков, которые он ежедневно видел вокруг себя в течение многих лет, люди за станками, воздух, наполненный пылью, тусклое освещение, суета движений. Фринк ускорил шаги.
— Эй, мистер У-Эм! — позвал он.
Старик остановился возле начальника цеха, человека с волосатыми руками по имени Эд Маккарти. Они одновременно посмотрели на Фринка, когда он подошел к ним.
Нервно облизнув губы, Уиндем-Матсон сказал:
— Очень жаль, Фрэнк, но я уже ничего не могу сделать, чтобы взять вас назад. Я уже нанял на ваше место человека, полагая, что вы не вернетесь После всего того, что вы сказали.
Его маленькие черные глазки часто забегали из стороны в сторону. Фринк знал, что уклончивость была его наследственной чертой. У старика это в крови.
— Я пришел за своим инструментом и ни за чем более, — сказал Фринк. Его голос — он с радостью это отметил — был твердым и даже резковатым.
— Ну, посмотрим, — промямлил У-М.
Очевидно, он еще не думал о том, как обойтись с инструментами Фринка. Поэтому адресовался к Эдди Маккарти:
— Думаю, это по вашему ведомству, Эд. Наверное, вы сможете уладить здесь все, что касается Фрэнка. У меня другие заботы. — Он взглянул на карманные часы. — Знаете, Эд, я переговорю с вами об этой накладной позже. Мне еще нужно кое-куда сбегать.
Он похлопал Эдди Маккарти по руке и поспешил прочь не оглядываясь.
— Ты пришел, чтобы снова получить работу? — спросил, помолчав, Маккарти.
— Да.
— Я горжусь тобой. Ты здорово вчера высказался.
— Я тоже страшно горжусь, — сказал Фрэнк. — Но, бог мой, я не могу так же хорошо работать где-то в другом месте. — Он чувствовал себя побитым и беспомощным. — Ты ведь знаешь это.
Раньше они частенько обсуждали свои проблемы.
— Нет, не знаю, — сказал Маккарти. — Ты справишься с любой проблемой не хуже любого другого на побережье. Я видел, как ты выдал деталь всего за пять минут, включая полировку. Вот только сварка…
— А я никогда не говорил, что могу варить, — отозвался Фринк.
— А ты никогда не думал завести собственное дело?
Фринк, захваченный врасплох, застыл.
— Какое дело?
— Ювелирное.
— Да ну тебя, ради бога!
— Заказы, оригинальные изделия, а продавать будут другие. — Маккарти отвел его в угол цеха подальше от шума. — Тысячи за две ты смог бы снять небольшой подвал или гараж. Когда-то я рисовал эскизы женских сережек и кулонов. Помнишь ведь — настоящий модерн.
Взяв кусок наждачной бумаги, он стал рисовать, медленно и упрямо. Заглянув ему через плечо, Фринк увидел эскиз браслета с орнаментом из расходящихся и переплетающихся линий.
— А разве еще существует рынок ювелирных изделий? — спросил Фринк.
Все, что он когда-либо видел, было традиционными изделиями прошлого.
— Кому нужны современные американские вещи? Их не существует вовсе, во всяком случае теперь, после войны.
— Сам создай рынок, — посоветовал сердито Маккарти.
— Ты хочешь сказать, что и продавать я буду сам?
— Пусти их в розничную продажу через магазин, вроде… как он называется? На Монтгомери-стрит — большой шикарный магазин произведений искусства.
— “Американские художественные промыслы”, — сказал Фринк.
Он никогда не заходил в магазины столь дорогие и фешенебельные, как этот, так же как и подавляющее большинство американцев. Только у японцев были такие деньги, чтобы делать покупки в подобных магазинах.
— Ты знаешь, что там продают? — спросил Маккарти. — И на чем наживают состояния? На тех чертовых серебряных пряжках Для поясов из Нью-Мехико, которые делают индейцы Всякий хлам, который производят для туристов. Это считается модным искусством.
Какое-то время Фринк разглядывал Маккарти, не решаясь открыть рот, а потом сказал:
— Я знаю, что они там продают. И ты тоже знаешь.
— Да, — ответил Маккарти.
Они оба знали, потому что оба имели к этому самое прямое отношение, и довольно давно.
Официально корпорация “У-М” занималась изготовлением решеток из кованого железа для лестниц, балконов, каминов для декоративных украшений жилых зданий, все на базе массового производства, по стандартным чертежам. Для каждого сорокаквартирного здания штамповалось одно и то же изделие сорок раз подряд. Внешне корпорация “У-М” была металлургическим предприятием. Но вдобавок к этому она занималась еще и другими делами, и именно из этого она извлекала настоящие прибыли.
Используя большое количество тщательно подобранных инструментов, материалов и оборудования, корпорация “Уиндем-Матсон” непрерывным потоком выпускала подделки американских изделий довоенного производства. Эти подделки осторожно, со знанием дела подбрасывали на оптовый рынок произведений искусства, вливая в реку подлинных вещей, собираемых по всему континенту. И так же как на рынке почтовых марок и монет, никто не мог оценить фактический процент подделок, находившихся в обращении. И никто — в особенности торговцы, да и сами коллекционеры — не хотел этого делать.
Когда Фринк ушел с работы, на его верстаке лежал наполовину законченный револьвер фирмы “Кольт” времен Фронтира, освоения западных территорий. Он сам делал отливки в формах собственного изготовления и сам вручную шлифовал детали. Рынок огнестрельного оружия времен Гражданской войны и Фронтира был неограниченным: “У-М” могла продать все, что производил Фринк. Это и было его специализацией.
Медленно подойдя к верстаку, Фринк взял еще необработанный, покрытый заусеницами шомпол револьвера.
Еще дня три, и револьвер был бы закончен. “Да, — подумал он, — приличная работа”. Эксперт, конечно, мог бы определить разницу, но коллекционеры-японцы не были знатоками в точном значении этого слова, у них не было ни эталонов, ни методов проверки, чтобы судить о подлинности изделия.
Насколько ему было известно, им и в голову не приходило хоть сколько-нибудь сомневаться в исторической ценности оружия или произведений народных ремесел, продаваемых на Западном побережье. Возможно, когда-нибудь такая мысль все-таки придет им в голову, и тогда пузырь лопнет, а вместе с ним лопнет и рынок подлинных изделий. В соответствии с законом Грешэма, подделки снижают ценность подлинников. В этом, без сомнения, была причина отсутствия проверок: ведь, в конце концов, все оставались вполне довольны
Фабрики и заводы, разбросанные по разным городам, выпускали продукцию и имели свою прибыль. Оптовики передавали товар дальше, а хозяева магазинов выставляли их и рекламировали. Коллекционеры раскошеливались и, удовлетворенные, везли свои приобретения домой, чтобы произвести впечатление на любовниц, жен, коллег и друзей.
Так же как с послевоенными грудами бумажных денег, все шло прекрасно, пока никто не задавал вопросов. Никому не причинялось никакого ущерба, пока не придет день расплаты. Вот тогда поплатятся все. Но пока никто не заговаривал об этом, даже те, кто зарабатывал на жизнь производством подделок. Все отказывались думать о том, что они делают, занимаясь только чисто техническими вопросами.
— Давно ты не пробовал сделать что-нибудь оригинальное? — спросил Маккарти.
Фринк пожал плечами.
— Много лет. Я могу скопировать все что угодно довольно аккуратно, но…
— Ты знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что ты заразился у нацистов идеей о том, что евреи неспособны творить, что они могут заниматься лишь имитацией, торговлей и посредничеством. — Он безжалостно уставился на Фрэнка.
— Может быть, так оно и есть, — сказал Фрэнк.
— А ты попробуй. Сначала сделай эскизы. Или сразу поработай с металлом. Поиграй, как дети играют.
— Нет, — сказал Фринк.
— Веры у тебя нет, — вздохнул Маккарти. — Ты ведь окончательно ее похоронил, верно? Веру в себя. Очень плохо. Потому что я уверен: ты в состоянии сделать это. — Он отошел от верстака.
“Да, очень плохо, — подумал Фринк. — И тем не менее это правда. Я не могу обрести веру или энтузиазм одной лишь решимостью. Маккарти — чертовски хороший начальник цеха. Он обладает способностью пришпорить человека, заставить его показать все свое умение, превзойти себя даже наперекор самому себе. Прирожденный руководитель. Почти ведь вдохновил меня, пусть хоть на мгновение, но вот он отошел, и энергия ушла в песок. Жаль, что я не захватил оракул. Можно было бы спросить у него совета, воспользоваться пледами его пятитысячелетней мудрости”. И тогда си вспомнил, что экземпляр “Книги перемен” есть в комнате отдыха конторы “У-М”. Он прошел через цех в контору, а оттуда в комнату отдыха.
Усевшись на стул из хромированных трубок с пластиковым сиденьем, он записал свой вопрос на обратной стороне конверта: “Следует ли мне заняться частным бизнесом в области прикладного творчества, как мне только что советовали?”. После этого он стал бросать монеты.
В первой черте выпала семерка, затем он определил вторую и третью. Нижнее трехстишье было цинь. Все выглядело неплохо, потому что цинь означало творчество. Затем черта четвертая с переходом на восьмерку: инь. И черта пятая тоже дала переход на восьмерку, тоже инь.
“Боже, — подумал он взволнованно, — еще одна черточка инь, и выйдет гексаграмма одиннадцать”. Так, спокойно. Очень благоприятный исход. Или… Руки его задрожали, позвякивая монетами.
Если будет ян, значит, гексаграмма двадцать шесть. Да-чу, Воспитание великим. И та и другая гексаграмма благоприятны. Он бросил три монеты. Инь, значит, покой.
Открыв книгу, он прочел соответствующее разъяснение:
“Покой. Малое уходит.
Великое приходит.
Большая удача. Успех”.
“Значит, я должен поступить так, как сказал Маккарти. Завести свое маленькое дело”. Осталось только определить переходящую черту. Он перевернул страницу. Какой там текст?
Он не мог вспомнить, но, скорее всего, благоприятный, потому что сама гексаграмма была очень удачной. Союз небес и земли — однако первая и последняя черты были за пределами шестиугольника.
Глаза его нашарили нужное место и тут же выхватили строчки:
“Стена рушится в ров.
Не следует использовать армию.
Пусть твои повеления будут известны в твоем городе.
Упрямство ведет к унижению”.
Полное банкротство! Он вскричал от ужаса. Дальше следовал комментарий:
“Перемена, о которой говорится в центре гексаграммы, уже начала осуществляться. Стена города погружается в ров, из которого была подкопана. Близится роковой час”.
Это был, без всякого сомнения, один из самых страшных комментариев в книге, содержащей более трех тысяч строк. А вот определение гексаграммы тем не менее было хорошим.
Так чему же следовать? Почему такая огромная разница? Такого с ним еще не случалось. В одном пророчестве смешались и большая удача, и гибель. Что за сверхъестественная судьба? “Я, должно быть, нажал одновременно на две педали”, — решил он.
Черт, но ведь случиться должно или одно, или другое. А вместе? Разве может одновременно выпасть и большая удача, и гибель?
Или… может быть…
Ювелирный бизнес принесет успех, суждение относится именно к нему. А вот проклятая переходящая черта, она относится к чему-то более глубокому, указывает на какую-то катастрофу в будущем, возможно, и не связанную с ювелирным делом.
“Но тем не менее мне уготована какая-то зловещая судьба. Война! — подумал он. — Третья мировая! Два миллиарда будут убиты, наша цивилизация будет стерта с лица Земли. Водородные бомбы градом падут на нас. Ну и ну! Что же происходит? Неужели я буду как-то причастен к ее началу? Или другой какой-то бедолага, которого я даже не знаю? Или мы все будем виноваты в этом? Во всем виноваты эти физики с их теорией синхронности, по которой каждая частица неразрывно связана со всеми остальными: любой случайный шаг может нарушить равновесие вселенной. И все это превращает жизнь в забавную шутку, над которой некому посмеяться. Я открываю книгу и читаю отчет о будущих событиях, которые сам Бог затеял по рассеянности и о которых хотел бы забыть. А кто я есть? Стоит ли меня принимать во внимание? Мне нужно забрать свои инструменты и электрооборудование у Маккарти, открыть мастерскую и заняться своим пустячным бизнесом, не обращая внимания на эту последнюю жуткую строку, работать, творить по своему собственному разумению до самого конца, стараться изо всех сил, пока не рухнут стены на всех нас, на все человечество. Вот о чем поведал -мне оракул. Злой рок так или иначе скоро уничтожит нас всех, но пока что у меня есть чем заняться. Я должен воспользоваться своим разумом, своими руками. Определение относилось лично ко мне, а комментарий — ко всем нам. Слишком уж ничтожен я сам по себе, могу только прочесть то, что написано, поднять взор к небу и склонить голову, а затем упорно трудиться, как если бы я ничего не знал из того, что ждет меня впереди. Оракул не ожидает от меня ничего иного, не ждет, что я начну бегать туда-сюда по улицам и вопить что есть мочи, привлекая внимание прохожих. А может ли кто-нибудь из нас изменить ситуацию? Все мы вместе или кто-то по-настоящему великий, или кто-то по-настоящему счастливый сможет оказаться в нужном месте. Совершенно случайно, в результате слепой удачи. И вся наша жизнь, вся наша планета висит на тонком волоске этой случайности”.
Закрыв книгу, он покинул комнату отдыха и вернулся в цех. Увидев Маккарти, он помахал ему рукой, чтобы тот отошел в сторону и они могли бы продолжить разговор.
— Чем больше я думаю об этом, — сказал Фринк, — тем больше мне нравится твоя идея.
— Прекрасно, — ответил Маккарти. — Теперь слушай. Нужно сделать вот что. Ты можешь раздобыть денег у Уиндема-Матсона. — Он подмигнул Фринку. — Я придумал, каким образом. Я собираюсь тоже бросить эту работу и присоединиться к тебе. Ты видел мои эскизы? Разве они плохи? Ведь хорошие же, я знаю.
— Конечно, — сказал Фринк, несколько смутившись.
— Давай встретимся вечером после работы у меня дома. Приходи часов в семь, пообедаешь со мной и Джоанной, если только вытерпишь мою ребятню.
— О’кей, — заключил Фринк.
Маккарти хлопнул его по плечу и отошел.
“Я проделал большой путь, — сказал Фринк самому себе, — за эти десять минут”. Страха и тревоги уже не было, был только азарт. “Все произошло так быстро”, — подумал он, подойдя к своему верстаку и собирая инструменты. Наверное, такие перемены так и происходят. Появляется благоприятная возможность…
“Всю жизнь я ждал этого. Когда оракул говорит: “Что-то должно быть достигнуто”, он именно это и имеет в виду. Время поистине великое. Какое сейчас время? Именно в этот момент? Оракул говорит, что приближается “Воспитание великим”. Инь превращается в ян. Все движется. Черта скользит, и появляется новое мгновение. Я так спешил, что не заметил этого, возможно, ошибся, выхватив взглядом не то место. Держу пари, что именно поэтому я и наткнулся на эту жуткую строку и благоприятная гексаграмма стала зловещей. Какой же я осел!”
Однако, несмотря на возбуждение и энтузиазм, он не мог просто взять и выбросить из головы эту строку.
“И все же, — подумал он с усмешкой, — придется постараться. Вдруг до вечера удастся забыть о ней, будто ничего и не случилось. Да я почти уверен, потому что это совместное с Эдом предприятие действительно может вылиться в нечто крупное. Я уверен, что у него безошибочный нюх. Да и я еще не сказал последнего слова. Сейчас я ничего из себя не представляю, но если смогу провернуть всю эту затею, то, может быть, мне удастся вернуть Юлиану. Я знаю, что ей нужно, она заслуживает того, чтобы быть рядом с человеком, представляющим из себя кое-что, имеющим вес в обществе, а не каким-то там чокнутым. Когда-то, в прежние времена, мужчины были мужчинами. Тогда, до войны, а сейчас… Неудивительно, что она скитается с одного места на другое, от одного мужчины к другому, ищет чего-то и даже не осознает, кто она есть и каковы ее биологические потребности. Но я — то знаю, и эта затея Маккарти — что бы там ни было — поможет мне добиться ради нее успеха”.
Роберт Чилдан закрыл магазин Американские художественные промыслы, инк.” на обед. Обычно он переходил улицу и ел в кафе напротив. И всегда он уходил не больше чем на полчаса, а сегодня и того меньше — на двадцать минут. Воспоминания о тяжких испытаниях, перенесенных им при встрече с мистером Тагоми и персоналом торгового представительства, совершенно испортили ему аппетит.
Возвратившись в магазин, он твердо сказал себе: пора менять тактику и, не принимая телефонных вызовов, все дела устраивать в магазине.
На визит к Тагоми ушло около двух часов, это очень много. Уже почти два — открываться снова слишком поздно. За целых полдня он продал всего одну вещь — эти часы с Микки-Маусом — довольно дорогой предмет, но…
Он открыл дверь магазина, подпер ее и вошел в подсобку повесить пальто. Когда он вышел оттуда, то обнаружил в магазине покупателя. Белого. “Ну и ну, — подумал он. — Сюрприз”.
— Добрый день, сэр, — сказал Чилдан. Он слегка поклонился. Вероятно, какой-нибудь “пинки”. Худой, довольно смуглый, хорошо, по моде одетый, а держится скованно, и лицо поблескивает от пота.
— Добрый день, — пробормотал посетитель. Он двигался по магазину, осматривая витрины.
Затем он неожиданно подошел к прилавку, сунул руку под пальто, достал небольшой кожаный футляр для визитных карточек и выложил разноцветную, изысканно отпечатанную карточку. На карточке была эмблема Империи и воинские знаки отличия. Военно-морской флот. Адмирал Харуша. Роберт Чилдан с волнением рассматривал ее.
— Корабль адмирала, — объяснил покупатель, — в настоящее время находится в заливе Сан-Франциско. Авианосец “Секаку”.
— О, — отозвался Чилдан.
— Адмирал Харуша до сих пор еще не посещал Западное побережье, — продолжал объяснять покупатель. — У него масса пожеланий, и среди них — посетить ваш знаменитый магазин. На Родных островах только и говорят об “Американских художественных промыслах, инк.”.
Чилдан поклонился, не в силах дольше скрывать восторг.
— Однако, — продолжал мужчина, — из-за большого количества назначенных встреч адмирал не сможет нанести персональный визит в ваш уважаемый магазин. Поэтому он послал меня. Я его поверенный.
— Адмирал — коллекционер? — спросил Чилдан. Мысли его лихорадочно работали.
— Он любитель искусств. Истинный знаток, но не коллекционер. То, что он хочет, предназначено для подарков, а именно: он желает вручить каждому офицеру своего корабля какой-нибудь ценный исторический предмет, что-либо из легкого стрелкового оружия времен легендарной американской Гражданской войны. — Мужчина на мгновение замолчал. — Всего на корабле двенадцать офицеров.
“Двенадцать пистолетов времен Гражданской войны, — подумал Чилдан. — Это будет почти десять тысяч долларов”. Он затрепетал.
— Насколько известно, — продолжил поверенный адмирала, — ваш магазин продает эти бесценные старинные предметы, сошедшие со страниц американской истории и, увы, слишком быстро исчезающие в бездне времени.
Подбирая слова самым тщательным образом — позволить себе упустить такой случай, совершить хотя бы малейшую оплошность он не мог, — Чилдан сказал:
— Да, правда. Я располагаю наилучшим в Тихоокеанских Соединенных Штатах ассортиментом оружия времен Гражданской войны. Я буду счастлив оказаться полезным адмиралу Харуше. Может, мне самому привезти эту прекрасную коллекцию на борт “Секаку”? Скажем, к вечеру?
— Нет. Я произведу осмотр здесь.
Двенадцать. Чилдан стал подсчитывать в уме. У него сейчас не было двенадцати, только три. Но он мог бы приобрести двенадцать, если ему повезет, в течение недели через различные каналы. Например, авиапочта с востока и связи среди местных оптовиков.
— Вы, сэр, — спросил Чилдан, — хорошо разбираетесь в таком оружии?
— Сносно, — сказал мужчина. — У меня есть небольшая коллекция ручного оружия, включая крохотный потайной пистолет, выполненный в виде костяшки домино. Приблизительно 1840 года.
— Прелестная вещица, — отозвался Чилдан.
Он направился к запертому столу, чтобы достать несколько пистолетов для осмотра их поверенным адмирала Харуши. Когда он вернулся, то увидел, что покупатель выписывает чек. Поверенный оторвался от своего занятия и сказал:
— Адмирал желает уплатить вперед. Задаток в размере пятнадцати тысяч долларов ТША.
Комната перед глазами Чилдана поплыла. Однако ему удалось сохранить спокойствие, даже придать себе несколько скучающий вид.
— Как пожелаете. В этом нет необходимости — простая формальность. — Поставив кожаную, с фетровыми накладками коробку на прилавок, он сказал: — Вот исключительно редкий кольт сорок четвертого калибра выпуска 1860 года. — Он открыл коробку. — Черный порох и пули. Такие поставлялись в армию США. Парни в голубом носили это оружие при себе, например, во время второго похода на Юг.
Поверенный весьма продолжительное время изучал кольт-44. Затем, подняв глаза, холодно сказал:
— Сэр, это подделка.
— А? — непонимающе спросил Чилдан.
— Возраст этого образца не более шести месяцев. Сэр, представленный вами предмет — подделка. Я глубоко сожалею. Но посмотрите. Вот это дерево рукоятки подвергнуто искусственному старению с помощью химикатов. Это позор.
Он отложил револьвер. Чилдан поднял его и безмолвно повертел в руках. Он не мог ничего придумать, ничего сказать. Наконец он вымолвил:
— Этого не может быть.
— Имитация подлинного исторического оружия. Ничего более. Я боюсь, сэр, что вас обманули. Наверное, какой-нибудь недобросовестный агент. Вы должны заявить об этом в полицию Сан-Франциско. Я весьма сожалею. Возможно, и остальное у вас здесь — подделки. Может быть, вы, сэр, владелец и продавец таких изделий, не в состоянии отличить фальшивки от подлинника?
Наступила пауза. Протянув руку, посетитель поднял наполовину заполненный чек, положил его в карман, спрятал авторучку и поклонился.
— Очень жаль, сэр, но я определенно не могу вести дела с “Американскими художественными промыслами, инк.”. Адмирал Харуша будет разочарован. Но войдите и вы в мое положение.
Чилдан не отрывал взгляда от оружия.
— До свидания, сэр, — сказал мужчина. — Последуйте, пожалуйста, моему скромному совету, наймите какого-нибудь эксперта, чтобы он мог осматривать ваши приобретения. Ваша репутация… Я уверен, что вы понимаете.
— Сэр, вы бы не могли, пожалуйста… — промямлил Чилдан.
— Не волнуйтесь, сэр. Я никому не расскажу об этом. Я скажу адмиралу, что, к сожалению, ваш магазин сегодня был закрыт. — Мужчина остановился у двери. — Ведь мы оба все-таки белые.
Еще раз поклонившись, он ушел. Оставшись один, Чилдан продолжал держать кольт в руках.
“Этого не может быть, — подумал он. — Но это случилось. Господь всемогущий на небесах! Я уничтожен! Я потерял пятнадцать тысяч долларов! И мою репутацию, если это выплывет наружу. Если бы только этот человек, поверенный адмирала Харуши, оказался не болтлив! Я покончу с собой! Я потеряю этот магазин. Я не смогу продолжать, это факт. С другой стороны, может быть, этот человек заблуждается, может быть, он лжет. Он подослан “Историческими предметами США”, чтобы меня убрать. Или “Первоклассными произведениями искусства”. В любом случае, кем-нибудь из конкурентов. Кольт, без сомнения, подлинный. Как мне подтвердить это?” Чилдан стал рыться в памяти.
“Ага. Я отдам этот револьвер на проверку в Калифорнийский университет в отдел экспертизы. Кого-нибудь там я должен знать или, во всяком случае, когда-то был знаком. Уже один раз такой вопрос всплывал. Подозрение на подделку старинного мушкета”.
Торопясь, он дозвонился до одного из городских агентств по доставке и потребовал, чтобы ему немедленно прислали рассыльного.
Затем он завернул кольт и написал записку в университетскую лабораторию с просьбой провести профессиональную оценку оружия и как можно скорее позвонить ему.
Прибыл рассыльный. Чилдан передал ему записку и пакет с адресом и велел нанять вертолет. Рассыльный ушел, а Чилдан принялся расхаживать взад и вперед по магазину.
Из университета позвонили в три часа.
— Мистер Чилдан, вы хотели, чтобы этот револьвер был проверен и была определена его подлинность — действительно ли это подлинный кольт сорок четвертого калибра образца 1860 года. — Наступила пауза, во время которой Чилдан в страхе сжимал телефонную трубку. — Вот заключение лаборатории. Это копия, выполненная посредством литья в пластмассовой форме, кроме рукоятки, отделанной древесиной ореха. Серийные номера деталей подделаны. Корпус не подвергался цементации с целью упрочения. Как бурая, так и синяя поверхности деталей затвора получены посредством современной быстродействующей технологии, весь револьвер подвергнут искусственному старению, с тем чтобы он производил впечатление долго бывшего в употреблении оружия.
— Человек, принесший его мне для оценки… — затараторил в трубку Чилдан.
— Скажите ему, что его надули, — произнес сотрудник лаборатории. — Хотя и весьма искусно. Работа очень хорошая, выполнена настоящим умельцем. У настоящего оружия детали со  временем приобретают синеватый оттенок. Здесь же добились того же результата с помощью заворачивания в кусок кожи и последующего нагрева в атмосфере цианистых паров. Это очень сложный технологический процесс, с точки зрения современной техники. Но он выполнен очень добротно и в хорошо оборудованной мастерской. Мы обнаружили частицы порошков, применяющихся при шлифовке и полировке, причем весьма необычных. Мы сейчас не можем еще доказать, но есть уверенность, что существует целая отрасль промышленности, выпускающая такие подделки. Мы довольно часто сталкиваемся с подобными изделиями.
— Да нет же, вряд ли, — воскликнул Чилдан. — Это только слухи. Я могу с полной уверенностью сказать, что здесь вы заблуждаетесь. — Он просто кричал в трубку, преисполненный благородного негодования. — Мне-то уж при моей работе это было бы доподлинно известно. Как вы думаете, зачем я послал вам сегодня этот кольт? Потому что мне сразу же показалось, что это подделка. У меня же многолетний опыт. А такие подделки очень редки, их можно расценивать просто как шутку, как чью-то неосторожную шалость. — Он замолчал, переводя дух. — Спасибо вам за то, что вы подтвердили мои опасения. Пришлите счет на мое имя. Спасибо.
Затем он достал свои регистрационные книги и стал выяснять происхождение оружия.
Как оно попало к нему? От кого?
Как выяснилось, револьвер пришел от одного из крупнейших оптовых поставщиков Сан-Франциско, “Ассоциации Рэя Келвина” на улице Ван-Несс. Он тут же позвонил туда.
— Мне нужно поговорить с мистером Келвином, — сказал °н. Теперь его голос окреп.
Вскоре послышалось сердитое, очень недовольное “Да!”.
— Это Боб Чилдан, “АХП, инк.”, Монтгомери-стрит. Рэй, у меня к вам одно очень тонкое, деликатное дело. Я хотел бы встретиться лично сегодня в любое время в вашей конторе или любом другом месте. Поверьте, вы должны внимательно отнестись к моей просьбе.
К своему удивлению, он обнаружил, что снова кричит в трубку.
— Лады, — ответил Рэй Келвин.
— Никому не говорите, это строго между нами.
— В четыре?
— В четыре, — согласился Чилдан. — У вас в конторе. Пока.
Он с такой яростью хлопнул трубкой, что аппарат свалился с прилавка на пол. Он подобрал его и водрузил на прежнее место.
Оставалось еще полчаса до выхода. Он принялся вышагивать по магазину, чувствуя беспомощность. Что делать?
Идея! Он позвонил в редакцию газеты “Геральд” на Маркет-стрит.
— Скажите, пожалуйста, — сказал он, — находится ли в гавани авианосец “Секаку”, и если находится, то давно ли? Я был бы признателен за эту информацию от вашей уважаемой газеты.
Мучительное ожидание, затем снова голос девушки.
— По данным нашей справочной службы, — сказала она, — “Секаку” лежит на дне Филиппинского моря. — Она еле сдерживала смех. — Он был потоплен американской подводной лодкой в 1945 году. У вас еще будут к нам вопросы, сэр?
Очевидно, там, в редакции, высоко оценили сумасбродную шутку, которую с ним сыграли.
Он положил трубку. Авианосец “Секаку” не существует уже семнадцать лет, так же как и, вероятно, адмирал Харуша. Тот человек мошенник, но тем не менее… он оказался прав, кольт сорок четвертого калибра был подделкой.
Чилдан никак не мог уловить смысла этой затеи. Возможно, этот человек — какой-нибудь делец, которому захотелось завладеть рынком стрелкового оружия времен Гражданской войны, и, будучи компетентным в этой области, он распознал подделку, профессионал из профессионалов
Только профессионал смог бы сделать такое, тот, кто занимается этим бизнесом сам. Простой коллекционер ничего бы не заметил.
У Чилдана отлегло от сердца. Значит, немногие смогли бы обнаружить обман, скорее всего, вообще никто. И вряд ли он поделится с кем-то еще своей тайной.
Плюнуть на это дело? Поразмыслив, он решил, что не стоит. Нужно тщательно все проверить и прежде всего вернуть потраченные деньги, потребовать от Рэя Келвина возмещения, и еще необходимо договориться с лабораторией насчет оценки всего остального.
Однако предположим, что многие из его товаров — не подлинники. Тяжелое дело. Значит, остается одно. Он помрачнел, охваченный отчаянием.
Нужно идти к Рэю Келвину припереть его к стенке, настоять на том, чтобы тот проследил путь подделки до самого источника. Возможно, он также невиновен, а может быть, и нет. В любом случае, нужно сказать ему, что больше никаких подделок он покупать у него не будет.
“Он будет вынужден смириться с потерей денег, — решил Чилдан. — Он, а не я. Если же он не захочет, то я свяжусь с другими розничными торговцами, расскажу им обо всем и погублю его репутацию. С какой стати я должен один за все отдуваться? Пусть отвечают те, кто повинен в этом, пусть сами едят кашу, которую заварили”. Но проделать это надо с особой секретностью, все должно быть строго конфиденциально.

ГЛАВА 5

Телефонный звонок от Рэя Келвина озадачил Уиндема-Матсона. Он никак не мог понять, в чем дело, то ли из-за торопливой манеры говорить, свойственной Рэю Келвину, то ли из-за того что, когда тот позвонил — а было это в половине двенадцатого вечера, — Уиндем-Матсон развлекался с девушкой в своем номере отеля “Муромачи”.
— Послушай, старина, — сказал Келвин, — мы возвращаем вам последнюю партию товаров, полученных от ваших людей. Я отослал бы всю ту дрянь, которую вы подсунули раньше, но мы уже оплатили ее полностью, кроме этой последней партии.
Разумеется, Уиндем-Матсон хотел знать причину.
— Вся партия состоит из паршивых подделок.
— Но вы же знали об этом. — Он был ошарашен. — Я имею в виду, Рэй, вы были осведомлены о положении дел.
Он окинул взглядом комнату: девушка куда-то исчезла, наверное, ушла в спальню.
— Я знал, что это подделки, — сказал Келвин. — Я говорю не об этом. Я имею в виду их вшивое качество. Меня на самом деле совсем не интересует, действительно ли каждый из присылаемых вами пистолетов применялся во время Гражданской войны. Все, что меня заботит, так это то, чтобы каждый предмет в вашем наборе, будь то кольт сорок четвертого калибра или что-то подобное, соответствовал определенным стандартам. Вам известно, кто такой Роберт Чилдан?
— Да.
Он что-то смутно помнил, хотя в это мгновение не мог с уверенностью сказать, кому точно принадлежит эта фамилия. Наверное, какой-то шишке.
— Он был сегодня у меня в конторе. Я звоню из конторы, а не из дома: мы до сих пор разбираемся. Так вот, он пришел и долго бушевал по этому поводу. Он прямо-таки взбесился, его трясло. Будто бы какой-то его солидный клиент, какой-то японский адмирал к нему зашел сам или прислал своего поверенного. Чилдан говорит о заказе на двадцать тысяч, но это, скорее всего, преувеличение. Во всяком случае, произошло вот что — и тут у меня нет причин сомневаться: пришел японец, захотел сделать покупку, один лишь раз взглянул на экземпляр кольта сорок четвертого калибра, состряпанного вашими людьми, увидел, что это подделка, положил свои деньги в карман и удалился. Что вы скажете на это?
Уиндем-Матсон сразу не нашелся, что сказать, но тут же подумал, что это Фринк или Маккарти. Они сговорились, и вот результат. Но представить себе, что же именно они проделали, он так и не смог. Он никак не мог уразуметь, в чем суть рассказанного Келвином.
Его охватил суеверный ужас. Эти двое — как они сумели проследить путь экземпляра, сделанного в прошлом феврале? Он допускал, что они могут пойти в полицию или в редакцию газеты, или даже обратиться к марионеточному правительству этих “пинки” в Сакраменто, и, конечно, он сам породил все это. Жуть. Он не знал, что ответить Келвину, он что-то лепетал, повторяясь несчетное число раз, и в конце концов ему удалось закруглить разговор.
Он положил трубку и вдруг понял, что Рита уже давно вышла из спальни и слышала почти весь их разговор. Она нетерпеливо ходила туда-сюда, в черной шелковой комбинации, с распущенными длинными волосами, свободно падавшими на обнаженные, слегка тронутые веснушками плечи.
— Позвони в полицию, — сказала она.
“Что ж, — подумал он, — вероятно, дешевле будет предложить им тысячи две, может, чуть больше. Они возьмут, это, скорее всего, единственное, чего они добиваются. Мелкие людишки вроде них столь же мелко и мыслят. Для них это будет целым богатством Они вложат его в свой новый бизнес, потратят и через месяц полностью прогорят.
— Нет, — ответил он.
— Почему нет? Вымогательство является преступлением.
Ему трудно было бы объяснить ей. Он привык платить людям, это было частью накладных расходов, чем-то вроде платы за услуги, оказываемые фирме. Если сумма не очень велика. Но в чем-то она была права. Он погрузился в размышления.
“Я дам им эти две тысячи, однако я еще свяжусь со своими знакомым в Отделе гражданства, инспектором полиции. Пусть они внимательно посмотрят досье на Фринка и Маккарти и попробуют обнаружить что-нибудь полезное. Так что если они вернутся и снова попытаются давить на меня, я сумею связать их по рукам. Например, — думал он, — кто-то говорил мне, что Фринк изменил фамилию и форму носа. Все, что мне нужно сделать, это уведомить германское консульство в Сан-Франциско. Обычное дело. Консул потребует у японских властей его выдачи. Как только этого педераста переведут через демаркационную линию, его тут же отправят в душегубку или в один из тех лагерей в штате Нью-Йорк, которые, я думаю, еще сохранились. А там есть печи”.
— Меня удивляет, — сказала девушка, — что кто-то может шантажировать человека твоего положения.
— Что ж, вот что я тебе скажу, — произнес он. — Весь этот проклятый бизнес, связанный с историей, — абсолютная чушь. Эти японцы — дурачье. И я тебе докажу.
Он встал, прошел в кабинет и тотчас вернулся с двумя зажигалками, положив их на кофейный столик.
— Взгляни. Они кажутся совершенно одинаковыми, правда? Так вот, одна из них настоящая реликвия. — Он улыбнулся. — Возьми их. Пойдем дальше. На рынке коллекционирования стоимость одной из них, возможно, тысяч сорок или пятьдесят.
Девушка осторожно взяла обе зажигалки и принялась их рассматривать.
— Неужели ты не видишь этого? — Он шутливо ее подзадоривал. — Ее историчности?
— Что такое историчность?
— Это когда вещь отмечена печатью времени. Послушай. Одна из этих зажигалок была в кармане Франклина Д.Рузвельта, когда на него было совершено покушение, а другая — нет. Одна имеет историческое значение, просто черт знает какое. Такое же, как и Другие вещи, бывшие при нем. Другая не имеет никакого значения. Ну, чувствуешь историчность одной из них? — Он продолжал подзадоривать ее. — Ты не можешь сказать, какая из них обладает историчностью. Вокруг нее нет никакого ореола или ауры.
— Вот здорово, — сказала девушка, тараща глаза. — В самом деле одна из них была у него в тот день?
— Конечно. И я знаю, какая именно. Теперь понимаешь, о чем, я говорю? Все это жуткое жульничество, они надувают сами себя. Я имею в виду, что если какой-то пистолет и побывал в известной битве, ну скажем, при Геттисберге, то он остался точно таким же, как будто его там не было, если только не знать об этом. А это — здесь! — Он постучал себя по лбу. — Это в мозгу, а не в пистолете. Когда-то я сам был коллекционером. Фактически из-за этого я и занялся этим бизнесом. Я собирал почтовые марки. Английских колоний.
Девушка стояла у окна, сложив на груди руки, и смотрела на огни центра Сан-Франциско.
— Мать и отец часто говорили, что мы бы не проиграли войну, если бы он был жив, — сказала она.
— О’кей, — продолжил Уиндем-Матсон. — Теперь предположим, что канадское правительство или кто-нибудь там еще, неважно, находит клише, с которых делались старые марки, и хороший запас типографской краски…
— Я не верю, что какая-то из этих зажигалок принадлежала Франклину Рузвельту, — сказала девушка.
Уиндем-Матсон расхохотался.
— Так в этом-то как раз и состоит смысл того, что я тебе говорю! Я должен это доказать с помощью каких-то документов, бумаг, удостоверяющих подлинность. Поэтому-то все это и является надувательством, массовым самообманом. Ценность вещи доказывает бумага, а не сама она.
— Покажи мне эту бумагу.
— Пожалуйста.
Он вскочил и снова ушел в кабинет, где снял со стены вставленный в рамку сертификат Смитсоновского института. Документ и зажигалка обошлись ему недешево, но теперь у него была возможность доказать свою правоту в том, что слово “подделка”, по сути, ничего не значит.
— Кольт сорок четвертого калибра есть кольт сорок четвертого калибра, — обратился он к девушке, выходя из кабинета. — Речь здесь идет о размере отверстия дула, о форме, о меткости стрельбы, а не о том, когда он сделан. Речь идет о…
Она протянула руку. Он передал ей документ.
— Значит, вот эта подлинная, — произнесла она наконец.
— Да, именно эта.
— Мне, пожалуй, пора уходить, — сказала девушка. — Мы еще встретимся с тобой.
Она положила на столик документ и зажигалку и пошла в спальню, где оставила одежду.
— Почему? — вскричал он взволнованно. Он последовал за ней. — Ты же знаешь, что сейчас мы в полной безопасности: жена вернется через несколько недель. Я же объяснял тебе ситуацию. у нее отслоение сетчатки.
— Не в этом дело.
— Тогда в чем же?
— Пожалуйста, вызови мне педикэб, — сказала Рита, — пока я оденусь.
— Я отвезу тебя, — сердито ответил он.
Она оделась и, пока он доставал из шкафа пальто, молча бродила по номеру. Она погрузилась в свои мысли и даже казалась несколько угнетенной. Он понял, что прошлое вызывает у людей печаль. “Ну и черт с ним. Зачем это я решил привести именно этот пример? Но ведь она такая молодая — я думал, что ей вряд ли известно это имя”.
Возле книжного шкафа она остановилась.
— Ты читал это? — спросила она, вытаскивая книгу.
Прищурившись, он взглянул. Мрачная обложка. Роман.
— Нет, — сказал он. — Это купила жена. Она много читает.
— Тебе бы нужно прочесть ее.
Чувствуя разочарование, он взял книгу и посмотрел название. “Из дыма вышла саранча”.
— Это одна из тех запрещенных в Бостоне книг? — спросил он.
— Она запрещена всюду в Соединенных Штатах и, конечно, в Европе.
Рита подошла к двери и остановилась, ожидая его.
— Я слышал об этом Готорне Абендсене.
На самом деле он впервые столкнулся с этой фамилией. Единственное, что он знал о книге, это то, что она очень популярна. Еще одна причуда, еще один пункт массового помешательства. Он положил книгу на место.
— На беллетристику у меня нет времени. Я слишком занят Работой.
“Секретарши, — подумал он язвительно, — читают эту дрянь, лежа дома в постели, перед тем как уснуть. Это их возбуждает, вместо того чтобы заняться чем-нибудь стоящим, чего они боятся, а на самом деле страстно желают”.
— Одна из этих любовных историй? — спросил он, сердито открывая дверь.
— Нет, — ответила она. — О войне. — Пока они шли по коридору к лифту, она сказала: — Он пишет то же самое, что говорили мои родители.
— Кто? Этот Аботсон?
— Его теория вот в чем: если бы Джо Зангара не попал в Рузвельта, то он бы вытянул Америку из депрессии и вооружил бы ее так, что…
Она замолчала, так как они подошли к лифту, где в ожидании стояли люди. Позже, когда они ехали по ночному городу в “Мерседес-бенце” Уиндема-Матсона, она продолжила рассказ.
— Согласно теории Абендсена, Рузвельт должен был быть ужасно сильным президентом, таким же сильным, как Линкольн. Он показал себя за тот год, когда был у власти, всеми своими делами. Книга, конечно, не документ. Я имею в виду, что она написана как роман. Рузвельт не убит в Майами: он продолжает править страной, и в 1936 году его переизбирают, так что он президент до 1940 года, когда война уже началась. Не понимаешь? Он все еще президент, когда Германия нападает на Англию, Францию и Польшу. И он все это видит. Он заставляет Америку стать сильной. Гарнер был на самом деле дрянным президентом. Во многом из того, что произошло, повинен именно он. А затем, в 1940 году. вместо избрания демократа Брикера…
— Это согласно Абелсону, — прервал ее Уиндем-Матсон. Он взглянул на сидевшую рядом девушку.
“Боже, — подумал он, — прочтут какую-то книжонку и вот разглагольствуют!”
— Его гипотеза такова, что в 1940 году вместо сторонника невмешательства Брикера президентом стал Рексфорд Тагуэлл.
Ее чистое хорошенькое лицо, освещенное уличными огнями, раскраснелось от волнения, глаза расширились, она говорила, сильно размахивая руками.
— Он стал активно продолжать антифашистскую линию Рузвельта, поэтому Германия побоялась прийти на помощь Японии в 1941 году. Она не выполнила условия договора. Понимаешь? — Повернувшись и вцепившись в его плечо, она почти крикнула ему в ухо: — Поэтому Германия и Япония войну проиграли!
Он рассмеялся.
Глядя на него, пытаясь отыскать что-то в его глазах — он не мог понять что да к тому же приходилось следить за дорогой, — она сказала:
— Это совсем несмешно. Могло же получиться так, что Соединенные Штаты расколотили бы японцев и…
— Как? — прервал он ее.
— Он как раз все это и изложил. — Она на мгновение замолчала. — В форме романа. Естественно, там масса замечательного, иначе люди бы не читали эту книгу. Там есть и герой — очень интересный поворот; двое молодых людей, парень служит в американской армии, девушка… Президент Тагуэлл оказывается очень ловким политиком. Он прекрасно понимает, что замышляют японцы, — продолжала она взволнованно. — Об этом можно спокойно говорить: японцы не препятствуют распространению этой книги в ТША. Я где-то прочла, что многие из них ее читали. Она популярна на Родных островах и вызвала кучу толков и пересудов.
— Послушай, а что он говорит о Перл-Харборе?
— Президент Тагуэлл был настолько предусмотрителен, что велел всем кораблям выйти в море. Поэтому флот Соединенных Штатов не был уничтожен.
— Понятно.
— Поэтому никакого Перл-Харбора и не было. Они напали, но все, чего добились, — это утопили несколько мелких суденышек.
— Она называется “Саранча…” — как там?
— “Из дыма вышла саранча”. Это цитата из Библии.
— Значит, Япония потерпела поражение, потому что не было Перл-Харбора? Я знаю японцев, они бы все равно захватили Тихий океан.
— Черчилль остался у власти, — продолжала девушка. — Англичане разгромили Роммеля в Северной Африке и двинулись на помощь русским. Немцы были разгромлены у города на Волге, Сталинграда. Там произошел перелом в войне. И немцы не смогли пробиться в Азию на соединение с японцами. И…
— Глупости! — перебил ее Уиндем-Матсон. — Никто не смог бы победить Эрвина Роммеля. Никакие события, подобные тем, которые пригрезились этому парню, не дали бы ничего большего, кроме отсрочки окончательного поражения. Ничто не могло повлиять на это. Слушай. Я встречался с Роммелем в Нью-Йорке, когда был там по делам в 1943 году.
На самом деле он всего лишь раз, да и то издали, видел военного губернатора США на приеме в Белом Доме.
— Какой человек! Какое достоинство и выправка. Я знаю, что говорю, — закончил он.
— Да, было ужасно, — сказала Рита, — когда на место Роммеля пришел этот мерзавец Ламмерс. Вот тогда-то и начались эти повальные убийства и эти концентрационные лагеря.
— Они были и при Роммеле.
Она махнула рукой.
— Но тогда это скрывалось. Может быть, эти бандиты из СС и тогда творили всякие беззакония, но он не был похож на остальных: напоминал прежних прусских военных. Суровый…
— Я скажу тебе, кто на самом деле хорошо поработал в США, — сказал Уиндем-Матсон. — Кто больше всех сделал для возрождения экономики. Альберт Шпеер, а не Роммель и не организация Тодта. Шпеер был лучшим из тех, кого партия направила в Северную Америку. Это он добился, чтобы все эти заводы, тресты и корпорации — все-все — снова заработали, и притом эффективно. Мне хотелось бы, чтобы и у нас здесь было что-нибудь подобное, — ведь сейчас в каждой отрасли экономики конкурируют не менее пяти фирм и при этом несут ужасные убытки. Нет ничего более глупого, чем конкуренция в экономике.
— Не знаю, я не смогла бы жить в этих жутких трудовых лагерях, этих поселках, которые были понастроены на востоке. Одна моя подруга там жила. Ее письма проверяла цензура, и поэтому она не могла рассказать обо всем, пока не переехала снова сюда. Она должна была подниматься в шесть тридцать утра под звуки духового оркестра.
— Ты бы к этому привыкла. У тебя было бы чистое белье, жилье, хорошая еда, отдых, медицинское обслуживание. Что еще нужно? Молочные реки?
Его большой немецкий автомобиль продолжал бесшумно прорезать холодный туман ночного Сан-Франциско.
Тагоми сидел на полу, поджав под себя ноги. В руках он держал пиалу с черным чаем и, подув на него, улыбнулся мистеру Бейнису.
— У вас здесь прелестное место, — сказал Бейнис. — Как-то спокойно тут, на тихоокеанском побережье. Там у нас совсем не так.
Уточнять ему не хотелось.
— Под знаком пробуждения божественное говорит с человеком, — тихо произнес Тагоми.
— Простите?
— Это цитата из оракула. Реакция сознания на поспешные выводы.
“Вот оно как”, — подумал Бейнис рассеянно и улыбнулся про себя.
— Нас трудно понять, — сказал Тагоми, — потому что мы живем по книге пятитысячелетней давности. Мы задаем ей вопросы, как будто она живая. Так же как и Библия христиан. Многие книги, по существу, живые. И это совсем не метафора. Дух оживляет их. Правда?
Он заглянул в лицо Бейниса, ожидая реакции. Тщательно подбирая слова, Бейнис ответил:
— Я слабо разбираюсь в вопросах религии. Это не моя область. Я предпочитаю обсуждать такие вопросы, в которых хоть немного разбираюсь.
На самом же деле у него не было полной уверенности, что ему понятно, о чем говорит Тагоми. “Должно быть, я устал, — подумал Бейнис. — Все, с чем я здесь сталкиваюсь, приобретает какой-то нереальный оттенок. Все будто валяют дурака. Что это за книга пятитысячелетней давности? Эти часы Микки-Мауса, сам мистер Тагоми, хрупкая чашка в руке мистера Тагоми…” Со стены на Бейниса уставилась огромная голова буйвола, грозная и уродливая.
— Что это за голова? — неожиданно спросил он.
— Это, — сказал Тагоми, — не что иное, как животное, которое поддерживало жизнь туземного населения в былые дни.
— Понятно.
— Может быть, продемонстрировать вам искусство забивания буйволов?
Тагоми поставил чашку на столик и поднялся. Здесь, дома, вечером, он был одет в шелковый халат, комнатные туфли и белый шарф.
— Вот я на железной лошадке. — Он слегка присел. — На коленях у меня верный винчестер образца 1866 года из моей коллекции. — Он вопросительно взглянул на Бейниса. — Вас, видимо, утомил перелет, сэр?
— Боюсь, что да, — ответил Бейнис. — Все это как-то ошеломляет. Заботы о делах…
“И другое”, — подумал он. У него болела голова. Узнать бы, можно ли здесь, на тихоокеанском побережье, достать хорошие анальгетики, выпускаемые “ИГ Фарбен”. Он привык глотать их, когда болел затылок.
— Все мы должны во что-нибудь верить, — сказал Тагоми. — Нам не дано знать все ответы. И вперед мы тоже заглянуть не в силах. Остается только полагаться на себя.
Бейнис кивнул.
— У моей жены, возможно, что-нибудь найдется от головной боли, — продолжал Тагоми. Он заметил, что гость поднял очки и трет лоб. — Боль причиняют глазные мышцы. Прошу меня извинить.
Поклонившись, он вышел из комнаты.
“Что мне сейчас нужно, так это сон, — подумал Бейнис. — Одна спокойная ночь. Или все дело в том, что я не в состоянии смело смотреть в лицо возникшей ситуации, уклоняюсь от острых Углов?”
Когда Тагоми вернулся, неся стакан воды и что-то вроде пилюли, Бейнис сказал:
— Мне следует попрощаться и отправиться к себе в гостиницу, но вначале я хотел бы кое-что выяснить. Мы, конечно, можем поговорить о делах и завтра, если вас это устроит. Вам сказали о третьей стороне, которая должна присоединиться к нашим переговорам?
Лицо Тагоми на мгновение выразило удивление. Затем удивление исчезло, и лицо его вновь стало спокойным.
— Мне ничего об этом не сказали. Однако это, конечно, интересно.
— С Родных островов.
— О, — вымолвил Тагоми. На сей раз на его лице никакого удивления не отразилось, самообладание было абсолютным.
— Пожилой бизнесмен, удалившийся отдел, — сказал Бейнис. — Он плывет морем. На сегодняшний день он, вероятно, уже недели две в пути. У него предубеждение против воздушных путешествий.
— Человек с причудами, — заметил Тагоми.
— Круг его интересов позволяет ему быть хорошо осведомленным о состоянии рынков на Родных островах. Он сможет дать вам ценную информацию, а в Сан-Франциско он едет все равно для лечения. Все это не так уж важно, но придаст большую эффективность нашим переговорам.
— Да, — сказал Тагоми. — Он поможет избежать ошибок, связанных с рынком родины. Я не был там больше двух лет.
— Вы хотели дать мне эту пилюлю?
Тагоми удивленно опустил глаза и увидел, что он до сих пор держит в руках пилюлю и стакан воды.
— Простите меня. Это очень сильное средство, называется заракаин и производится фармацевтической фирмой в одной из провинций Китая. — Разжимая ладонь, он добавил: — Не вызывает привыкания.
— Возможно, этот пожилой господин, — сказал Бейнис, забирая пилюлю, — появится непосредственно в вашем торговом представительстве. Я напишу вам его фамилию, чтобы ваши люди его пропустили. Я с ним не встречался, но слышал, что он слегка глуховат и чудаковат. Хотелось бы быть уверенным, что он не разозлится.
Казалось, Тагоми понимает, о чем речь.
— Ему нравятся рододендроны. Счастье его будет полным, если вы сможете подсунуть ему кого-нибудь, кто смог бы поговорить с ним об этом в течение хотя бы получаса, пока мы будем договариваться о встрече. Да, фамилия. Сейчас я запишу.
Приняв пилюлю, он достал ручку и записал.
— Мистер Шинджиро Ятабе, — прочел Тагоми на листке бумаги. Он аккуратно вложил его в записную книжку.
— Еще один момент.
Тагоми медленно поднял чашку и изобразил на лице внимание.
— Несколько деликатный. Этот джентльмен в стесненном положении. У него почти ничего нет. Некоторые рискованные предприятия в конце его карьеры не привели к успеху. Понимаете?
— И теперь у него нет состояния, — продолжил Тагоми, — возможно, он вообще живет на пенсию.
— Вот именно. А пенсия чрезвычайно небогатая. Поэтому ему приходится время от времени пополнять свои средства.
— В нарушение некоторых постановлений, — добавил Тагоми, — правительства Метрополии и его раздутого бюрократического аппарата. Я понял ситуацию. Пожилой джентльмен получает вознаграждение за консультацию, предоставленную нам, не сообщая об этом в пенсионный департамент. Следовательно, мы должны держать его визит в тайне. Им известно только то, что он проходит курс лечения.
— Вы искушены в делах житейских, — пробормотал Бейнис. Он потер лоб. Пилюля подействовала, что ли? Его стало клонить ко сну.
— Будучи родом из Скандинавии, вы, несомненно, часто бываете в европейской Цитадели. К слову, вы вылетели из Темпельхофа. Там тоже такое отношение? Вы нейтрал. Что вы об этом думаете?
— Я не понимаю, о каком отношении идет речь, — сказал Бейнис.
— К старикам, больным, ущербным, умалишенным, ненужным людям разного рода. “Какая польза от новорожденного?” — спросил один из известных англосаксонских философов. Я запомнил это высказывание и много раз задумывался над ним. Сэр, от ребенка нет никакой пользы. В широком смысле.
Бейнис что-то пробормотал, это можно было расценить как проявление уклончивой вежливости.
— Разве не правда, — продолжал Тагоми, — что ни один человек не должен быть орудием в руках другого? — Он подался вперед. — Пожалуйста, выскажите свое мнение как уроженца Скандинавии.
— Не знаю, — произнес Бейнис.
— Во время войны, — сказал Тагоми, — я занимал небольшую Должность в провинции Китая, в Шанхае. Там в районе Гонкоу было поселение евреев, интернированных императором и правительством на неопределенный срок. Их жизнь поддерживалась международным Красным Крестом. Советник консульства нацистов в Шанхае требовал, чтобы мы вырезали евреев. Я запомнил ответ моего начальника. Вот он: “Это не соответствует нашим представлениям о человечности”. Требование было отвергнуто как варварское. Это произвело на меня большое впечатление.
— Понимаю, — пробормотал Бейнис. Он спрашивал себя, к чему клонит этот человек. Он насторожился, все его чувства обострились.
— Евреи, — говорил Тагоми, — всегда рассматривались нацистами как азиаты, не принадлежащие к белой расе. Сэр, эти утверждения никогда не разделялись высокопоставленными лицами в Японии, даже членами военного кабинета. Я никогда не обсуждал этот вопрос с гражданами Рейха, с которыми встречался.
Бейнис прервал его:
— Что ж, я не немец и поэтому вряд ли могу говорить за Германию. — Он встал и направился к двери. — Завтра мы возобновим этот разговор. Извините меня, пожалуйста. Мне сейчас трудно соображать.
На самом деле мысли его стали совершенно ясными. “Нужно убираться отсюда, — подумал он. — Этот человек слишком далеко меня увел”.
— Простите мою глупую настойчивость, — сказал Тагоми. Он тоже направился к двери. — Философские вопросы ослепили меня, так что я перестал замечать, что происходит с ближним. Сюда.
Он позвал кого-то по-японски, и дверь отворилась. Появился молодой японец, слегка поклонился и воззрился на Бейниса.
“Мой водитель, — подумал Бейнис. — Вероятно, мои донкихотские выходки в самолете с этим… как его… Лотце… каким-то образом дошли до японцев через неизвестные мне каналы. Жаль, что я разболтался с этим Лотце. Да. Не запоздало ли мое раскаяние? Я совсем не подхожу для всего этого дела. Ничего общего”.
Но потом он подумал, что швед, скорее всего, так и разговаривал бы с Лотце.
“Значит, все правильно, ничего не случилось. Я чересчур осторожен, мною владеют привычки иного образа жизни. Здесь можно вольно высказываться о многом, это факт. И я должен к этому привыкнуть”.
Тем не менее все его существо восставало против этого. Кровь в венах, кости, все внутренности противились этому.
“Раскрой рот, — говорил он себе, — мели что-нибудь, что угодно, высказывай любое мнение. Ты должен, иначе нечего ждать от операции успеха”. И он сказал:
— Возможно, ими движут какие-то внутренние подсознательные побуждения, вроде тех, о которых говорил Юнг.
Тагоми кивнул.
— Да, я читал Юнга. И я понимаю вас.
Они пожали друг другу руки.
— Завтра утром я позвоню, — сказал Бейнис. — Спокойной ночи, сэр.
Он поклонился, Тагоми ответил тем же.
Молодой улыбающийся японец вышел первым и что-то сказал Бейнису, но он не разобрал что.
— Что? — переспросил Бейнис. Он снял с вешалки пальто и вышел на крыльцо.
— Он обратился к вам по-шведски, сэр, — объяснил Тагоми. — Он прослушал курс истории Тридцатилетней войны в Токийском университете и был очарован вашим великим героем Густавом-Адольфом. — Тагоми сочувственно улыбнулся. — Однако совершенно ясно, что его попытки овладеть столь чуждым языком безнадежны. Без сомнения, он пользовался одним из курсов, записанных на пластинки: он студент, а такие курсы обучения очень популярны среди студентов вследствие своей дешевизны.
Молодой японец, очевидно, не понял ничего из сказанного по-английски, поклонился и улыбнулся.
— Понимаю, — пробормотал Бейнис. — Что ж, желаю ему удачи. “У меня лингвистические проблемы, — подумал он. — Совершенно очевидно”.
Боже мой, студент-японец по пути в гостиницу, конечно же, попытается заговорить с ним по-шведски. Бейнис же едва понимал этот язык, и то только когда на нем говорили совершенно правильно, а не когда пытается говорить молодой японец, проходивший курс обучения с помощью грампластинки.
“От меня он не сможет ничего добиться, — подумал он. — Хотя все время будет пытаться, так как это его единственный шанс: вероятно, он больше никогда не встретится со шведом”.
Бейнис тяжко вздохнул. Какие же муки предстоят обоим!

ГЛАВА 6

Ранним утром, наслаждаясь прохладой и ярким солнечным светом, Юлиана ходила по продовольственным магазинам. Она не спеша прогуливалась по тротуару с двумя бумажными коричневыми пакетами, останавливаясь возле каждой витрины и изучая ее содержимое. Торопиться ей было некуда.
А в аптеке ей что-нибудь нужно? Она задумалась. Ее смена в зале дзюдо начинается после полудня, утром у нее масса свободного времени. Устроившись на высоком стуле перед прилавком, она поставила пакеты и принялась листать журналы.
В свежем “Лайфе” была статья, называвшаяся “Телевидение в Европе: взгляд в будущее”. Она с интересом пробежала ее и увидела фотографию немецкой семьи, смотревшей у себя дома телепередачу. В статье говорилось, что теперь трансляция из Берлина идет уже в течение четырех часов ежедневно, а когда-нибудь телевизионные станции будут во всех крупных городах Европы. К 1970 году одна такая станция будет построена и в Нью-Йорке.
На одном из снимков были инженеры по электронной технике из Рейха, посетившие лабораторию в Нью-Йорке. Они помогали местному персоналу разрешить возникшие проблемы. Было очень легко отличить немцев от остальных по присущему только им подтянутому, уверенному, энергичному виду. Американцы же выглядели как обыкновенные люди.
Было видно, как один из немецких специалистов на что-то указывает и американцы сосредоточенно пытаются вникнуть, что же именно он имеет в виду. “Похоже, что и зрение у них острее, чем у нас, — решила она, — да и питание получше, чем у нас за последние двадцать лет. Нам когда-то говорили, что они могут видеть такие вещи, которые никто другой видеть не может. Может, это витамин А? Интересно все же — сидеть дома и видеть весь мир на экране маленькой серой трубки. Если эти нацисты могут летать туда-сюда между Землей и Марсом, почему бы им не завести у себя и телевидение? Думаю, что мне бы больше нравилось смотреть эти смешные представления с участием Боба Хоупа и Дюрана, чем бродить по безжизненному Марсу. Может быть, в этом вся загвоздка”.
Она поставила журнал обратно на стеллаж.
У нацистов совершенно отсутствует чувство юмора, так зачем же им обзаводиться телевидением? Как-никак они поубивали почти всех знаменитых комиков. Правда, все они были евреями. По сути, они, как она себе это представляла, уничтожили почти всю индустрию развлечений. Интересно, как это еще Хоупу сходит с рук то, что он говорит. Разумеется, он работает в Канаде, а там чуть посвободнее. Но ведь Хоуп действительно говорит слишком смело о некоторых вещах. Вроде этой шутки о Геринге, в которой тот покупает Рим и велит перевезти его в свою берлогу в горах и выстроить там заново или когда он возрождает христианство, чтобы его любимцы-львы имели что-нибудь на…
— Вы хотите купить этот журнал, мисс? — подозрительно обратился к ней маленький высохший старичок, державший аптеку.
Она виновато положила на место номер “Ридерз Дайджеста”, который начала перелистывать.
И снова Юлиана, прогуливаясь по тротуару со своими сумками, размышляла о том, что, возможно, Геринг будет новым фюрером, когда умрет Борман. Единственным, благодаря чему Борман выдвинулся на первый план, было раболепие перед Гитлером. Тогда уже стало ясно, что вождь вот-вот начнет разлагаться, и только те, кто был в его непосредственном окружении, знали, когда именно это произойдет. Старый Геринг в это время был, как всегда, в своем дворце в горах.
Геринг должен был занять место Гитлера, потому что именно его “Люфтваффе” уничтожило сначала английские радарные станции, а затем покончило с королевскими военно-воздушными силами. Гитлер вместо этого, скорее всего, приказал бы разбомбить Лондон, так же как он разбомбил Роттердам.
Но, скорее всего, сейчас место достанется Геббельсу. Об этом говорят все. Так же как и о том, что оно не должно достаться этому жуткому Гейдриху. “Он бы перебил всех нас. Это же настоящий мясник. Кто мне нравится, — подумала она, — так это Бальдур фон Ширах. Он единственный выглядит в какой-то степени нормальным. Но у него нет ни малейшего шанса”.
Свернув, она поднялась по ступенькам на крыльцо старого деревянного дома, где жила. Когда она отперла дверь, то увидела Джо Чиннаделла там, где и оставила его, — лежащим на животе посередине кровати, свесив руки. Он все еще спал.
“Он же не может оставаться здесь вечно, — подумала она. — Его грузовик ушел. Он опоздал на него? Очевидно”.
Войдя в кухню, она свалила сумки с едой на стол рядом с тарелками от завтрака.
“Хотел ли он опоздать?” — спросила она себя. Вот что ее интересовало.
Что за странный человек. Он потратил на нее столько энергии, не отпускал всю ночь, и все же это происходило так, будто его здесь и не было, будто он не осознавал, что делает. Мысли его были заняты чем-то другим.
Она принялась привычно перекладывать продукты в старый холодильник фирмы “Дженерал электрик” с дверцей наверху, потом взялась за стряпню.
“Может быть, он так часто этим занимается, что уже привык, — решила она, — и это стало его второй натурой. Тело совершает движения также автоматически, как мои руки, когда я кладу тарелки в раковину. Он мог бы делать это, если даже удалить три пятых его мозга, как лягушка — на уровне голых рефлексов”.
— Эй, — позвала она, — просыпайся.
Джо пошевелился в кровати и засопел.
— Ты слышал, что отмочил Боб Хоуп по радио позапрошлым вечером? Он рассказал одну смешную историю о том, как немецкий майор допрашивает каких-то марсиан. Марсиане не могут предъявить документы, удостоверяющие, что их предки были арийцами. Слышал? Поэтому немецкий майор шлет донесение в Берлин, что Марс населен евреями. — Войдя в комнату, где лежал Джо, она добавила: — И что они ростом в полметра и имеют две головы. Ну, знаешь, как это может подать Боб Хоуп.
Джо открыл глаза и молча, не мигая смотрел на нее. Подбородок его почернел от щетины, темные глаза наполнились болью. Она притихла.
— Что с тобой? — наконец вымолвила она — Ты боишься?
“Нет, — подумала она, — это Фрэнк боялся, а этот не знаю”.
— Старый плут уехал, — сказал Джо, приподнявшись.
— Что же ты собираешься делать?
Она присела на край кровати, вытирая руки посудным полотенцем.
— Я перехвачу его на обратном пути. Он ничего никому не скажет. Он знает, что я сделал бы для него то же самое.
— С тобой уже было так раньше? — спросила она.
Джо не ответил. “Значит, ты знал, что грузовик уходит, — сказала себе Юлиана. — Теперь я знаю это точно”.
— А если он выберет другой маршрут? — спросила она.
— Он всегда ездит по шоссе номер пятьдесят и никогда по сороковому. Там у него как-то вышла авария. Несколько лошадей вышли на дорогу, и он в них врезался. В Скалистых горах.
Подобрав со стула одежду, он начал одеваться.
— Сколько тебе лет, Джо? — спросила она, когда он задумался, обнаженный.
— Тридцать четыре.
“Тогда, — подумала она, — ты должен был участвовать в войне”. Она не видела явных физических дефектов: тело было стройным, ладным, длинноногим. Джо, заметив, как она внимательно изучает его, нахмурился и отвернулся.
— Я что, не могу посмотреть? — спросила она.
Она в самом деле удивилась. Ну почему бы и не посмотреть? Всю ночь она была с ним, а теперь вдруг такая стеснительность.
— Мы что, тараканы? — продолжала она. — Не можем вынести зрелища друг друга на свету и потому должны забираться в щели?
Раздраженно засопев, он в трусах и носках направился в ванную. Начал набирать горячую воду в чашку для бритья. На руке его она увидела татуировку, синюю букву “К”.
— Что это? — спросила она. — Твоя жена? Конни? Корина?
Умываясь, Джо выговорил:
— Каир.
“Что за экзотическое имя?” — подумала она с завистью, а потом почувствовала, что краснеет.
— Я действительно глупая, — сказала она.
Тридцатичетырехлетний итальянец из занятой нацистами части мира… он участвовал в войне, все верно, но на стороне держав Оси. И он сражался под Каиром: татуировка была связующим звеном меж немцами и итальянцами, ветеранами этой кампании, знаком победы над британо-австралийской армией генерала Готта, которой добился Роммель и его африканский корпус.
Она вышла из ванной, вернулась в комнату и начала застилать постель. Руки не слушались ее.
Аккуратной стопкой на стуле лежало все имущество Джо: одежда, небольшой плоский чемодан, личные вещи. Среди них она заметила покрытую бархатом коробочку, похожую на футляр для очков.
Подняв ее, она открыла и заглянула внутрь.
“Ты действительно сражался под Каиром, — думала она, глядя на Железный крест второй степени с надписью и датой: 10 июня 1945 года, выгравированной на планке, к которой крепился крест. — Не все из них получили такую награду, только самые доблестные. Интересно, что же ты совершил такого, ведь тогда тебе было всего семнадцать лет?”
Джо вернулся как раз в то мгновение, когда она вынула орден из обитой бархатом коробочки. Она почувствовала его присутствие и виновато вскочила на ноги, но он, казалось, не сердился на нее.
— Я только посмотрела, — сказала Юлиана. — Прежде я никогда не видела такого ордена. Роммель лично приколол его к твоему мундиру?
— Его вручил мне генерал Байерлайн. Роммеля к тому времени Уже перевели в Англию, чтобы завершить ее разгром.
Голос его был спокоен, но рука непроизвольно потянулась ко лбу, и пальцы, как расческа, воткнулись в шевелюру. Юлиана решила, что это хронический нервный тик.
— Расскажешь? — спросила она, когда он возвратился в ванную и продолжил бритье.
Однако, побрившись и приняв горячий душ, Джо Чиннаделла совсем мало рассказал ей, во всяком случае, ничего из того, что ей хотелось бы услышать.
Два его старших брата участвовали еще в эфиопской кампании, в то время как он, тринадцатилетний, состоял в фашистской молодежной организации в Милане, его родном городе. Позже братья служили в знаменитой артиллерийской батарее, которой командовал майор Рикардо Парди, а когда началась Вторая мировая война, Джо уже был в состоянии присоединиться к ним.
Они участвовали в сражении под Грациани. Их техника, особенно танки, была дрянной. Англичане убивали их, даже старших офицеров, как кроликов. Люки танков во время боя приходилось закрывать мешками с песком, чтобы они случайно не открылись.
Майор Парди подбирал невзорвавшиеся артиллерийские снаряды, чистил их, а потом стрелял ими. Его батарея остановила отчаянное наступление генерала Уэйвелла в 1943 году.
— А братья живы? — спросила Юлиана.
Братья были убиты в сорок четвертом, задушенные проволокой, которую употребляли английские десантники из специальной бригады, действовавшей за линией фронта, на территории, занятой державами Оси. Они стали особенно фанатичными на последних этапах войны, когда было уже ясно, что союзники не смогут победить.
— А как ты теперь относишься к британцам? — спросила Юлиана, запинаясь.
— Мне бы хотелось видеть, что в Англии с ними поступают так же, как они поступали в Африке. — Голос его отдавал железом.
— Но ведь это было восемнадцать лет назад, — сказала Юлиана. — Я знаю, что англичане творили особые жестокости, но…
— Говорят о зверствах, которые нацисты чинили над евреями, — сказал Джо. — Англичане делали еще хуже. Во время битвы за Лондон. — Он помолчал. — Эти огнеметы, струи горящего фосфора и нефти. Я видел потом кое-кого из немцев-десантников. Лодка за лодкой сгорали дотла, превращаясь в золу. Эти уходящие под воду трубы — они прямо поджигали море. А что они творили с гражданским населением во время массированных налетов бомбардировщиков, с помощью которых Черчилль рассчитывал выиграть войну в самый последний момент! Эти ужасные налеты на Гамбург, Эссен…
— Давай не будем говорить об этом, — сказала Юлиана.
Она пошла на кухню и взялась за ветчину. Включила маленький радиоприемник фирмы “Эмерсон” в белом пластмассовом корпусе, который Фрэнк подарил ей на день рождения.
— Я сейчас приготовлю что-нибудь поесть.
Она вертела ручку настройки, пытаясь поймать легкую приятную музыку.
— Иди посмотри, — сказал Джо.
Он сидел на кровати в комнате, положив свой чемоданчик рядом. Открыв его, он извлек потрепанную, обернутую в газету книгу, на которой отпечатались пальцы множества читателей. Он улыбнулся Юлиане.
— Вот взгляни. Ты знаешь, что пишет этот человек? — Он показал книгу. — Сядь.
Он взял ее за руку, притянул к себе и усадил рядом.
— Я хочу тебе почитать. Предположим, что они победили бы. Что бы тогда было? Можешь не задумываться: этот человек все за нас продумал. — Открыв книгу, Джо начал медленно переворачивать страницы. — Ну хотя бы вот: “Британская Империя контролировала бы Европу, все Средиземноморье. Италии не было бы вообще, как и Германии. Бобби и эти смешные солдатики в высоких меховых шапках — королевство до самой Волги”.
— А разве это было бы плохо? — спросила тихо Юлиана.
— Ты читала эту книгу?
— Нет, — призналась она, заглядывая на обложку под газетным листом.
Она слышала об этой книге, многие ее читали.
— Но Фрэнк — мой бывший муж — и я, мы часто говорили о том, что было бы, если бы союзники выиграли войну.
Джо, казалось, не слушал ее. Он смотрел вниз, на экземпляр “Саранчи”.
— Здесь, — продолжал он, — ты можешь узнать, каким образом победила Англия, как она добила державы Оси.
Она покачала головой, чувствуя растущее внутреннее напряжение в человеке, сидевшем рядом с ней. Подбородок его подрагивал, он беспрерывно облизывал губы, запускал пальцы в шевелюру. Когда он заговорил, голос его был хриплым.
— У него Италия предала интересы Оси, — сказал Джо. — Италия переметнулась к союзникам, присоединилась к англосаксам и открыла то, что он называет “мягким подбрюшьем Европы”. Но для писателя естественно так думать. Все знают, что трусливая итальянская армия бежит каждый раз, едва завидит британцев. Дует вино. Умеет только гулять, а не драться. Этот парень…
Джо закрыл книгу и отогнул газету, чтобы взглянуть на обложку.
— Абендсен. Я не виню его. Он написал эту утопию, вообразил, каким был бы мир, если бы державы Оси потерпели поражение. А как же еще они могли бы проиграть? Только благодаря предательству Италии. — Он заскрежетал зубами. — Дуче — он был клоуном, мы все это знали.
— Нужно перевернуть бекон.
Она ускользнула на кухню.
Идя за ней с книжкой в руке, Джо продолжал:
— И США тоже выступили после того, как поколотили япошек. А после войны США и Англия разделили мир между собой точно так же, как это теперь сделали Германия и Япония.
— Германия, Япония и Италия, — поправила Юлиана. Он взглянул на нее. — Ты пропустил Италию.
Она спокойно встретила его взгляд.
“Маленькая империя на Ближнем Востоке, опереточный Новый Рим”, — подумала она.
Он с аппетитом принялся за поданный ему на деревянном подносе бекон с яичницей, поджаренные ломтики хлеба, кофе и мармелад.
— А чем тебя кормили в Северной Африке? — спросила она, усевшись за стол.
— Дохлой ослятиной, — ответил он.
— Но ведь это противно.
Криво усмехнувшись, Джо объяснил:
— “Азино Морте”. Консервы из говядины с напечатанными на банке инициалами A.M. Немцы называли их “Альтер Манн”. Старичок. — Он вернулся к еде.
“Хотелось бы мне прочесть эту книгу, — подумала она, вытаскивая том из-под локтя Джо. — Долго ли он пробудет со мной? На книжке много жирных пятен, страницы порваны, всюду отпечатки пальцев. Водители грузовиков читали ее на долгих стоянках, — думала она, — в закусочных, вечерами. Держу пари, что он читает медленно. Могу поспорить, он дотошно перечитывал ее несколько недель, если не месяцев…”
Наобум открыв книгу, она прочла:
“Теперь, в старости, он успокоенно взирал на свои владения, о которых грезили, но не могли заполучить древние: корабли из Крыма и Мадрида, и по всей империи одни и те же деньги, один язык, одно знамя. Великий “Юнион Джек” развевался от восхода до заката солнца. Наконец это свершилось, все, что касалось солнца, и все, что касалось флага”.
— Единственная книга, которую я тоже таскаю с собой, — сказала Юлиана, — фактически даже не является книгой. Это оракул, “Книга перемен”. Меня приучил к ней Фрэнк, и я всегда пользуюсь ею, когда нужно что-то решить. Я никогда не теряю ее из виду. Никогда. — Она открыла книжку. — Хочешь взглянуть на оракул, спросить у него совета?
— Нет, — ответил Джо.
Облокотившись о стол и упершись подбородком в кисти рук, она спросила:
— Ты, может быть, совсем переедешь сюда или у тебя есть еще что-то, что тебя держит?
“Будут пересуды, сплетни, — думала она. — Ты поражаешь меня своей ненавистью к жизни, но в тебе что-то есть. Ты похож на маленькое животное, не слишком заметное, но ловкое”. Глядя на его резко очерченное узкое смуглое лицо, она подумала: “И как это я вообразила, что ты моложе меня? Но и тут есть правда — ты инфантилен, ты все еще братишка, боготворящий своих старших братьев, майора Парди, генерала Роммеля, все еще изо всех сил пытаешься удрать из дому и добить этих том ми. Да и правда ли то, что они придушили твоих братьев проволочной петлей? Мы, конечно, слышали об этом, все эти россказни о зверствах, видели снимки, опубликованные после войны”. Она содрогнулась. Но британские парашютисты давным-давно преданы суду и понесли наказание.
Радио прекратило трансляцию музыки, похоже, будут последние известия и, судя по количеству помех, — из Европы. Голос диктора захрипел и смолк.
Последовала длительная пауза, просто тишина. Затем раздался голос диктора из Денвера, такой четкий, что казалось, он почти рядом. Юлиана протянула руку, чтобы приглушить звук, но Джо остановил ее.
— Известие о смерти канцлера Бормана, подтвержденное недавно, ошеломило и потрясло Германию, также как и вчерашнее сообщение о том…
Они вскочили на ноги.
— …все радиостанции Рейха отменили запланированные прежде передачи, и слушатели внимают торжественным мелодиям, Исполняемым хором дивизии “Рейх”, — звукам партийного гимна “Horst Wessel Lied”. Позже, в Дрездене, где работает партийный секретариат и руководство СС, а также Sicherheitsdienst, национальной службы безопасности, сменившей гестапо…
Джо усилил звук.
— …реорганизации правительства по инициативе бывшего рейхсфюрера Гиммлера, Альберта Шпеера и других и объявлении двухнедельной траурной национальной церемонии. Уже, как сообщают, закрылись многие магазины и предприятия. До сих пор не поступало сведений об ожидаемой сессии Рейхстага, этого официального парламента Третьего Рейха, чье одобрение требуется для…
— Канцлером будет Гейдрих, — произнес Джо.
— А мне бы хотелось, чтобы им стал этот высокий блондин, Ширах, — сказала она. — Господи, наконец-то он умер. Как ты думаешь, у Шираха есть шансы?
— Нет, — кратко ответил Джо.
— А может быть, там теперь начнется гражданская война, — предположила она. — Эти люди, все эти старые партийцы — Геринг и Геббельс — они ведь уже старики.
Из радио неслось:
— …достигло его приюта в Альпах близ Бреннера…
— Это о Жирном Германе.
— …сказал, что он потрясен потерей не только солдата, патриота и преданного партийного вождя, но и, как он уже неоднократно заверял, своего личного друга, которого, как все помнят, он поддерживал во времена безвластия, вскоре после окончания войны, когда выяснилось, что элементы, препятствующие восхождению герра Бормана к верховной власти…
Юлиана выключила радио.
— Они просто переливают из пустого в порожнее. Зачем им этот словесный мусор? Эти мерзкие убийцы разглагольствуют так, будто они ничем не отличаются от обычных людей.
— Они такие же, как мы, — сказал Джо. — В том, что они совершили, нет ничего, что не сделали бы мы на их месте. Они спасли мир от коммунистов. Если бы не Германия, нами бы сейчас правили красные и всем было бы намного хуже.
— Ты говоришь точно как радио.
— Я жил под властью нацистов и знаю, что это такое. Это совсем не пустая болтовня, когда проживешь так двенадцать–тринадцать — даже больше — пятнадцать лет! Я получил трудовую книжку от организации Тодта. Я работал в этой организации с 1947 года сначала в Северной Африке, а затем в США. Послушай… — Он ткнул в нее пальцем. — У меня чисто итальянский талант к различным строительным специальностям. Доктор Тодт очень высоко ценил меня. Я не разгребал лопатой асфальт и не месил бетон для автотрасс: я помогал проектировать их, выполняя работу инженера. Однажды ко мне подошел доктор Тодт и проверил, как работает наша бригада. Он сказал мне: “У тебя хорошие руки”. Это было великим моментом в моей жизни, Юлиана. Гордость за свой труд! Они не разглагольствуют впустую, нет. До них, до нацистов, все смотрели на физическую работу сверху вниз, и я не был исключением. Трудовой фронт положил конец такому отношению. Я впервые совсем иначе взглянул на свои руки. — Он говорил так быстро, что акцент проявлялся гораздо сильнее. Ей было трудно понимать его. — Мы жили тогда в лесистой местности, к северу от Нью-Йорка, жили как братья, распевали песни, строем шли на работу. В нас жил воинский дух, но направленный на восстановление, а не на разрушение. Это были самые лучшие дни — восстановление после войны — аккуратные, бесконечные ряды общественных зданий, квартал за кварталом совершенно новая часть Нью-Йорка и Балтимора. Теперь-то эта работа уже в прошлом. Крупные картели, такие как “Нью-Джерси Крупп и сыновья”, теперь вышли на сцену. Но это не нацисты, это прежние европейские воротилы. Слышишь? Нацисты, подобные Роммелю или Тодту, в миллион раз лучше, чем промышленники, такие как Крупп, и банкиры, все эти пруссаки. Их всех следовало бы загнать в душегубки. Всех этих господ в жилетках.
“Но, — подумала Юлиана, — теперь уже эти джентльмены в жилетках закрепились навечно, а твои кумиры, Роммель и доктор Тодт, вышли на сцену сразу же после прекращения военных действий для того, чтобы расчистить развалины, построить автострады, запустить промышленность. Они даже позволили жить евреям, что было удивительно, но это была приманка, чтобы привлечь их к работе. Пока не наступил сорок девятый год… и тогда прощайте, Тодт и Роммель, вас ждет заслуженный отдых. Разве я не знаю всего этого, разве я не слышала этого от Фрэнка? Ты ничего не можешь рассказать мне нового о жизни под властью нацистов: мой муж был и есть еврей. Я знаю, что доктор Тодт был скромнейшим и добрейшим из всех когда-либо живших людей. Мне известно, что все, что он хотел сделать, это обеспечить работой, честной, достойной уважения работой миллионы отчаявшихся американцев с потускневшим взором, мужчин и женщин, копошившихся после войны в развалинах. Я знаю, что он хотел организовать приличное медицинское обслуживание, курорты, где можно было бы провести отпуск, хорошее жилище для всех, независимо от расы. Он был строителем, а не мыслителем, и в большинстве случаев ему удавалось создать то, чего он хотел, — он фактически добился этого. Но…”
Какая-то беспокоившая ее мысль, раньше сидевшая где-то в глубине сознания, теперь поднялась на поверхность.
— Джо, эта книга, “Саранча”, разве она не запрещена на Восточном побережье? — Он кивнул. — Так как же ты умудрился ее прочитать? — Именно это и беспокоило се. — Они ведь до сих пор расстреливают людей за то, что они читают…
— Все зависит от социальной группы, от доброй армейской нарукавной повязки.
Значит, вот как. Славяне, пуэрториканцы и всякие латино были наиболее ограничены в том, что можно читать, делать, слушать. Положение англосаксов намного лучше. Для их детей существовала даже система народного образования, они могли посещать библиотеки, музеи, концерты.
Но даже для них “Саранча” была не просто редкой книгой, она была запрещена, и для всех в равной степени.
— Я читал в уборной, — сказал Джо, — и прятал под подушкой. Да я и читал ее потому, что она запрещена.
— Ты страшно смелый.
— Да? — отозвался он. — Ты, похоже, смеешься надо мной.
— Нет.
Он чуть расслабился.
— Вам здесь легко. У вас безопасная, бесцельная жизнь, вам нечего совершать, не о чем беспокоиться. Вы вдали от основного потока событий, вы — осколки былого, верно?
Он насмешливо посмотрел на нее.
— Ты сам убиваешь себя, — сказала она, — своим цинизмом. У тебя одного за другим забирали твоих идолов, и теперь у тебя нет ничего, чему бы ты мог отдать свою любовь.
Она протянула ему вилку, он взял.
“Ешь, — подумала она, — или откажись и от удовлетворения биологических потребностей”.
Джо взялся за еду и, кивнув на книгу, сказал:
— Этот Абендсен живет где-то здесь неподалеку, судя по надписи на обложке, в Шайенне. Обозревает мир из такого безобидного места, что никому и в голову не придет. Прочти-ка о нем вслух.
Взяв книгу, она просмотрела заднюю сторону обложки.
— Он демобилизованный солдат, служил сержантом в морской пехоте США во время Второй мировой войны, ранен в Англии в бою с фашистским танком “тигр”. Здесь говорится, что место, где он писал роман, превращено им, по сути, в крепость. — Она отложила книгу и добавила: — И хоть здесь об этом не говорится, я слышала, как кто-то рассказывал, что он почти параноик: окружил свой дом колючей проволокой под напряжением, и к тому же это где-то в горах. Подобраться к нему трудно.
— Возможно, — сказал Джо, — он и прав, что стал жить так, написав эту книгу. Немецкие шишки наверняка от злости прыгали по потолку, прочтя ее.
— Он и прежде вел такую жизнь, до того, как написал книгу. Это место называется…
Она взглянула на обложку.
— “Высокий замок”. Вот так он его называет.
— Очевидно, им до него не добраться, — заключил Джо. — Он настороже и весьма предусмотрителен.
— Я уверена, — сказала Юлиана, — что для того, чтобы написать эту книгу, требовалось немало смелости. Если бы державы Оси проиграли войну, то мы могли бы говорить и писать все, что нам заблагорассудилось бы, как это было когда-то. Мы были бы единой страной, и у нас была бы справедливая законная система, единая для всех.
К ее удивлению, он согласно кивнул.
— Не понимаю я тебя, — сказала она. — Во что ты веришь? Чего ты хочешь? То ты защищаешь этих чудовищ, этих уродов, истребляющих евреев, а потом вдруг… — Она в отчаянии вцепилась ему в уши.
От удивления и боли он заморгал, когда она, поднявшись на ноги, стала тащить его голову вверх, к своему лицу.
Тяжело дыша, они смотрели друг на друга, не в силах заговорить. Первым нарушил молчание Джо.
— Дай мне доесть то, что ты мне приготовила.
— Ты не хочешь говорить? Ты не желаешь со мной разговаривать? Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, ты это понимаешь и продолжаешь жрать, притворяешься, что не имеешь ни малейшего понятия, о чем речь.
Она отпустила его уши, выкрутив их до такой степени, что они стали пунцово-красными.
— Пустой разговор, — сказал Джо. — Он не имеет никакого смысла. Вроде того, что болтают по радио. Ты знаешь, как когда-то коричневорубашечники называли тех, кто плетет философские премудрости? Их называли яйцеголовыми — из-за большого выпуклого черепа, который так легко разбить в уличной драке.
— Если это относится и ко мне, — сказала Юлиана, — почему же ты не уходишь? Для чего ты вообще остался?
Его загадочная гримаса остудила ее пыл.
“А жаль, что я позволила ему пойти со мной, — подумала она. — Сейчас уже слишком поздно. Теперь мне не избавиться от него, слишком уж он сильный. Происходит что-то ужасное, чему он причиной, и я, пожалуй, ему помогаю в этом”.
— Ну, в чем дело? — спросил он.
Он протянул руку ласково потрепал ее за подбородок, погладил шею, сунул пальцы под рубашку и нежно прижал ее плечи к своей груди.
— Настроение. Эти твои проблемы сковывают и меня.
— Тебя когда-нибудь назовут евреем-психоаналитиком. — Она кисло улыбнулась. — Тебе что, хочется закончить жизнь в печи?
— Ты боишься мужчин?
— Не знаю.
— Могла бы предупредить ночью. Но я… — Он запнулся, строя фразу. — Я позаботился о том, чтобы выполнить твои желания.
— Потому что ты валялся в постели с очень многими девками, — выпалила Юлиана. — Вот что ты хочешь сказать.
— Но я знаю, что прав. Послушай, я никогда не причиню тебе вреда, Юлиана, даю тебе слово, клянусь памятью матери. Я буду особенно нежным с тобой, и если тебе захочется воспользоваться моим опытом, я готов буду тебе услужить. Все твои страхи пройдут. Я смогу уничтожить твои тревоги и поднять настроение, хотя и ненадолго. А раньше тебе просто везло.
Она кивнула, несколько приободрившись.
Но холод и тоска все еще не отпускали ее, и она до сих пор не понимала, откуда они взялись.
Прежде чем начать рабочий день, Нобусуке Тагоми улучил момент, чтобы остаться в одиночестве. Он сидел в своем кабинете в “Ниппон Таймс Билдинг” и размышлял.
Когда он собирался отправиться в контору из дома, пришло сообщение Ито о Бейнисе. У молодого аспиранта не было и тени сомнения, что Бейнис не швед. По всей вероятности, он немец.
Но способности Ито к языкам германской группы никогда не производили впечатления ни на служащих торгового представительства, ни на токкоку, японскую тайную полицию.
“Видимо, этот дурак не разнюхал ничего стоящего, — подумал Тагоми. — Неуклюжий энтузиазм, подкрепленный романтическими идеями. Излишняя подозрительность”.
В любом случае, скоро начнется совещание с Бейнисом и пожилым господином с Родных островов, и это произойдет независимо от национальности Бсйниса. К тому же этот человек понравился Тагоми. Это, очевидно, и является главным талантом, решил он, людей, стоящих высоко, таких как он сам. Сразу же распознать при встрече хорошего человека. Интуиция в отношении людей. Невзирая на все церемонии и внешние проявления, проникнуть в самую суть. “Мне он нравится, — сказал себе Тагоми, — немец он или швед. Надеюсь, что заракаин помог ему от головной боли. Прежде всего нужно не забыть справиться об этом”.
На столе зажужжал интерком.
— Нет, — сказал он резко в микрофон, — никаких обсуждений. У меня момент постижения внутренней истины.
Из крохотного динамика послышался голос Рамсея:
— Сэр, только что сообщили из пресс-службы внизу. Рейхсканцлер Мартин Борман умер.
Наступила тишина.
“Отменить все дела на сегодня, — подумал Тагоми. Он поднялся из-за стола и начал быстро расхаживать по кабинету, сложив на груди руки. — Будем разбираться. Сразу же нужно отправить официальное послание рейхсконсулу. Эту мелочь можно оставить подчиненным. Глубокая скорбь и тому подобное. Вся Япония вместе с немецким народом… Затем? Предельная собранность, чтобы незамедлительно отреагировать на сообщения из Токио”.
Нажав кнопку интеркома, он сказал:
— Мистер Рамсей, удостоверьтесь в надежности связи с Токио. Скажите девушкам-телефонисткам, чтобы были начеку. Мы не должны потерять связь.
— Да, сэр, — ответил Рамсей.
— Я буду все время у себя. Отложите все дела. Отваживайте всех, кто звонит по обычным делам.
— Сэр?
— У меня должны быть свободными руки на случай, если понадобится действовать.
— Да, сэр.
Через полчаса, в девять, пришла телефонограмма от самого высокопоставленного представителя имперского правительства на Западном побережье, посла Японии в ТША достопочтенного барона Л.Б.Каелемакуле. Министерство иностранных дел созывало чрезвычайную сессию в здании посольства на Суттер-стрит. И каждое из торговых представительств должно было послать самое ответственное лицо на эту сессию. В данном случае это означало, что ехать туда должен лично Тагоми.
Времени на переодевание не было. Тагоми поспешил к экспресс-лифту, спустился на первый этаж и через мгновение был уже в пути, сидя в лимузине представительства, черном “кадиллаке” выпуска 1940 года Вел его опытный шофер-китаец, одетый в специальную форму.
Возле здания посольства стояло не менее дюжины машин сановников. Высокопоставленные знаменитости — многих из них он знал, другие были совершенно ему неизвестны — поднимались по широким ступенькам в здание посольства, заполняя вестибюль. Шофер Тагоми распахнул перед ним дверцу, и он быстро вышел из машины, сжимая в руке портфель, который был, конечно, пустым, потому что никакие бумаги здесь не требовались, но играл существенную роль, чтобы не сложилось впечатление, будто Тагоми просто наблюдатель. Большими спокойными шагами он поднялся по ступеням. Весь его вид говорил о важности его участия в происходящем, хотя ему даже не удосужились сообщить, о чем будет идти речь.
Кругом собирались группками влиятельные лица, в вестибюле стоял размеренный гул переговаривающихся сановников. Тагоми присоединился к группе знакомых ему людей, то и дело кивая и стараясь выглядеть при этом — как и все остальные — очень торжественно.
Появился служащий посольства и пригласил всех в большой зал, где стояли кресла с откидными сиденьями. Все вошли и молча расселись по местам. Разговоры прекратились, было слышно только покашливание и сморкание.
К столу на небольшом возвышении подошел джентльмен в полосатых брюках и с небольшой пачкой бумаг — представитель министерства иностранных дел. Пронесся легкий шумок, и все стихло.
— Господа, — произнес он зычным, командным голосом. Все глаза устремились на него. — Как вам известно, получено официальное подтверждение Берлина, что рейхсканцлер умер. Эта встреча, которая не затянется — вы скоро сможете вернуться в свои учреждения, — имеет целью проинформировать вас о нашей оценке положения нескольких соперничающих политических фракций Германии, которые теперь могут выйти на авансцену и вступить в безудержный спор за место, освобожденное Борманом. Коротко о самых значительных. Прежде всего, Герман Геринг, “жирный боров”, как его называют за его габариты, храбрый воздушный ас времен Первой мировой войны, создатель гестапо. Он занимал пост, дававший обширную власть в послевоенном правительстве Пруссии. Один из самых безжалостных первых нацистов, хотя впоследствии чувственные излишества привели к возникновению ложной, вводящей в заблуждение картины этакого добродушного любителя вин и искусства. Наше правительство настоятельно рекомендует вам отбросить подобные представления. Как говорят, у этого человека нездоровые аппетиты, и этим он больше всего напоминает древнеримских императоров, чья тяга к власти с возрастом не уменьшалась, а даже увеличивалась. Без сомнения, точной была бы картина, представляющая этого человека в тоге, окруженным любимыми львами, владельцем гигантского замка, набитого награбленными трофеями и произведениями искусства. Тяжело груженные поезда с ценностями направлялись в его личные поместья в первую очередь, не пропуская даже в военное время поезда с военными грузами. Наша оценка: этот человек жаждет неограниченной власти и способен добиться ее. Из всех нацистов он больше всех потворствует своим слабостям и в этом отношении резко контрастирует с Гиммлером, который последние свои годы жил в нужде на сравнительно невысокое жалование. Геринг — человек с извращенным складом ума, использующий власть как средство приобретения бесчисленных благ и богатств. У него примитивный интеллект, даже вульгарный, но тем не менее это весьма разумный человек, пожалуй, даже самый умный среди всех нацистских главарей. Предмет его вожделений — самовозвеличивание в стиле древнеримских императоров.
Следующий — Геббельс. В детстве он перенес полиомиелит, происходит из католической семьи, блестящий оратор, писатель, космополитические замашки, изысканные манеры, очень активен с дамами, элегантен, образован, недюжинные способности, очень много работает: почти бешеное увлечение администрированием. Говорят, что он никогда не отдыхает. Весьма уважаемая особа. Может быть очарователен, но, говорят, у него неистовый характер, не имеющий аналогов среди других нацистов. Предположительная идеологическая ориентация — иезуитское средневековое мировоззрение, обостренное позднеромантическим немецким нигилизмом. Считается единственным настоящим интеллектуалом фашистской партии. В молодости мечтал стать драматургом. Друзей немного. Не пользуется любовью подчиненных, однако это в высшей степени отшлифованный продукт европейской культуры. В основе его честолюбия лежит не самовосхваление, а власть ради самой власти в классическом смысле прусского государства. Затем — Гейдрих.
Чиновник министерства сделал паузу и окинул взглядом всех присутствующих. Затем продолжил:
— Гораздо моложе остальных нацистов, принимавших участие еще в перевороте 1932 года. Карьерист из элиты СС. Будучи подчиненным Гиммлера, возможно, сыграл определенную роль в еще не до конца объясненной смерти Гиммлера в 1948 году. Официально устранил других соперников из полицейского аппарата, таких как Эйхман, Шелленберг и так далее. Говорят, что многие члены национал-социалистической партии боятся этого человека. После прекращения военных действий и известной стычки между полицией и армией, которая привела к реорганизации правительственного аппарата и усилению власти партии, ему поручен надзор за Вермахтом. Повсюду поддерживал Мартина Бормана. Продукт исключительного воспитания, которое предшествовало так называемой “системе замков”. Говорят, что в известном смысле лишен эмоциональности характера. Его побуждения являются тайной. Вероятно, можно было бы сказать, что ему видится общество, в котором борьба между людьми сводится к некой последовательности игр. В некоторых технократических кругах находят, что ему присуща особая квазинаучная отрешенность. В идеологических дискуссиях участия не принимает. Вывод: типичный представитель времени, последовавшего за веком просвещения. Свободен от так называемых неизбежных иллюзий, как-то: вера в Бога и тому подобное. Значение формулировки “реалистический склад ума” так и не было расшифровано нашими учеными-социологами в Токио, поэтому этот человек остается под знаком вопроса. Тем не менее следует взять на заметку распад эмоциональной сферы, говорящий о патологической шизофрении.
Бальдур фон Ширах. бывший руководитель гитлеровской молодежи. Считается идеалистом. Привлекательная внешность. Особенно опытным или компетентным его не считают. Искренне предан целям нацистской партии. В заслугу ему засчитываются осушение Средиземного моря и мелиорация огромных площадей с целью создания сельскохозяйственных угодий. Принял некоторые меры для смягчения ужасов политики расового искоренения на захваченной территории славянских народов в начале пятидесятых. Апеллировал непосредственно к населению Германии, чтобы остатки славян могли существовать в закрытых районах-резервациях, как на территории метрополии, так и на окраинах, призывал к прекращению убийств “из сострадания” и медицинских экспериментов, но потерпел неудачу.
Доктор Сейсс-Инкварт, бывший австрийский нацист, ныне управляющий колониальными владениями Рейха, отвечающий за политику на окраинах. Наверное, его больше, чем других, ненавидят на территории Рейха. Говорят, что он был инициатором большинства, если не всех, репрессивных мер по отношению к покоренным народам. Вместе с Розенбергом разрабатывал идеологическое обоснование таких всеобъемлющих и чудовищных акций, как попытки стерилизации всего русского населения после прекращения военных действий. О реализации данного проекта нет достоверных сведений, однако этот человек считается одним из нескольких особо ратовавших за уничтожение природы африканского континента, что создало бы условия для массового исчезновения негритянского населения. Вероятно, по темпераменту он ближе всех к первому фюреру, Адольфу Гитлеру.
Представитель министерства иностранных дел закончил свою сухую, неторопливую речь.
Тагоми подумал: “Похоже, я схожу с ума. Мне нужно как-то отсюда уйти, у меня начинается приступ. Тело больше не может вмещать все это, оно начинает отторгать чуждое ему — я умираю”.
Он с трудом поднялся на ноги и начал протискиваться к выходу мимо сидящих людей. Он почти ничего не видел.
Скорее в туалет. Он побежал по проходу между рядами.
Несколько голов повернулось в его сторону. Его увидели. Какое унижение — обморок во время столь важной встречи.
Дайте пройти! Он выбежал в дверь, которую открыл перед ним служащий посольства.
И сейчас же паника улеглась. Окружающее перестало плыть перед глазами, он снова стал различать предметы — твердый пол, стены.
Приступ головокружения. Функциональное расстройство среднего уха, вне всякого сомнения. “Какое-то кратковременное расстройство”, — подумал он. Нужно прийти в себя, восстановить связь с внешним миром, вспомнить, как он устроен.
За что ухватиться? За религию? За…
Служащий посольства подхватил его под локоть и спросил:
— Сэр, вам помочь?
— Спасибо, мне уже лучше.
Лицо служащего было спокойным и внимательным, ни тени насмешки. “Возможно, они все будут смеяться надо мной, — подумал Тагоми, — где-то в глубине души”.
Это зло! Это нечто крепкое, прочное, как бетон.
“Я не могу поверить в это. Я не могу выдержать этого. Разве то, что я сделал, грешно?” Прислушиваясь к шуму движения на Суттер-стрит, он подумал о кулуарных разговорах, о представителе МИДа, выступавшем перед элитой Сан-Франциско. Вся наша религия неверна. Но что же мне делать? — спросил он себя. Он прошел к главному входу в посольство. Какой-то служащий открыл дверь, и Тагоми спустился по ступенькам к стоянке автомобилей. Его шофер стоял вместе с несколькими другими водителями.
“Это неотъемлемая часть нашего мира, проникшая в наши тела, даже в камни, на которых мы стоим. Все вокруг пропитано злом. Почему? Мы как слепые кроты роемся в земле, осязая ее своим рылом. Мы ничего не знаем. Я постиг это теперь, когда не знаю, куда мне идти. Остается только вопить от страха, бежать без оглядки. От кого ждать сострадания? Смейтесь, смейтесь надо мной, — думал он. — Но нужно возвращаться в контору”.
— “Ниппон Таймс Билдинг”, — сказал он шоферу. — Помедленнее.
Из окна машины он смотрел на город, автомобили, магазины, высокие здания, многие из них были сверхсовременны. Люди, все эти мужчины и женщины, спешат куда-то по своим глубоко личным делам.
Добравшись до кабинета, он поручил Рамсею связаться с другим торговым представительством, занимавшимся рудными ископаемыми, и попросить, чтобы их человек на встрече в посольстве связался с Тагоми, как только вернется.
Звонок раздался незадолго до полудня.
— Вы, наверное, заметили, что на собрании мне стало плохо, — сказал Тагоми. — Вероятно, на это многие обратили внимание.
— Нет, я ничего не заметил, — ответил глава представительства по импорту руды в Японию. — Вот только после инструктажа я не увидел вас и заинтересовался, что с вами произошло.
— Я высоко ценю вашу деликатность, — невыразительно произнес Тагоми.
— Не стоит. Я уверен, что все были настолько поглощены лекцией министерства иностранных дел, что вряд ли были в состоянии отвлечься на что-либо другое. Что же касается того, что произошло после вашего ухода… вы присутствовали при изложении кратких характеристик претендентов на власть? Сначала говорилось об этом.
— Я дослушал до того момента, когда пошла речь о Сейсс-Инкварте.
— После этого докладчик пространно говорил об экономическом положении Рейха. Правительство Родных островов придерживается точки зрения, согласно которой замыслы Германии низвести население Европы и Средней Азии до положения рабов — плюс истребление всех интеллектуалов, буржуазных элементов, патриотической молодежи и многого другого — обернется экономической катастрофой. До сих пор нацистов спасали только внушительные достижения германской науки и промышленности. Чудесное оружие, так сказать…
— Да. — Тагоми сел в кресло возле стола. — Так же как и их удивительные ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2 и реактивные истребители военного времени.
— Все, что они делают, это всего лишь ловкость рук. Главным образом, их экономика держится на использовании атомной энергии и на том, что внимание широких кругов общественности систематически отвлекается, ну хотя бы запуском ракет на Марс и Венеру. Так сказал докладчик.
— Значение всех этих факторов сильно преувеличено нацистами, — заметил Тагоми.
— Прогноз докладчика был очень мрачен. Он сказал, что возникло ощущение, будто большинство высокопоставленных нацистов отказывается признавать фактический застой в экономике. Поступая так, они все больше развивают эту тенденцию к еще более рискованным и грандиозным авантюрам и меньшей предсказуемости, к меньшей стабильности экономики в целом. Сначала цикл фанатичного энтузиазма, затем страх, затем отчаянные решения партии, все опять идет по кругу. Все это, как он указал, ведет к тому, что власть могут захватить крайне безответственные и безрассудные претенденты.
Тагоми кивнул невидимому собеседнику.
— Значит, мы должны предполагать скорее худшее, чем благоприятное. В этой нынешней схватке трезвые и ответственные потерпят поражение.
— А кто же, по его мнению, является наихудшим? — спросил Тагоми.
— Гейдрих. Доктор Сейсс-Инкварт. Герман Геринг. Однако об этом он высказался недостаточно подробно.
— Что еще?
— Он сказал, что в этот час мы должны крепить веру в императора и правительство более, чем когда-либо… Что мы должны с доверием взирать на своих руководителей.
— Была минута скорбного молчания?
— Да.
Тагоми поблагодарил собеседника и положил трубку.
Он пил чай, когда зажужжал интерком.
— Сэр, вы хотели отправить соболезнование германскому консулу, — раздался голос мисс Эфрикян. — Вы изволите продиктовать мне его сейчас?
Тагоми осознал, что совсем забыл об этом, и попросил секретаршу в кабинет.
Она сейчас же вошла, обнадеживающе улыбаясь.
— Вам лучше, сэр?
— Да. Инъекция витаминов помогла. — На несколько секунд он задумался. — Напомните мне, как фамилия германского консула.
— Барон Гуго Рейсс.
— Mein Herr, — начал Тагоми. — До нас дошла ужасная весть о том, что ваш вождь, герр Мартин Борман, пал в борьбе со смертью. Слезы душат меня, когда я пишу эти строки. Когда я вспоминаю о героических деяниях, совершенных герром Борманом, по спасению народов Германии от врагов, как внутренних, так и внешних, а также о потрясающих душу твердых мерах, направленных против малодушных и предателей, желавших лишить человечество перспективы покорения космоса, куда устремились светловолосые, голубоглазые представители нордических рас в своей неуемной…
Он остановился; продолжать можно было до бесконечности, и ему вдруг пришло в голову, что он уже не сможет закончить предложение. Мисс Эфрикян выключила диктофон, преисполнившись терпения.
— Сейчас великие времена, — сказал он ей.
— Мне записать это, сэр? Это войдет в послание? — В нерешительности она снова включила аппарат.
— Это я вам сказал, — ответил Тагоми. Она улыбнулась.
— Прокрутите то, что записали.
Завертелись бобины, затем он услышал свой голос, тонкий, металлический, исходящий из громкоговорителя диаметром в два дюйма.
— …героических… по спасению…
Как будто какое-то насекомое скреблось и билось внутри аппарата, подумал он.
— Заключительная фраза такая, — сказал он, когда лента остановилась, —…решимости бороться и принести себя в жертву, и тем самым обеспечить себе такое место в истории, откуда уже ничто не сможет их изгнать, что бы ни случилось с миром. — Он замолчал. — Все мы насекомые, — сказал он затем мисс Эфрикян. — Слепо рвемся к чему-то ужасному и божественному. Вы согласны? — Он поклонился. Мисс Эфрикян, не отрываясь от диктофона, слегка поклонилась в ответ. — Отправьте это. Поставьте подпись и всякое прочее. Подработайте текст по своему усмотрению, чтобы он приобрел хоть какой-нибудь смысл.
Когда она выходила из кабинета, он добавил:
— Или так, чтобы он ничего не значил вообще. Любой вариант, какой сочтете предпочтительным.
Она с любопытством взглянула на него.
Когда она ушла, он принялся за обычные повседневные дела, по почти тут же Рамсей предупредил его по интеркому:
— Сэр, звонит мистер Бейнис.
“Хорошо, — подумал Тагоми. — Теперь мы сможем начать важный разговор”.
— Соедините меня с ним, — сказал он, поднимая трубку.
— Мистер Тагоми, — послышался голос Бейниса.
— Добрый день. Из-за смерти канцлера Бормана я был вынужден неожиданно покинуть свой кабинет утром. Тем не менее…
— Мистер Ятабе еще не связался с вами?
— Пока еще нет, — ответил Тагоми.
— Вы предупредили свой персонал, чтобы они его не упустили? — спросил Бейнис. Он казался взволнованным.
— Да, — сказал Тагоми. — Мои люди сейчас же проводят его прямо ко мне, как только он прибудет.
Он тут же сделал пометку на календаре, чтобы сказать об этом Рамсею. До сих пор у него не дошли до этого руки. Похоже, переговоры не начнутся, пока не прибудет пожилой джентльмен. Это повергло его в уныние.
— Сэр, мне не терпится начать. Вы представите свои приспособления для прессования пластмасс? Хотя у нас такая неразбериха…
— Ситуация изменилась, — сказал Бейнис. — Мы подождем мистера Ятабе. Вы уверены в том, что он еще не прибыл? Я хочу, чтобы вы обещали мне, что известите о его прибытии немедленно, после того как он созвонится с вами. Пожалуйста, постарайтесь, мистер Тагоми. — Голос Бейниса звучал напряженно и отрывисто.
— Я даю вам слово. — Теперь и он ощутил беспокойство. Смерь Бормана — вот что обусловило изменение обстановки.
— А тем временем, — быстро проговорил он, — я бы с удовольствием отобедал в вашем обществе, ну хотя бы сегодня. Мне еще не удалось перекусить. — Импровизируя, он решил вернуться к делам. — Не касаясь подробностей, возможно, мы могли бы поговорить об общих условиях, в частности о…
— Нет, — ответил Бейнис.
Нет? Тагоми недоумевал и еще сильнее сжал трубку.
— Я не совсем здоров сегодня, сэр, — сказал он. — Со мной случилось одно прискорбное происшествие. Я так надеялся поделиться с вами своими заботами.
— Извините, — произнес Бейнис, — я позвоню вам позже.
Раздался сигнал отбоя. Тагоми быстро положил трубку. “Я обидел его, — подумал он. — Он, должно быть, догадался, что я забыл предупредить персонал об этом пожилом джентльмене. Но ведь это такая мелочь”. Он нажал кнопку и сказал:
— Мистер Рамсей, пожалуйста, зайдите ко мне.
“Я могу немедленно это поправить. Тут дело в чем-то более важном, — решил он. — Его потрясла смерть Бормана. И еще этот пустяк, проявление моего небрежного, даже, можно сказать, наплевательского отношения. — Тагоми почувствовал себя виноватым. — Сегодня плохой день. Мне следовало бы проконсультироваться у оракула, выяснить, какой сейчас момент. По-видимому, я слишком далеко отошел от Дао. Под влиянием какой из шестидесяти четырех гексаграмм, — спросил он себя, — я сейчас нахожусь?”
Он открыл ящик стола, вытащил оттуда оба тома комментариев “Книги перемен” и положил на стол. “С какого же вопроса начать? У меня столько вопросов, что не знаю, как же правильно выстроить их”.
Когда Рамсей вошел в кабинет, он уже рассматривал гексаграмму.
— Взгляните, мистер Рамсей. — Он показал на открытую книгу. — Гексаграмма сорок семь. Истощение.
— В общем-то предзнаменование плохое, — сказал Рамсей. — Каков был ваш вопрос, сэр? Если только я не обижаю вас, спрашивая об этом.
— Я справился относительно текущего момента, — ответил Тагоми. — Момента для всех нас. Переходящих черт нет. Статическая гексаграмма. — Он захлопнул книгу.
В три часа дня Фрэнк Фринк все еще дожидался со своим деловым партнером решения Уиндема-Матсона относительно денег и поэтому решил посоветоваться с оракулом. “Чем все это обернется?” — спросил он и стал кидать монеты.
Выпала гексаграмма сорок семь с одной переходящей чертой. Девятка пятая.
“Отрежут нос и ноги.
Будет трудность от человека в красных наколенниках.
Но вот понемногу наступит радость.
Это благоприятствует вознесению жертв и молений”.
Довольно долго, не меньше получаса, он изучал эти строчки и комментарии к ним, пытаясь определить, что же это могло значить. Гексаграмма и особенно переходящая черта очень беспокоили его. Наконец он с неохотой пришел к выводу, что особых денег ждать не приходится.
— Ты слишком полагаешься на эту штуковину, — заметил Маккарти.
В четыре часа появился рассыльный от Уиндема-Матсона и вручил Фринку и Маккарти конверт. Когда они вскрыли его, то обнаружили подписанный чек на две тысячи долларов.
— Вот ты и оказался не прав, — сказал Маккарти.
“Оракул, должно быть, — подумал Фринк, — ссылается на какие-то дальнейшие последствия. В этом все дело. Позже, когда это случится, можно будет оглянуться назад, уточнить, что имел в виду оракул. А сейчас…”
— Мы можем открыть мастерскую, — сказал Маккарти.
— Сегодня? Прямо сейчас? — Он почувствовал, что теряет терпение.
— А почему бы и нет? Мы уже подготовили все необходимые письма с заказами. Все, что мы должны сделать, это отправить их по почте. И чем скорее, тем лучше. А оборудование, которое можно достать здесь, в Сан-Франциско, мы выберем сами.
Надев пиджак, Эд двинулся к двери комнаты Фринка.
Они уговорили домовладельца сдать им подвал под домом. Сейчас он использовался под склад. Вынеся картонные коробки, они смогут соорудить верстаки, подвести к ним электричество, установить светильники, начать монтаж электродвигателей и приводных ремней. У них уже были нарисованы эскизы, заполнены спецификации, перечни деталей, так что фактически они уже начали.
“Наше предприятие уже заработало”, — понял Фрэнк Фринк. Затем они выбрали для него название. “ЭдФрэнк, заказные ювелирные изделия”.
— Самое большое, что мы можем сегодня сделать, — сказал Фрэнк, — это купить доски для верстаков и, возможно, электрооборудование. Но, конечно же, не сырье для изделий.
Затем они отправились на склад леса на южной окраине Сан-Франциско и через час уже запаслись нужными пиломатериалами.
— Что тебя тревожит? — спросил Маккарти, когда они вошли в магазин оборудования, продававший товары оптом.
— Деньги. Мне не по душе такой способ их получения.
— Старый Уиндем-Матсон тоже не лыком шит, — сказал Маккарти.
“Мне это известно, — подумал Фринк. — Именно поэтому я и места себе не нахожу. Мы влезли в его владения. Мы уподобились ему. И что же? Приятна ли нам эта мысль?”
— Не оглядывайся назад, — посоветовал Маккарти. — Смотри вперед. Думай о будущем деле.
“Я и смотрю вперед, — подумал Фринк. — Об этом говорит и гексаграмма. Какие же я могу вознести жертвы и моления? И кому?”

ГЛАВА 7

Красивая молодая японская чета, посетившая магазин Роберта Чилдана и носившая фамилию Касоура, связалась с ним по телефону к концу недели и пригласила его на обед.
Он очень ждал этого звонка, и поэтому приглашение посетить их квартиру вызвало у него восторг.
Он закрыл “Американские художественные промыслы, инк.” чуть раньше обычного и нанял педикэб, чтобы поехать в привилегированный район, где жили Касоура. Он хорошо знал этот район, белые там не жили.
Глядя из педикэба, катившего по извилистым улицам с разбитыми там и сям газонами и декоративными посадками, на современные многоквартирные дома, Чилдан восхищался изяществом архитектуры. Чугунные литые решетки балконов, высокие колонны, мягкие пастельные тона, всевозможные орнаменты — все это представляло собой произведения искусства. Он помнил те послевоенные годы, когда здесь не было ничего, кроме руин.
Игравшие на улицах японские дети наблюдали за ним безо всякого интереса и сразу же возвращались к своему футболу или бейсболу. Но реакция взрослых была иная.
Хорошо одетые молодые японцы, покидая свои автомобили и входя в парадные жилых домов, не без удивления следили за ним. Он живет здесь? Им было просто интересно. Это были молодые японцы, бизнесмены, приехавшие домой из своих контор, даже главы торговых представительств жили здесь. Он заметил на стоянке “кадиллаки”. По мере того как педикэб все ближе продвигался к месту назначения, Чилдан нервничал все больше и больше.
Поднимаясь по лестнице к квартире Касоура, он подумал: “Вот он я. Приглашен, и не просто по делу, а гостем на обед”.
Он, конечно, особенно мучился с костюмом, но теперь, по крайней мере, он мог быть уверен, что его внешность соответствует обстоятельствам. “Да, соответствует, — подумал он. — Как я выгляжу? Никого это не введет в заблуждение. Я не принадлежу к ним, я здесь чужеродный элемент, здесь, на этой самой земле, которую расчистили белые и потом построили на ней один из самых прекрасных городов. А теперь я посторонний в своей собственной стране”.
По устланному ковром коридору он подошел к нужной двери и нажал кнопку звонка. Дверь открылась. Перед ним стояла молодая миссис Касоура в шелковом кимоно и оби — ярком шелковом широком поясе. Ее длинные черные волосы были заколоты в сверкающий клубок ниже затылка. Она приветливо улыбнулась. Позади нее, в гостиной, стоял муж, держа в руке бокал и кивая.
— Мистер Чилдан, заходите.
Чилдан поклонился и вошел.
Квартира была обставлена со вкусом, в высшей степени утонченным вкусом, и одновременно несла на себе отпечаток аскетизма.
Совсем немного предметов обстановки: торшер, стол, книжный шкаф, литография на стене. Невероятное, непревзойденное, присущее только японцам чувство “ваби”, такого не могло быть в европейских жилищах. Способность найти в самых обыденных предметах красоту не меньшую, чем в изысканных и замысловатых вещицах. И все благодаря определенному их расположению в пространстве.
— Выпьете? — спросил Касоура. — Виски с содовой?
— Мистер Касоура… — начал Чилдан.
— Просто Пол, — сказал молодой японец. Затем, указывая на жену, добавил: — Бетти. А вы…
— Роберт, — пробормотал Чилдан.
Усевшись на мягком ковре со стаканами в руках, они слушали запись “кото”, японской тринадцатиструнной арфы. Эта пластинка, совсем недавно выпущенная японской ХМВ, “Хиз мистерс войс”, была очень популярной. Чилдан обратил внимание на то, что сама музыкальная установка куда-то спрятана, даже динамики. Он не мог определить, откуда льются звуки.
— Не зная ваших вкусов, мы не стали искушать судьбу. — Бетти улыбнулась. — На кухне в электропечи жарятся бифштексы. Гарниром будет печеный картофель в кисло-сладком соусе с луком. По принципу: никогда не прогадаешь, подавая гостю бифштекс в первую же встречу.
— Весьма польщен, — сказал Чилдан. — Я обожаю бифштексы.
Это была правда. Ему редко приходилось пробовать бифштексы. Громадные скотоводческие фермы Среднего Запада давно уже не присылали на Западное побережье мясо большими партиями, и он не мог вспомнить, когда в последний раз ел хороший бифштекс.
Теперь пришла его очередь одарить хозяев. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую вещицу, завернутую в китайскую шелковую бумагу. Он осторожно положил ее на столик. Хозяева сразу же заметили это, и тогда он сказал:
— Подарок. Безделушка. Чтобы хоть как-то отблагодарить за покой и радость, которые я вкусил в вашем доме.
Он развернул бумагу и показал им подарок: кусочек моржовой кости, обработанный китобоями Новой Англии более столетия назад, крохотное, украшенное орнаментом произведение искусства. Супруги, очевидно, знали толк в резьбе, которой моряки некогда занимались в свободное время. Ни один другой предмет не был бы столь полным отражением культуры старых США.
Наступила торжественная тишина.
— Спасибо, — сказал Пол.
Роберт Чилдан поклонился. В душе его разлился покой. Это подношение — по определению “Книги перемен” — своего рода жертва.
Какая-то часть тревоги и угнетенного настроения, терзавших его перед этим, стала покидать его душу.
От Рэя Келвина он получил возмещение за кольт сорок четвертого калибра и вдобавок письменное заверение в том, что подобное не повторится. Однако это не уменьшило груза, лежавшего на сердце.
Только сейчас, в этой, не относящейся к бизнесу ситуации, ощущение, что все в мире летит к черту, понемногу стало исчезать.
“Ваби”, окружавшее его, излучение гармонии — вот что это. Соразмерность, равновесие. Они так близки к Дао, эти двое молодых японцев. “Вот почему на меня так подействовало их появление: я еще тогда почувствовал присутствие в них Дао, собственными глазами увидел его отблеск”.
Ему вдруг стало очень интересно, на что это похоже — по-настоящему постичь Дао? Дао — это то, что сначала свет, а потом тьма. Оно есть причина взаимодействия двух основных сил и таким образом обусловливает обновление. Благодаря этому сдерживается распад мира. Вселенная никогда не погибнет, потому что, как только покажется, что мир окутывается мраком, что тьма и вправду берет верх над миром, тут же в самых глубинах ее зарождаются ростки света. Таков путь развития. Когда зерно падает, оно попадает на землю, в почву. И там, глубоко внизу, невидимое для глаза, оно прорастает и дает начало новой жизни.
— Настоящий шедевр, — сказала Бетти. Она опустилась на колени и поднесла ему тарелку с маленькими ломтиками сыра. Он с благодарностью взял два.
— Сегодняшний день весь заполнен известиями из-за рубежа. — Пол прихлебнул из бокала. — Когда я ехал вечером с работы помой, передавали прямую трансляцию грандиозной церемонии похорон в Мюнхене. Там было пятидесятитысячное шествие с флагами и тому подобное. Все время пели “Был у меня товарищ”. Сейчас с усопшим прощаются все преданные члены партии. А что пишут в “Ниппон Таймс”? — спросил Пол у жены.
— Интриги, суматоха. Армия в состоянии готовности. Срочная сессия Рейхстага, все рвутся говорить.
— Год назад я слышал по радио превосходную речь доктора Геббельса, — сказал Чилдан. — Очень остроумная, прочувствованная. Без сомнения, после Адольфа Гитлера Геббельс — самый искусный оратор Германии. И у него такие прелестные дети. Очень способные.
— Да, это верно. Он, в отличие от других крупных высокопоставленных лиц Германии, примерный семьянин, — сказал Пол. — Их нравы весьма сомнительны.
— Я бы не очень доверял слухам, — возразил Чилдан. — Вы, вероятно, имеете в виду Рема? Это древняя, давно позабытая история.
— Я скорее имел в виду Германа Геринга, — сказал Пол, медленно потягивая виски. — Говорят, он, подобно Рему, устраивает оргии, отличающиеся фантастическим разнообразием. От одного упоминания о них мороз пробирает по коже.
— Это все ложь, — отозвался Чилдан.
— Да ну его. Этот субъект не заслуживает того, чтобы о нем говорили, — тактично вмешалась Бетти, глядя на обоих мужчин Они осушили стаканы, и она вышла наполнить их вновь.
— Политические дискуссии всем кружат голову, — замети; Пол. — А самое главное сейчас — не терять ее.
— Да, — согласился Чилдан. — Спокойствие и порядок. Только при таких условиях все вернется на свои места.
— Период после смерти вождя — самый кризисный в тоталитарном обществе, — сказал Пол. — Отсутствие традиций и влияние на общественную жизнь среднего класса в сочетании с… — Он запнулся. — А не лучше ли бросить разговоры о поли тике? — Он улыбнулся совсем как студент.
Роберт Чилдан почувствовал, как краска заливает лицо, и склонился над стаканом, чтобы укрыться от глаз хозяев.
Такой ужасный разговор он затеял. Во все горло по-идиотски спорить о политике. Бестактность его не имела границ. И только врожденная вежливость хозяина дома позволила спасти вечер “Мне еще нужно многому научиться, — подумал Чилдан. — Они такие воспитанные и вежливые, а я кто? Белый варвар. Ведь правда?”
Какое-то время он смаковал виски, стараясь придать лицу выражение удовлетворенности. “Нужно всегда следовать их примеру, — сказал он себе, — всегда соглашаться”.
Тут он с ужасом подумал, что его уму приходится продираться теперь сквозь рогатки, поставленные алкоголем. Да еще усталостью и волнением. “Нужно держаться, иначе меня больше никогда не пригласят, может, и теперь уже поздно”. Его охватило отчаяние.
Бетти, вернувшись из кухни, снова уселась на ковер. “Какая привлекательная, — снова подумалось Чилдану. — Такое нежное тело. У них прекрасные фигуры: никакого жира, никаких лишних выпуклостей. Им не нужны ни бюстгальтеры, ни корсеты”. Подобные чувства нужно было скрывать любой ценой, и тем не менее он не мог сдержаться и то и дело украдкой поглядывал на нее. Прелестный темный цвет кожи, волос, глаз. “В сравнении с ними мы выпечены только наполовину. Нас вышвырнули из печи прежде, чем мы допеклись. Точно как в древней легенде аборигенов о белых пришельцах. Как это близко к истине”.
Нужно думать о чем-нибудь другом, найти какую-нибудь расхожую тему, все что угодно. Висела неловкая пауза, скованность его сделалась жгучей, невыносимой.
О чем же, черт побери, говорить? О чем-нибудь безопасном. Он скользнул взглядом по невысокому черному шкафу.
— У вас, я смотрю, имеется “Из дыма вышла саранча”? — сказал он. — От многих слышал об этом романе, но большая занятость не позволила мне его прочесть.
Он поднялся и направился к шкафу, где стояла книга, тщательно выверяя каждое движение по выражениям на их лицах. Они, казалось, допускали такой поворот беседы, и поэтому он продолжил:
— Детектив? Вы уж простите мне мое крайнее невежество. — Теперь он листал книгу.
— Вовсе не детектив, — отозвался Пол. — Просто весьма интересная форма утопии, возможная только в жанре фантастики.
— О нет, — не согласилась Бетти. — Фантастика здесь ни при чем. В фантастике речь идет о будущем, где наука ушла далеко вперед по сравнению с нашим временем. А эта книга не укладывается в подобные рамки. Тут дело происходит не в будущем.
— Но, — возразил Пол, — в ней идет речь об альтернативном настоящем. Есть множество широко известных фантастических романов подобного рода. — Повернувшись к Роберту, он пояснил: — Простите мне мою дотошность, но жена моя знает, что я долгие годы был страшным любителем научной фантастики. Она увлекла меня еще в детстве, когда мне было лет двенадцать. Это было в самом начале войны.
— Понимаю, — вежливо сказал Чилдан.
— Хотите взять “Саранчу”? — Пол улыбнулся. — Мы скоро ее дочитаем, самое большее через день или два. Так как моя контора в центре города, недалеко от вашего знаменитого магазина, я мог бы с радостью занести ее вам в обеденный перерыв. — Некоторое время он молчал, а затем продолжил, как показалось Чилдану, повинуясь какому-то знаку Бетти. — Вы и я, Роберт, могли бы тогда вместе пообедать.
— Благодарю вас, — сказал Роберт. Это было все, что ему удалось вымолвить.
Обед в одном из модных центральных ресторанов для бизнесменов. Он и этот изысканный высокопоставленный японец! Об этом он и мечтать не смел. Все поплыло у него перед глазами. Однако он продолжал просматривать книгу и только кивнул.
— Да, — отозвался он наконец, — эта книга, вероятно, очень интересная. Мне бы очень хотелось прочесть ее. Я всегда стараюсь быть в курсе того, о чем так много спорят.
Но тут же новые сомнения стали одолевать его. Стоило ли признаваться, что его интерес к книге обусловлен модой на нее? Может, это дурной тон? Он не знал, так ли это, но тем не менее почувствовал, что так.
— Нельзя судить о книге только по тому, что она бестселлер, — сказал он. — Это всем известно. Многие из бестселлеров — ужасный хлам. Но однако эта книга… — Он в нерешительности замолчал.
— Вы правы, — согласилась Бетти, — у большинства людей на самом деле скверный вкус.
— То же самое относится и к музыке, — поддержал Пол. — Сейчас мало кто интересуется, например, подлинным американским народным джазом. Вот вам, Роберт, нравятся Бен Джонсон или Кид Ори? Или ранний диксиленд? У меня целая коллекция такой музыки, оригинальные пластинки фирмы “Дженет”.
— К сожалению, я немного знаю о негритянской музыке. — По их виду он понял, что это признание не доставило им большого удовольствия. — Я предпочитаю классику, Баха и Бетховена.
Конечно же, это произвело желанное впечатление. Но все же он ощущал некоторую натянутость. Неужели они предполагали, что он будет отрицать музыку великих европейских мастеров, неподвластную времени классику, ради нью-орлеанского джаза, родившегося в притонах и кабачках негритянских кварталов?
— Пожалуй, если я дам послушать вам что-нибудь из избранного этих нью-орлеанских королей ритма… — начал Пол. Он собрался уже выйти из комнаты, но Бетти бросила на него предупреждающий взгляд, и он нерешительно пожал плечами.
— Обед почти готов, — сказала она.
Пол вернулся на свое место и сел, пробормотав, как показалось Роберту, несколько раздраженно
— Джаз из Нью-Орлеана — это подлинная народная музыка. Ее корни на этом континенте. Все остальное пришло из Европы, например, эти старомодные струнные баллады на английский манер.
— Мы непрерывно спорим друг с другом. — Бетти улыбнулась Роберту. — Я не разделяю его любви к старому джазу.
Все еще держа в руках экземпляр “Саранчи”, Чилдан спросил:
— Какого рода альтернативное настоящее описывается в этом романе?
Бетти ответила не сразу.
— То, в котором Германия и Япония проиграли войну.
Повисла пауза. Наконец Бетти грациозно поднялась и сказала:
— Пора обедать. Пожалуйте к столу, изголодавшиеся джентльмены, утомленные делами и заботами.
На обеденном столе уже лежали большая белая скатерть, столовое серебро, фарфор, грубые салфетки, в которых Роберт узнал старинные американские подгузники. Приборы были из безукоризненного американского серебра высшей пробы. Чашки и блюдца темно-голубого и желтого цветов производства фирмы “Ройял Альберт”. Это была очень редкая посуда, и Роберт не мог не залюбоваться ею, испытывая при этом профессиональное восхищение. Тарелки же не были американскими. На вид они казались японскими, но он не стал бы этого утверждать. Это было вне сферы его деятельности.
— Это фарфор Имари, — сказал Пол. Он угадал мысли Роберта. — Из Ариты. Япония. Считается одним из лучших.
Они сели за стол.
— Кофе? — спросила Бетти у Роберта.
— Да, — ответил он. — Спасибо.
— После обеда, разумеется, — сказала она и направилась к тележке с кушаньями.
Еда показалась Чилдану восхитительной. Бетти великолепно готовила. Особенно ему понравился салат. Авокадо, сердцевина артишоков, цветная капуста… Хорошо, что его не потчуют японскими блюдами, смесью зелени и кусочков мяса: этим он был сыт по горло со времен окончания войны. И морскими продуктами. Слава богу, его положение позволяет обходиться без креветок и всяких других моллюсков.
— Хотелось бы узнать, — сказал Роберт, — каким, по мнению автора, был бы мир, если бы Германия и Япония проиграли войну.
Некоторое время не отвечали ни Пол, ни Бетти.
— Разница была бы очень существенной, — отозвался Пол. — Лучше об этом прочесть самому. Если вы сейчас все узнаете, впечатление от книги будет испорчено.
— У меня по данному вопросу есть одно очень твердое убеждение, — сказал Роберт. — Я не раз обдумывал этот вариант и пришел к выводу, что в мире было бы все намного хуже. — Он слышал свой твердый, резкий теперь голос. — Намного хуже. — Эти слова, казалось, удивили их, а может быть, тон, которым они были произнесены. — Повсюду господствовал бы коммунизм, — продолжал Роберт.
Пол кивнул.
— Автор, Готорн Абендсен, со всех сторон рассмотрел эту возможность беспрепятственного распространения Советской России. Но так же как и после Первой мировой войны, даже будучи на стороне победителей, отсталая, в основном крестьянская Россия, естественно, получает кукиш. Становится посмешищем в крупных размерах — вспомните ее войну с Японией, когда…
— На самом же деле пришлось пострадать нам, оплачивая цену нынешней ситуации. — заметил Роберт. — Но мы сделали это по доброй воле, чтобы остановить нашествие славянского мира.
Бетти тихо сказала:
— Лично я не верю ни в какие бредни о нашествии любых народов. Славян ли, китайцев или японцев. — Она безмятежно посмотрела на Роберта. Было видно, что это не импульсивность, что она абсолютно владеет собой и просто хотела выразить свои чувства. На щеках ее появился яркий румянец.
Какое-то время они молча ели.
“Снова я осрамился, — признался себе Чилдан. — Невозможно избежать этой темы, потому что она повсюду: в книге, которая случайно попадает в руки, в этих подгузниках — добыче завоевателей. Мародерство, учиненное по отношению к моему народу. Взгляни в лицо фактам. Пытаешься убедить себя в том, что эти японцы и ты похожи? Но погляди, даже когда ты прославляешь их победу, когда опускаешься до того, что радуешься поражению своего народа, все равно мы не становимся ближе. То, что какие-то слова значат для меня, имеет совершенно противоположное значение для них. У них Другие мозги и другие души. Они пьют из английских фарфоровых чашек, пользуются американскими столовыми приборами, слушают негритянскую музыку. Это все на поверхности. Преимущества богатства и власти делают все это доступным для них, но это все как пить дать суррогат, наносное. Даже эта “Книга перемен”, которой они почти что придушили нас, — она китайская, позаимствованная у другого, ранее покоренного ими народа. Кого они думают одурачить? Самих себя? Воруют обычаи и справа и слева: одежду, еду, разговоры, манеры. Ну хотя бы только взгляни, как и с каким смаком они пожирают печеный картофель со сметаной и сыром, это старинное американское блюдо, также ставшее их трофеем. Никого они не одурачат, вот что я вам скажу, а меня — меньше всего. Только белая раса наделена даром творчества, — размышлял он. — И тем не менее я — чистокровный представитель этой расы — должен разбивать лоб об пол перед этими двумя. Только подумай, что было бы, если бы мы победили! Да мы бы стерли их с лица земли. Сегодня не было бы Японии, а США были бы единственной могучей и процветающей державой во всем необъятном мире. Я должен обязательно прочесть эту книгу… “Саранчу”. Это мой патриотический долг”.
— Роберт, вы совсем не едите, — мягко заметила Бетти. — Разве еда плохо приготовлена?
Он сразу же зацепил полную вилку салата.
— Нет, — ответил он. — Это воистину самая превосходная еда, какую мне только приходилось есть за последние годы.
— Спасибо, — сказала она. Она была явно польщена его словами. — Я изо всех сил старалась сделать все по-настоящему… Например, покупки я делала только на крохотных американских базарчиках, удаленных от центральных улиц, где нам пытаются выдать итальянские или мексиканские продукты за американские.
“Да, вы довели нашу кухню до совершенства, — думал Роберт Чилдан. — Общее мнение справедливо: у вас безграничные способности к подражанию. Яблочный пирог, кока-кола, увлечение кинофильмами, Гленом Миллером… Вы могли бы склеить искусственную Америку из жести и рисовой бумаги, бумажную мамулю на кухне, бумажного папочку, читающего газету, бумажного бэби у его ног. Все что угодно”.
Пол молча наблюдал за Чилданом. Роберт, внезапно заметив это внимание, оборвал ход мыслей и сосредоточился на еде. “Он что, и мысли умеет читать, видеть то, что я думаю на самом деле? Пожалуй, внешне я ничем себя не выдал. Лицо соответствует ситуации. Нет, все в порядке”.
— Роберт, — сказал Пол, — поскольку вы здесь родились и выросли, употребляете местные, трудно переводимые выражения, хорошо знакомы с культурой и обычаями своего народа, вы, возможно, окажете мне помощь в толковании одного явления, которым я недавно столкнулся. Разъясните мне смысл некоторых фильмов двадцатых годов, которые мне довелось увидеть.
Роберт слегка поклонился.
— В этих фильмах главную роль играет ныне уже забытый актер, некто Чаплин. Это неловкий, жалкий человек, над которым издеваются все окружающие, и тем не менее его страдания, его нескончаемые несчастья вызывают у белой части публики какой-то совершенно неконтролируемый смех. Я несколько раз пытался докопаться, что же может быть смешного в зрелище страданий хорошего, порядочного человека? В каких аспектах вашей культуры или религии таятся корни такого отношения? Может быть, дело в том, что актер по национальности еврей?
— Если бы Германия и Япония проиграли войну, — немедленно отозвался Роберт, — то сегодня миром правили бы евреи. С помощью Москвы и Уолл-стрит.
Супруги, казалось, поникли, стали холоднее, ушли в себя. Даже в комнате словно стало прохладнее. Роберт Чилдан почувствовал одиночество.
Что он натворил? Что именно они неправильно истолковали? Глупая неспособность уловить оттенки чужого языка, западного образа мышления? Ускользнувшее от них значение сказанного и вызванная тем самым обида? “Какая трагедия, — думал он, продолжая есть. — И тем не менее что с этим поделаешь?” Прежняя ясность, та, что существовала несколько минут назад, должна быть восстановлена во что бы то ни стало.
Только теперь он понял, насколько глубоко различие между ним и ими. Никогда прежде не чувствовал он себя так напряженно, потому что нелепая мечта оказалась неосуществимой. “А ведь я столького ожидал от этой встречи, — вспомнил он. — Когда я поднимался по лестнице, мне кружил голову юношеский романтический дурман. Но нельзя игнорировать реальность, мы должны стать взрослыми. А здесь все наполнено этим дурманом. Эти люди и людьми-то в полном смысле слова не являются. Как обезьяны, которые кривляются в цирке. Они умны, их можно выдрессировать, но это все. Зачем же я стараюсь угодить им, если это так? Только потому, что победители они, а не мы?
В этот вечер проявился неприятный пунктик моего характера. И я ничего с ним не могу поделать. У меня, оказывается, патологическая наклонность к… ну, скажем, к безошибочному выбору наименьшего из зол. Как у коровы, завидевшей корм: мчусь напропалую, не подумав о результате.
Чем я занимался всегда? Следил за внешними своими проявлениями, потому что так безопаснее, ведь они все-таки победители, они командуют. Я и дальше буду поступать точно так же, судя по всему. Потому что зачем мне неприятности? Они смотрят американские фильмы и хотят, чтобы я их комментировал для них. Они надеются, что я, белый, дам им ответ! Хотя, если бы я видел эти фильмы, то, конечно, объяснил бы им”.
— Когда-нибудь мне удастся посмотреть какой-нибудь из этих фильмов, с этим Чаплипом, — обратился он к Полу, — и тогда я смогу разъяснить вам значение происходящего как на экране, так и в зале.
Пол слегка поклонился.
— Сейчас же у меня так много работы… — продолжал Роберт. — Позже, наверное… Я уверен, что вам не придется долго ждать.
“И все же и он и Бетти выглядят разочарованно, — подумал он. — Они заслуживают этого. Смотреть американские фильмы и просить пояснений стыдно”.
Он с еще большим наслаждением принялся насыщаться.
Ничто больше не портило вечер. Когда он покидал квартиру Касоура, в десять часов, он все еще чувствовал уверенность, обретенную во время еды.
Он спускался по лестнице, не думая о том, что может встретить еще каких-нибудь японцев — жильцов этого дома, сновавших туда-сюда, возвращавшихся из общественных купален. Он вышел на темный тротуар и остановил педикэб.
“Мне всегда хотелось, — размышлял он по дороге домой, — встретиться с некоторыми своими покупателями в неофициальной обстановке. И это не так уж плохо. Этот опыт, возможно, будет мне хорошим подспорьем в бизнесе. Встреча с людьми, которых боишься, имеет большое терапевтическое значение. Раскусить их. Тогда исчезнет страх”.
Размышляя таким образом, он не заметил, как оказался перед своими дверьми. Расплатившись с возницей-китайцем, он поднялся по знакомой лестнице.
В его доме находился мужчина, совершенно ему незнакомый. Белый, в пальто, он сидел на диванчике и читал газету.
Как только Чилдан появился на пороге и удивленно застыл там, он отложил газету, неторопливо поднялся и сунул руку во внутренний карман пальто. Оттуда он вытащил бумажник и открыл его.
— Кэмпейтай.
Это был один из “пинки”, служащий государственной полиции Сакраменто, учрежденной японскими оккупационными властями.
Чилдан похолодел.
— Вы Роберт Чилдан?
— Да, сэр. — Сердце его бешено колотилось.
— Недавно, — сказал полицейский, — вас посетил один человек, белый, назвавшийся представителем офицера имперского флота. — Он сверился с бумагами в папке, вытащенной им из лежавшего на диване портфеля. — Последующее расследование показало, что это совсем не так. Такого офицера не существует, как и этого корабля. — Он внимательно посмотрел на Чилдана.
— Да, это так, — отозвался Чилдан.
— Нам сообщили, — продолжал полицейский, — о попытке шантажа, имевшей место в районе залива. Этот парень, очевидно, приложил к этому руку. Не можете ли вы обрисовать его?
— Невысокий, довольно смуглый, — начал Чилдан.
— Похож на еврея?
— Да, — сказал Чилдан, — мне только теперь это пришло в голову, а тогда я каким-то образом просмотрел это.
— Вот фото. — Человек из Кэмпейтай протянул ему снимок.
— Это он. — Чилдан не испытывал никаких сомнений. Его только ужаснула быстрота расследования Кэмпейтай. — Как же вы нашли его? Я ведь не сообщал об этом, а позвонил своему оптовому торговцу, Рэю Келвину, и сказал ему о…
Полицейский жестом приказал ему молчать.
— У меня тут есть для вас одна бумага, которую вы должны подписать, и это все. Вам не нужно будет присутствовать на суде, ваше участие в этом деле заканчивается на этой предписываемой законом формальности. — Он протянул Чилдану лист бумаги и ручку. — Здесь говорится о том, что этот человек посетил вас и что он попытался обмануть вас, выдавая себя за другого, и так далее. Можете прочесть.
Полицейский отвернул рукав и посмотрел на часы, пока Чилдан читал бумагу.
— По существу все верно?
— По существу — да.
У Роберта Чилдана не было времени уделять этой бумаге должное внимание, да к тому же он был несколько сбит с толку всем, что произошло в этот день. Но он знал, что тот человек выдавал себя за другого и что тут явно замешан какой-то шантаж, и, как сказал этот человек из Кэмпейтай, парень этот — еврей. Чилдан взглянул на имя под фотографией.
Фрэнк Фринк, урожденный Фрэнк Финк. Да, конечно, еврей, любому ясно — да еще с такой фамилией.
Чилдан подписал бумагу.
— Спасибо, — сказал полицейский.
Он собрал свои вещи, нахлобучил шляпу, пожелал Чилдану спокойной ночи и вышел. Все дело заняло несколько минут.
“Они найдут его, — подумал Чилдан, — где бы он ни скрывался”. Он испытывал большое облегчение. Замечательно, что они так быстро работают.
“Мы живем в обществе законности и порядка, где евреям не дано плести свои коварные интриги вокруг невинных людей, мы от этого защищены. И как это я не распознал в нем сразу еврея? Простак я, что ли? Очевидно, я на хитрость и не способен, а это делает человека беспомощным. Не будь закона, я был бы всецело в их власти, этот еврей мог бы убедить меня в чем угодно. Это какая-то форма гипноза. Они могут все общество подчинить себе. Завтра я пойду и куплю эту книгу. Интересно будет взглянуть, как автор представляет себе мир, где правят евреи и коммунисты, где Рейх лежит в развалинах, а Япония — просто провинция России.
Россия там, наверное, простирается от Атлантического океана до Тихого. Интересно, описывает ли автор — как там его фамилия? — войну между Россией и США? Занятная книга. Странно, что никто не написал ее раньше.
Такие книги позволяют лучше понять, насколько нам сопутствует удача, даже несмотря на все тяготы… Все могло быть гораздо хуже. Эта книга дает нам огромный моральный урок. Да, здесь у власти японцы, а мы побежденная нация, но мы должны смотреть вперед, должны строить, и из этого будут произрастать такие великие свершения, как колонизация планет”.
“Последние известия!” — спохватился он. Удобно усевшись, он включил радио.
“Может быть, уже избрали нового рейхсканцлера? Мне лично этот Сейсс-Инкварт кажется наиболее энергичным. Он больше всего подходит для того, чтобы осуществлять смелые проекты. Я хотел бы быть там, — думал он. — Возможно, когда-нибудь у меня будет достаточно денег, чтобы совершить путешествие в Европу и своими глазами увидеть все, что там происходит. Обидно пропустить такое, торчать здесь, на Западном побережье, где ничего не случается. История проходит мимо”.

ГЛАВА 8

В восемь часов утра барон Гуго Рейсс, рейхсконсул в Сан-Франциско, вылез из своего “Мерседес-бенца 220-Е” и взбежал по ступенькам консульства. За ним следовали два молодых служащих МИДа. Они открыли перед ним дверь, и он вошел внутрь, поднятием руки приветствуя девушек-телефонисток, вице-консула герра Франка, а затем, в приемной кабинета, своего секретаря, Пфердхуфа.
— Барон, — сказал Пфердхуф, — вот радиограмма, только что полученная из Берлина, с грифом номер один.
Это означало, что послание было срочным.
— Спасибо, — сказал Рейсс. Он снял пальто и передал его Пфердхуфу.
— Десять минут назад звонил Крауз фон Меер. Он просил, чтобы вы ему перезвонили.
— Спасибо, — снова сказал Рейсс.
Он сел за небольшой столик у окна кабинета, снял салфетку со своего завтрака, обнаружил на тарелке булочку, яичницу с колбасой, налил себе черного кофе из серебряного кофейника, затем развернул утреннюю газету.
Звонивший ему Крауз фон Меер был шефом Sicherheitsdienst, называемой СД, на территории ТША. Его штаб-квартира, конечно же, под какой-то фальшивой вывеской, располагалась в здании аэровокзала. Взаимоотношения между Рейссом и Краузом фон Меером были довольно напряженными, что, конечно, объяснялось преднамеренной политикой тузов из Берлина. У Рейсса была почетная должность в СС, звание майора, и это ставило его формально в подчиненное положение перед Краузом фон Меером. Должность была дарована ему несколько лет назад, и он давно понял цель этого назначения. Но тут он ничего не мог поделать. И все же это до сих пор его раздражало.
Газета, доставляемая “Люфтганзой” к семи утра, называлась “Франкфуртер Цайтунг”.
Рейсс внимательно просмотрел первую страницу. Бальдур фон Ширах под домашним арестом, возможно, в данный момент уже мертв. Очень нехорошо. Геринг на учебной базе “Люфтганзы”, окруженный опытными ветеранами войны, всецело преданными “борову”. К нему не подступиться никаким мясникам из СС и СД. А что там с доктором Геббельсом? Вероятнее всего, он в самом центре Берлина, как всегда, полагается на свой ум, свою способность проложить себе путь куда угодно с помощью уговоров. Если Гейдрих пошлет взвод солдат разделаться с ним, маленький доктор не только отговорит их, но, пожалуй, убедит перейти на его сторону, сделает их служащими министерства пропаганды и общественного просвещения.
Он представил себе доктора Геббельса в квартире какой-нибудь роскошной киноактрисы, свысока взирающего на марширующие по улицам подразделения вермахта. Ничто не может устрашить этого карлика. Геббельс будет улыбаться своей презрительной улыбкой, продолжая ласкать прелестную женскую грудь левой рукой, в то время как правой будет писать статью для… Стук секретаря прервал ход его мыслей.
— Извините меня. Крауз фон Меер снова на проводе.
Рейсс встал, подошел к письменному столу и взял трубку.
— Здесь Рейсс.
— Что-нибудь слышно об этом типе из абвера? — раздался голос шефа СД, говорившего с явным баварским акцентом.
— Гм… — отозвался Рейсс. Он в недоумении пытался сообразить, к кому относятся слова Крауза фон Меера. — Насколько мне известно, в данный момент на тихоокеанском побережье действуют три или четыре типа из абвера.
— Я имею в виду того, который прибыл сюда на ракете “Люфтганзы” на прошлой неделе.
— А… — протянул Рейсс. Прижав трубку к уху плечом, он вынул из кармана портсигар. — Он сюда не заходил.
— Чем он занимается?
— Боже, откуда мне знать? Спросите у Канариса.
— Я хочу, чтобы вы позвонили в министерство иностранных дел и попросили их связаться с рейхсканцелярией, чтобы там прижали Адмиралтейство и потребовали от абвера либо отозвать своих людей отсюда, либо дать нам вразумительные пояснения о причинах их пребывания здесь.
— А вы сами не можете этого сделать?
— В нашем ведомстве сплошная неразбериха.
“Они совершенно потеряли из виду этого агента абвера, — решил Рейсс. — Этой местной организации СД кем-то из персонала Гейдриха было поручено следить за ним, а они его упустили и теперь хотят, чтобы я таскал для них из огня каштаны”.
— Если он сюда заявится, — сказал консул, — я велю кому-нибудь задержать его. Вы можете на меня положиться.
Конечно, шансов на то, что этот тип посетит консульство, было мало. И оба это знали.
— Он, несомненно, скрывается под чужой фамилией, — упрямо продолжал Крауз фон Меер. — Мы, естественно, не знаем ее. У него внешность аристократа. Около сорока лет. Капитан. Настоящая фамилия Рудольф Вегенер. Происходит из старого дворянского рода Восточной Пруссии. Вероятно, является сторонником фон Папена.
Рейсс поудобнее расположился в кресле, продолжая вполуха слушать монотонный голос фон Меера.
— Единственное средство, по-моему, придержать этих монархистов с кортиками, — так урезать бюджет флота, чтобы они были не в состоянии позволить себе…
Наконец Рейссу удалось отвязаться от фон Меера. Когда он вернулся к завтраку, яичница уже совсем остыла. Кофе, однако, был еще горячим. Он выпил его и принялся за чтение газеты.
“Этому нет конца, — подумал он. — Люди из СД продолжают нести вахту и днем и ночью, им ничего не стоит позвонить и в три часа ночи”.
Секретарь Рейсса Пфердхуф просунул голову в дверь кабинета и, увидев, что телефон свободен, сказал:
— Только что был очень тревожный звонок из Сакраменто. Они объявили о том, что на улицах Сан-Франциско свободно разгуливает какой-то еврей.
Оба, Рейсс и Пфердхуф, рассмеялись.
— Хорошо, — сказал Рейсс. — Скажите им, чтобы они успокоились и прислали нам соответствующие документы. Что-нибудь еще?
— Еще соболезнования.
— Много?
— Несколько. Я их оставлю на своем столике, если они вам понадобятся. Я уже разослал ответы.
— Мне нужно подготовить приветствие для сегодняшней встречи, — сказал Рейсс. — В час дня. С теми бизнесменами.
— Я вам напомню, — кивнул Пфердхуф.
Рейсс откинулся в кресле.
— Хотите пари?
— Только не по поводу промедления партии. Если вы имеете в виду это…
— Это будет Палач.
Немного помешкав, Пфердхуф сказал:
— Гейдрих уже достиг своего потолка. Таких людей не допустят к непосредственному контролю над партией, потому что их все боятся. Даже от одной этой мысли у партийных бонз будет обморок. Коалиция будет создана за те двадцать пять минут, которые понадобятся первому же автомобилю СС, чтобы проехать по Принц-Альберт-штрассе. В нее войдут все эти воротилы, вроде Круппа и Тиссена…
Он умолк, так как к нему подошел с конвертом в руке один из шифровальщиков.
Рейсс протянул руку, и секретарь передал ему конверт. Это была срочная радиошифровка из Берлина, уже расшифрованная и отпечатанная. Едва закончив читать, он скомкал ее, бросил в большую керамическую пепельницу и поджег зажигалкой. Пфердхуф застыл в ожидании.
— Здесь говорится, что к нам прибывает инкогнито какой-то японский генерал, некто Тедеки. Пожалуйста, отправляйтесь в публичную библиотеку и возьмите один из официальных японских военных журналов, где есть его фотография. Постарайтесь, конечно, сделать это скрытно. Я не думаю, что у нас есть какие-нибудь сведения о нем тут, в консульстве. — Он подошел к запертому сейфу, но затем, видимо, передумал. — Добудьте любую информацию, какую только сумеете. Она должна быть в библиотеке. Этот генерал Тедеки был начальником штаба несколько лет назад. Вы что-нибудь о нем помните?
— Весьма смутно, — сказал Пфердхуф. — В молодости — дуэлянт. Сейчас ему должно быть около восьмидесяти. Мне кажется, он был сторонником какой-то отвергнутой программы по выводу Японии в космос.
— Здесь он потерпел неудачу, — вставил Рейсс.
— Не удивлюсь, если он едет сюда лечиться, — сказал Пфердхуф. — Здесь всегда полно старых японских вояк, пользующихся услугами госпиталя университета, где процветает германская хирургия, совершенно недоступная в Японии. Естественно, это делается втихую. По причинам патриотизма. Так что, если Берлину нужно, чтобы мы не спускали с него глаз, нам понадобится кто-нибудь в госпитале Калифорнийского университета.
Рейсс кивнул. А может быть, старый генерал замешан в торговых спекуляциях, основная часть которых прокручивается в Сан-Франциско. Связи, оставшиеся у него со старых времен, очень пригодятся теперь, когда он вышел в тираж. А вышел ли? Ведь в послании его называют “генерал”, а не “генерал в отставке”.
— Как только достанете фотографию, — сказал Рейсс, — раздайте копии вашим людям в аэропорту и в гавани. Он, возможно, уже прибыл. Вы же знаете, сколько проходит времени, пока до нас что-нибудь дойдет.
Конечно же, если генерал уже здесь, Берлин будет недоволен консульством в ТША. Консул должен был сам догадаться взять его — до того как послали приказ из Берлина.
— Я проштампую дату на шифровке из Берлина, — угадал его мысли Пфердхуф, — так что если даже возникнет какой-нибудь вопрос, мы сможем точно указать, когда мы ее приняли, вплоть до минуты.
— Спасибо, — ответил Рейсс.
Начальники в Берлине были непревзойденными мастерами перекладывать ответственность, а ему уже надоело быть козлом отпущения, слишком часто это случалось.
— Только для того, чтобы подстраховаться, — сказал он, — думаю, следует ответить на это послание. Ну, скажем, так: “Ваши инструкции чрезвычайно запоздали. Это лицо уже объявилось на территории ТША. Возможность успешного перехвата на данной стадии маловероятна”. Велите кому-нибудь подредактировать послание и отправьте в Берлин. Побольше там всякого тумана и благих намерений. Ну, не мне вас учить.
Пфердхуф кивнул.
— Я сейчас же отошлю это донесение и зарегистрирую точную дату и время отправления. — Он закрыл за собой дверь.
“Да, тут гляди в оба, — размышлял Рейсс, — а не то сразу же очутишься консулом в компании ниггеров на острове у берегов Южной Африки, а потом у тебя будет черная прислуга в качестве любовницы, и десять или одиннадцать негритят будут называть тебя папулей”.
Вновь усевшись за столик для завтрака, он закурил египетскую сигарету “Саймон Арц номер семьдесят”, тщательно закрыв портсигар. Похоже, некоторое время его не будут беспокоить, и поэтому он вынул из портфеля книгу, которую сейчас читал, открыл ее на заложенном месте, устроился поудобнее и начал с того места, где вынужден был остановиться в прошлый раз.
“И были ли в действительности эти прогулки по улицам с тихо катящимися автомобилями, было ли воскресное утреннее спокойствие Тиргартена там, в далеком прошлом? Совершенно иная жизнь. Мороженое, вкус которого он никак не мог вспомнить. Теперь им приходится есть крапиву и радоваться, найдя ее.
— Боже, — закричал он, — когда же это все закончится?
Огромные английские танки все шли и шли. Рухнуло еще одно здание, возможно, жилой дом или фабрика, или школа — сейчас уже нельзя было разобрать; стены валились, распадаясь на отдельные куски.
Среди обломков — еще одна кучка погребенных людей, которых настигла безмолвная смерть. Смерть равно простерлась повсюду, над еще живыми, ранеными, мертвыми, лежащими слоями и начинающими разлагаться. Смердящий, гниющий труп Берлина, башни с выбитыми глазницами, исчезающие безо всякого протеста, так же как и это безымянное здание, некогда гордо воздвигнутое людьми.
Мальчик вдруг обнаружил, что руки его покрыты слоем чего-то серого: пепла, частью неорганического происхождения, частью — от сожженного и распыленного венца творения. “Теперь все перемешалось”, — понял мальчик и стер с руки налет. Больше он об этом не думал, другие мысли овладели им, если только можно было мыслить среди всех этих криков и грохота снарядов. Голод. Уже шесть дней он ничего не ел, кроме крапивы, и даже ее больше не осталось. Ведь пустырь превратился в одну огромную воронку. На другом конце воронки показались неясные, изможденные фигуры, постояли, как и он, и так же молча исчезли. Старушка с платком на седой голове, в руке пустая корзинка. Однорукий мужчина с таким же пустым взглядом, как и ее корзина. Девушка. Растаяли среди поваленных деревьев, где прятался Эрик.
А змея танков все ползла и ползла.
— Она когда-нибудь кончится? — спросил мальчик, ни к кому не обращаясь. — И если да, то что же наступит после? Они будут набивать свои животы, эти…”
— Барон, — послышался голос Пфердхуфа. — Извините, что я оторвал вас. Только одно слово.
Рейсс подскочил и закрыл книгу.
— Да, пожалуйста.
“Как этот человек умеет писать! — подумал: он. — Здорово забирает. Взятие Берлина англичанами описано так, будто оно было на самом деле. Бррр… — Он содрогнулся. -Поразительную силу имеет литература, даже такая дешевая беллетристика. И неудивительно, что эта книга запрещена на территории Рейха. Я бы и сам запретил ее. Напрасно я ее начал читать. Но теперь уже поздно жалеть, нужно докончить”.
— Несколько моряков с немецкого судна, — произнес секретарь, — просят встречи с вами…
— Да, да, — отозвался Рейсс. Он вприпрыжку подбежал к двери и вышел в приемную.
Там его ждали трое моряков в плотных серых свитерах, все с густыми светлыми волосами, волевыми подбородками. Они немножко нервничали.
Рейсс поднял правую руку.
— Хайль Гитлер. — Он дружески улыбнулся.
— Хайль Гитлер, — нестройно ответили моряки. Они начали показывать документы.
Как только он зарегистрировал их, сразу поспешил обратно в кабинет.
И снова открыл свой экземпляр “Саранчи”.
Глаза его случайно наткнулись на эпизод с Гитлером. Теперь он уже не мог оторваться. Он читал эпизод с середины, чувствуя, как пылает затылок.
Как он понял, описывался суд над Гитлером. После войны, о боже, Гитлер в руках союзников. Так же как и Геббельс, Геринг и все остальные. В Мюнхене. Очевидно, Гитлер отвечал американскому обвинителю.
“Казалось, дрожащее тело дернулось, голова поднялась. С губ сорвалась непрестанно сочащаяся слюна, раздался полулай, полушепот:
— Германия, я здесь…
Те, кто смотрел и слушал, вздрогнули и сильнее прижали наушники. Напряженные лица-, русских, англичан, американцев, немцев. “Да, — подумал Карл. — Вот он снова стоит перед нами. Они победили нас и даже больше, чем победили. Они раздели догола этого “сверхчеловека”, показав, кто он на самом деле. Только лишь…””
— Барон.
Рейсс увидел в кабинете секретаря.
— Я занят, — бросил он сердито и захлопнул книгу. — Я пытаюсь прочесть эту книгу, ради бога!
Но все было тщетно. Он знал это.
— Еще одна шифровка из Берлина, — сказал Пфердхуф. — Я заглянул в нее краем глаза, когда начали расшифровывать. Она имеет отношение к политической ситуации.
— О чем же в ней говорится? — пробормотал Рейсс. Он потер лоб большим и указательным пальцами.
— Доктор Геббельс неожиданно выступил по радио. С очень важной речью. — Секретарь еле сдерживал волнение. — Предполагается, что мы получим текст его сообщения и должны будем опубликовать его в местной печати…
— Да, да, — сказал Рейсс.
Как только секретарь вышел, Рейсс снова открыл книгу.
“Посмотрю, что там дальше”. Он перевернул несколько страниц.
“В тишине Карл размышлял у покрытого знаменами гроба: “Вот он лежит здесь, но на самом деле его уже нет, нет вообще. И никакая демоническая сила уже не сможет его воскресить”. Человека или же все-таки сверхчеловека — за которым Карл шел так слепо, которого он боготворил даже на краю могилы. Адольф Гитлер ушел в мир иной, но Карл цеплялся за жизнь.
“Я не пойду вслед за ним, — шептал разум Карла. — Я буду существовать и дальше, живой и возрожденный. И мы все построим заново. Мы должны”.
Ох, как далеко завела его слепая вера в вождя, эта гипнотическая сила фюрера.
И теперь, когда поставлена последняя точка в этой невероятной летописи, в этом долгом пути из полузаброшенного деревенского города в Австрии, через гнойную нищету Вены, сквозь кошмары в траншеях Первой мировой войны, политические интриги и создание партии к посту канцлера, когда уже казалось близким мировое господство, — остается спросить себя, в чем же состояла эта сила?
Карл знал в чем. В блефе. Адольф Гитлер лгал им. Он вел их за собой пустословием.
“Но еще не поздно. Мы раскусили тебя, Адольф Гитлер. Мы теперь знаем, кем ты являешься на самом деле и чем является партия нацистов, открывшая ужасную эру убийств и маниакальных фантазий”.
Повернувшись, Карл побрел прочь от гроба”.
Рейсс закрыл книгу и некоторое время сидел, не в силах размышлять ни о чем другом.
Несмотря на все свои старания, он был расстроен. “Следовало бы посильнее нажать на япошек, — сказал он себе, — чтобы они запретили эту проклятую книгу. По существу, с их стороны это умышленный акт, ведь они могли бы арестовать этого — как его — Абендсена. У них достаточно власти на Среднем Западе”.
То, что его расстроило, — это смерть Адольфа Гитлера, поражение и уничтожение вождя, нацистской партии и самой Германии, как это описывается в книге Абендсена. Все это было очень пафосным, отвечало скорее духу минувшего, чем реалиям настоящего мира, где господствовала Германия. Как у него это получилось, просил себя Рейсс. Только ли потому, что у этого человека талант?
“Только посмотрите, как он играет на моих чувствах, — размышлял Рейсс, — совершенно не обращаясь к интеллекту. И за это он, конечно, получил кучу денег. Очевидно, кто-то его надоумил, о чем писать. Они напишут что угодно, только бы им платили, нагромоздят ворох лжи, а потом общественность будет абсолютно серьезно воспринимать их вонючее варево, когда его продадут. Где напечатана эта книга? — Рейсс внимательно осмотрел ее. — Омаха, штат Небраска, последний аванпост плутократической издательской индустрии Америки, некогда базировавшейся в центре Нью-Йорка и поддерживаемой золотом евреев и коммунистов.
Может быть, этот Абендсен — еврей? Они все еще существуют, все еще пытаются нас отравить. Это еврейская книга”. Он с яростью хлопнул по переплету “Саранчи”. Настоящая фамилия, вероятно, Абенштейн.
Несомненно, это известно в СД.
“Мы обязательно должны послать кого-нибудь в эти Средне-Западные Штаты с визитом к герру Абенштейну. Интересно, получил ли Крауз фон Меер инструкции на этот счет? Скорее всего, нет, из-за всей этой неразберихи в Берлине. Все сейчас слишком заняты собственными делами. Но эта книга очень опасна. Если бы Абенштейна нашли в одно прекрасное утро висящим под потолком, это было бы отрезвляющим предупреждением любому, кто находится под влиянием этой книги. Последнее слово должно быть за нами. Написанный кровью постскриптум. Для этого нужен, разумеется, кто-нибудь из белых. Интересно, что сейчас делает Отто Скорцени?”
Рейсс еще раз перечел все, что было написано на обложке книги. Этот оборотень забаррикадировался высоко в горах, в замке. Дураков нет. Попав туда, можно и не вернуться назад.
Может, все это ребячество? Ведь книга уже напечатана, сейчас уже ничего не изменишь. И там контролируемая японцами территория, эта желтая мелюзга поднимет ужасный шум.
Все это следовало бы провернуть половчее, как следует взяться.
И вдруг он почувствовал, что у него кружится от бешенства голова.
Барон Гуго Рейсс сделал пометку в своем еженедельнике насчет того, чтобы обсудить этот вопрос с генералом СС Отто Скорцени или лучше с полковником Олендорфом, который возглавлял Опергруппу Д.
“Я думал, что все это осталось в прошлом, — сказал он себе. — Неужели это будет длиться вечно? Война закончилась много лет назад. Мы думали, что тогда все и кончилось. Но это фиаско в Африке, безумный Сейсс-Инкварт, воплощающий в жизнь проекты Розенберга. Этот Хоуп прав, — думал он. — С этой своей шуткой о Марсе, населенном евреями, — мы бы наверняка увидели их там, даже если бы у них было две головы и стояли бы они на одной ноге. Но мне хватает и своих неотложных дел, — опомнился он. — У меня нет времени на эти безрассудные авантюры, эту посылку опергруппы к Абенштейну. С меня достаточно приветствий немецких моряков и ответов на шифрованные телеграммы. Пусть уж кто-нибудь повыше возьмет на себя осуществление подобного проекта, это их дело. В любом случае, — решил он, — если бы это я затеял такое дело и оно привело бы к нежелательным результатам, можно только гадать, где бы я очутился: под Защитной Опекой где-нибудь в Восточном генерал-губернаторстве или в камере, куда напустят газа “Циклон Б””.
Потянувшись, он тщательно вычеркнул пометку из еженедельника. Этого ему показалось недостаточно, и он сжег страницу в керамической пепельнице.
Раздался стук, и дверь отворилась. Вошел секретарь с ворохом бумаг.
— Речь доктора Геббельса, полностью. — Пфердхуф разложил листы на столе. — Вы должны ее прочесть. Очень хороша. Пожалуй, одна из лучших его речей.
Закурив еще одну сигарету “Саймон Арц”, Гуго Рейсс начал читать речь доктора Геббельса.

ГЛАВА 9

После двух недель непрестанной работы фирма “ЭдФрэнк” наконец изготовила первую партию товара. Изделия лежали на двух листах фанеры, оклеенных черным бархатом, которые помещались в квадратной плетеной корзине японского производства. Кроме того, Эд Маккарти и Фрэнк Фринк сделали визитные карточки. Для этого они использовали ластик из искусственной резины, на котором вырезали свои фамилии, и с помощью красной краски и простого типографского пресса, найденного среди разного хлама, сделали отпечатки на бумаге для высококачественных рождественских открыток. Эффект был потрясающим.
Они старались быть профессионалами во всем, что бы ни делали. Самая тщательная проверка их ювелирных изделий, этикеток и упаковок не обнаружила бы ни малейших признаков любительского подхода. Фрэнк Фринк подумал, что иначе и быть не могло, ведь они всегда были профессионалами-умельцами, если не в ювелирном деле, то, во всяком случае, в производстве разных поделок и высокосложных деталей.
На фанерных листах было приличное разнообразие вещей. Здесь были браслеты из меди, бронзы, латуни, даже из искусно обработанного железа. Кулоны, подвески, в основном с медным орнаментом и небольшим количеством серебра. Серебряные серьги, заколки из меди и серебра. Серебро им обходилось далеко не дешево. Даже серебряный припой резко увеличивал себестоимость изделий.
Они купили несколько полудрагоценных камней для того, чтобы вставить в кулоны, а также причудливые жемчужины, шпинель, нефрит, осколки огненного опала. А если дела пойдут в гору, то они попробуют изготовить что-нибудь из золота с небольшими бриллиантами.
Только золото могло обеспечить им настоящую прибыль. Они уже начали поиски источника золотого лома, старинных предметов, не имеющих художественной ценности, чтобы потом переплавить их. Это получилось бы намного дешевле, чем покупка обычного золота.
Но даже в этом случае требовались громадные расходы. Тем не менее одна золотая вещица могла принести доход больший, чем сорок латунных. Они могли бы назначить фактически любую цену за оригинальную по форме и современную по исполнению золотую булавку — при условии, как подчеркнул Фрэнк, что их изделия вообще будут покупать.
Пока они еще не делали попыток продавать свой товар. Они лишь разделались с тем, что, как им казалось, было главными техническими проблемами: у них имелся верстак с электродвигателями, навивочный станок, набор шлифовальных и полировальных кругов. Был и полный комплект доводочных инструментов, начиная от жестких стальных щеток и кончая полировочными ремнями из различных материалов. И, конечно, у них был ацетиленовый сварочный аппарат с соответствующими емкостями для карбида, шлангами, кислородными баллонами, горелками, темные очки и, разумеется, прекрасный набор ювелирных инструментов: щипцы из Германии и Франции, микрометры, алмазные сверла, ножовочные полотна, клещи, пинцеты, паяльники, тиски, фетровые круги, ножницы, небольшие молоточки, откованные вручную, всякого рода точное оборудование.
В качестве сырья и фурнитуры они приобрели различные стержни, листы металла, проволоку, цепочки, заколки, замочки.
Уже была истрачена большая часть из имевшихся у них двух тысяч долларов. На банковском счету фирмы “ЭдФрэнк” теперь оставалось всего двести пятьдесят долларов, но зато они устроили мастерскую на законных основаниях. Они даже приобрели лицензию на продажу на территории ТША. Оставалось только одно — реализация изделий.
Фрэнк подумал, что ни один розничный торговец, оценивая коллекцию ювелирных изделий, не будет столь скрупулезно осматривать их продукцию, как они сами. А товар и в самом деле выглядел превосходно — эти несколько отобранных вещичек, с каждой из которых были удалены заусеницы, неровности плохой сварки, пятна различного цвета, скруглены углы. Их собственный контроль качества был намного жестче, чем у платных оценщиков, работавших в различных металлообрабатывающих мастерских. Было достаточно ничтожного помутнения или царапины от металлической щетки для того, чтобы изделие возвращалось на верстак. “Мы не можем себе позволить показывать грубую или неоконченную работу: одна оставшаяся незамеченной черная крапинка на серебряном ожерелье — и все наши труды пойдут прахом”.
Магазин Роберта Чилдана значился первым в их списке. Но только Эд мог пойти туда: Чилдан, безусловно, хорошо запомнил Фрэнка.
— Фактически продавать придется в основном тебе, — сказал Эд. Но он примирился с тем, что вести переговоры с Чилданом придется ему самому.
Он купил приличный костюм, новый галстук, белую рубаху — все для того, чтобы произвести хорошее впечатление. Тем не менее он испытывал неловкость.
— Я уверен, что у нас получится, — не переставал повторять он. — Но чем черт не шутит?
Большинство изделий были абстрактными: спирали из проволоки, петли. Форма многих предметов в какой-то степени определялась свободным истечением тонкой струйки расплавленного металла, предоставленного самому себе. Некоторые вещи получились воздушными и имели оттенок утонченности, как у паутины. Другие, наоборот, были массивными, тяжеловесными и почти примитивными. Здесь было поразительное разнообразие форм, особенно если учесть, что на бархатных панно размещалось в общем-то не так уж много предметов. “В принципе, — подумал Фрэнк, — один магазин мог бы купить все, что мы здесь выложили. Если нам не удастся продать все в одном магазине, мы заглянем в другие, но если дела пойдут хорошо и наши изделия будут пользоваться спросом, то нам хватит заказов на всю оставшуюся жизнь”.
Вместе они загрузили бархатные панно в плетеную корзину. “Мы могли бы кое-что из денег вернуть, продав металл, — подумал Фрэнк, — если случится худшее. За металлом пойдут инструменты и оборудование. Будут, естественно, некоторые потери, но, во всяком случае, что-нибудь да вернем”.
Самый подходящий момент обратиться за советом к оракулу, спросить, что выйдет из этой первой попытки реализации продукции, но он чувствовал, что сейчас слишком нервничает. Оракул может дать плохой прогноз, а он окажется не в силах смело встретить его. В любом случае мосты были сожжены; образцы изготовлены, оборудование куплено, мастерская открыта — что бы ни пророчила по этому поводу “Книга перемен”.
“Разве она может продавать за нас наши ювелирные изделия? Она не может принести нам удачу в прямом смысле этого слова”.
— Я попытаюсь первым делом убедить Чилдана, — сказал Эд. — Хотя с таким же успехом мог бы начать и с кого-нибудь другого, а потом и ты попробуешь в паре других магазинов. Ты поедешь со мной, да? В грузовичке. Я оставлю его за углом.
Когда они тащили плетеную корзину в кузов пикапа, Фринк подумал, что одному богу известно, является ли Эд, а в равной степени и он, хорошим продавцом.
Чилдану можно что-нибудь продать, но, наверное, было бы неплохо сначала пустить ему пыль в глаза, как принято говорить среди торгового люда.
“Будь здесь Юлиана, — подумал он, — она могла бы пойти туда и все сделать не моргнув глазом. Она красивая, она может заговорить любого, и она прежде всего женщина. Ведь в конце-то концов, это женская бижутерия. Она могла бы показать эти вещи на себе”.
Закрыв глаза, он попытался представить себе, как бы она выглядела, надев тот или иной из браслетов, то или иное ожерелье, как различные предметы шли бы к ее черным волосам и бледно-матовой коже, меланхоличному изучающему взгляду… в сером свитере из джерси, чуть тесноватом, с серебром на обнаженной верхней части груди, которое поднималось бы и опускалось при каждом вдохе и выдохе.
Боже, он так ярко представил себе ее как раз в эту минуту, как она своими сильными тонкими пальцами поднимает каждый из сделанных им предметов, осматривает его, отбрасывает назад голову, подняв вещь повыше, чтобы разглядеть получше. Она с ее отличным вкусом могла бы даже, находясь рядом, когда он работает, подсказывать ему, что делать.
Больше всего к лицу ей были серьги, яркие, свободно висящие, особенно из красной меди. Волосы, скрепленные сзади заколкой или коротко подстриженные, чтобы были видны шея и уши. “Мы могли бы использовать ее фотографии для рекламы”. Они с Эдом уже как-то раз обсуждали возможность рассылки проспектов с обзором продукции по почте в магазины других городов.
Она выглядела бы потрясающе: у нее отличная, очень здоровая кожа, без пятнышек и морщинок, прекрасного цвета. “Согласилась бы она, если бы мне удалось ее разыскать? Неважно, что она обо мне думает. Наши личные взаимоотношения не должны иметь никакого значения, это будут чисто деловые отношения. Черт, зачем мне фотографировать ее самому? Мы бы наняли профессионала-фотографа. Это ей весьма польстило бы. Она всегда была чересчур тщеславна. Ей всегда нравилось, когда люди глядели на нее, восхищались ею. Я полагаю, таковы почти все женщины. Они всегда жаждут, чтобы на них обращали внимание, в этом они как дети”.
Он хорошо помнил, что Юлиана никогда не могла выдержать одиночества. Она заставляла его всегда быть возле нее, делать ей комплименты. Маленькие дети ведут себя точно так же. Они чувствуют, что если их родители не следят за тем, что они делают, значит, то, что они делают, не имеет для взрослых значения. Несомненно, она подцепила себе какого-нибудь парня, который сейчас любуется ею, говорит ей, какая она красивая, какие у нее ноги, гладкий, ровный живот…
— Что с тобой? — Эд смотрел на него. — Нервничаешь?
— Нет, — ответил Фрэнк.
— Я не собираюсь стоять там как чурбан, — сказал Эд. — У меня есть пара неплохих мыслишек. Меня совсем не пугает это людное место и то, что на мне этот изысканный костюм. Признаюсь, я не люблю выряжаться и чувствую себя не очень-то удобно, но все это не имеет никакого значения. Я пойду туда и наверняка продам наш товар этому простофиле.
— Дай-то бог, — сказал Фринк.
— Черт, вот если бы ты мог пойти туда, как в тот раз, — говорил Эд, — и представиться ему доверенным лицом японского адмирала, который ищет произведения современных американских ремесленников… Я расскажу ему, что это оригинальное творчество, ювелирные изделия ручной работы. Да, ручной работы. Я пойду туда и не уйду от него, пока он не получит полного удовольствия за свои деньги. Ему следует купить это. Если он этого не сделает, он чокнутый. Я хорошенько все взвесил: ничего подобного нет в продаже ни в одном магазине. Боже, да стоит мне подумать о том, что он, может быть, взглянет на это и не купит, — это приводит меня в такое бешенство, что я не знаю, что с собой поделать.
— Обязательно скажи ему, что это не гальваническое покрытие, — напомнил Фринк, — что медные изделия сделаны из настоящей цельной меди, так же как латунные — из цельной латуни.
— Позволь мне самому придумать подходящую линию поведения, — сказал Эд. — У меня и в самом деле есть несколько хороших идей.
“Что я могу сделать, — подумал Фрэнк, — так это взять пару предметов — Эд возражать не будет — и отослать их Юлиане, чтобы она знала, чем я сейчас занимаюсь. Почтовые чиновники найдут ее. Я вышлю по последнему адресу, известному мне. Интересно, что она скажет, открыв посылку? Нужно положить в нее записку с объяснением, что это сделал я сам, что я один из партнеров по новому бизнесу, связанному с изготовлением оригинальных ювелирных украшений. Я распалю ее воображение, сделаю пару таких намеков, которые заставят ее захотеть узнать больше, вызовут в ней интерес. Я наговорю всего о драгоценностях и благородных металлах, расскажу о местах, куда мы посылаем свои вещи, о роскошных магазинах”.
— Это, кажется, где-то здесь? — спросил Эд. Он снизил скорость. Вокруг было оживленное уличное движение. Высокие дома загораживали небо. — Наверное, лучше поставить машину здесь.
— Через пять кварталов, — бросил Фринк.
— Дай мне сигаретку с марихуаной, — попросил Эд. — Она мне поможет. Нужно немного успокоиться.
Фринк передал ему пачку “Небесной музыки”. К этому сорту он пристрастился во время работы в корпорации Уиндема-Матсона.
“Уверен, что она живет с каким-нибудь парнем, — думал он, — спит с ним, как будто она его жена. Я знаю Юлиану, иначе ей не выжить. Я знаю, что творится с нею, когда приходит ночь, когда становится холодно и темно и все сидят по домам. Она не создана для уединенной жизни, так же как я. Возможно, этот парень и неплохой, какой-нибудь застенчивый студент, которого она заарканила: она очень подходящая женщина для какого-нибудь желторотого парня, у которого не хватает смелости в обращении с женщинами. Она не грубая и не циничная. Она может дать ему немало хорошего. Я очень надеюсь, что она не с кем-нибудь постарше. Этого я не смог бы перенести. С каким-нибудь опытным подлецом, у которого вечно из угла рта торчит зубочистка и который помыкает ею, как хочет”.
Он почувствовал, что дышать стало тяжело, когда представил себе мясистого волосатого малого, крепко придавившего Юлиану, сделавшего ее жизнь жалкой и несчастной…
“Я уверен, что в конце концов она кончит тем, что убьет себя, — думал он. — Ей это на роду написано. Если она не найдет себе какого-нибудь подходящего мужчину, то есть нежного, чувственного, доброго, того, кто в состоянии оценить ее по достоинству. Я был для нее слишком груб. Однако я не такой уж плохой. Есть чертовски много мужчин хуже меня. Я всегда мог представить себе, чего она хочет, о чем она думает, понять, когда она чувствует себя одинокой, когда ей худо, когда она угнетена и подавлена. Я проводил много времени, заботясь о ней и суетясь вокруг нее. Но этого оказалось недостаточно. Она заслуживала большего, она заслуживала многого”.
— Стоп, — произнес Эд. Он нашел свободное место и дал задний ход, глядя через плечо.
— Послушай, — сказал Фринк, — могу ли я послать парочку вещей своей жене?
— Я и не знал, что ты женат. — Поглощенный парковкой машины, Эд ответил ему не задумываясь. — Конечно, если только они не из серебра. — Он выключил двигатель. — Приехали.
Сделав несколько затяжек марихуаны, он погасил окурок о крыло автомобиля, уронив пепел на пол кабины.
— Пожелай мне удачи.
— Ни пуха ни пера, — сказал Фрэнк.
— К черту. О, смотри, здесь на пачке одно из этих японских стихотворений — “вака”.
Эд прочел стихотворение вслух, перекрывая гул уличного движения:
Услышав крик кукушки, 
Я посмотрел в направлении, 
Откуда пришел звук. 
Что же я увидел? 
Только бледную луну 
На зардевшемся небе. 
Он вернул пачку Фринку, хлопнув его по спине, осклабился, открыл дверцу, подхватил плетеную корзину и сошел с подножки на тротуар.
— Брось в счетчик десятицентовик, — сказал он, отходя от машины. Через мгновение он исчез среди прохожих.
“Юлиана, — подумал Фринк. — Может быть, она так же одинока, как и я?” Он вылез из пикапа и бросил десятицентовик в прорезь счетчика на стоянке. “Странно. Вся эта авантюра с ювелирным делом. А если ничего не получится? Если нас ждет неудача? Именно на это намекал оракул. Стенания, слезы, разбитые черепки. Человек должен смело встречать темные времена своей жизни. На пути к могиле. Будь она здесь, все это не было бы так печально, так уж плохо. Я боюсь. А вдруг он ничего не продаст, вдруг нас засмеют? Что тогда?”
На простыне, постеленной прямо на полу гостиной, лицом к Джо Чиннаделла лежала Юлиана Фринк. В комнате было тепло и светло от послеполуденного солнца. Ее тело и тело мужчины в ее объятиях были влажными от испарины. Со лба Джо скатилась капля пота, на мгновение зацепилась за выступ подбородка, затем сползла ему на горло.
— С тебя все еще капает, — проворчала она.
Он не отозвался. Дыхание его было спокойным, медленным, размеренным — как колыхание океана, подумала она. У нас внутри нет ничего, кроме воды.
— Ну как на этот раз? — спросила она.
Он пробормотал, что все было о’кей.
“Я тоже так думаю, — решила Юлиана, — и могу об этом сказать. Теперь нам нужно подниматься, отлипая друг от друга. А разве это плохо? Знак подсознательного неодобрения?”
Он шевельнулся.
— Ты встаешь? — Она крепко стиснула его обеими руками. — Не надо. Еще.
— Тебе не нужно идти в спортзал?
“Я не собираюсь в спортзал, — сказала себе Юлиана. — Разве ты не понимаешь этого. Мы поедем куда-нибудь. Здесь больше оставаться нельзя. Это будет такое место, где мы еще не были. Самое время”.
Она почувствовала, как он начинает отодвигаться, поднимаясь на колени, почувствовала, как ее руки соскользнули с его влажной спины. Потом она услышала, как он пошел, шлепая по полу босыми ногами, в ванную. Принимать душ, разумеется.
“Вот и все, — подумала она. — Как было хорошо”. Она вздохнула.
— Я слышу. — Раздался голос Джо из ванной. — Все стонешь. Всегда брошенная, да? Беспокойство, страх и подозрения относительно меня и всего мира? — Он на секунду показался в дверях ванной. С него капала мыльная вода, но лицо его сияло. — Ты бы хотела немного прокатиться?
Ее пульс участился.
— Куда?
— В какой-нибудь большой город. Как насчет севера, в Денвер? Я вытащу тебя отсюда, театр, хороший ресторан, такси, достанем тебе вечернее платье и все, что понадобится. О’кей?
Она вряд ли могла поверить ему, но хотела, старалась изо всех сил.
— Твой “студебеккер” потянет? — донесся голос Джо.
— Конечно, — ответила она.
— Мы оба раздобудем хорошую одежду, — сказал он, — и поразвлечемся вволю, может быть, в первый раз за всю нашу жизнь. Нужно поддержать тебя, чтобы ты не сломалась.
— Где мы возьмем деньги?
— У меня есть, — сказал Джо. — Посмотри в моем чемоданчике.
Он закрыл дверь ванной. Шум воды заглушал все звуки.
Открыв гардероб, она вытащила его продавленный, засаленный саквояж. В одном углу она обнаружила конверт. В нем были банкноты Рейхсбанка крупного достоинства, которые имели хождение повсюду. “Значит, — дошло до нее, — мы можем уехать. Может быть, он все же не водит меня за нос. Как бы я хотела забраться к нему в башку и увидеть, что там”. Она пересчитала деньги.
Под конвертом она обнаружила огромную толстую авторучку. Во всяком случае, ей показалось, что это авторучка, у нее был зажим. Но она такая тяжелая. Юлиана проворно открутила колпачок. Да, с золотым пером, но…
— Что это? — спросила она, когда Джо вновь вышел из ванной.
Он взял авторучку и положил ее на место в саквояж. С какой осторожностью он обращался с нею… Она заметила это, задумалась и растерялась.
— Опять страхи? — сказал Джо.
Он казался беззаботным. Таким беспечным она его еще не видела с тех пор, как они повстречались. С восторженным возгласом он подхватил ее за талию и поднял высоко вверх, покачивая из стороны в сторону, затем опустил, пристально взглянул ей в лицо, обдавая своим теплым дыханием, и с такой силой стиснул ее, что она задохнулась.
— Нет, — ответила она, отдышавшись. — Просто я очень тяжела на подъем.
“Я все же немного боюсь тебя, — подумала она. — Так напугана, что даже не отваживаюсь сказать об этом”.
— Вперед, в окно, — закричал Джо. Он прошел через всю комнату, держа ее на руках. — Вот отсюда мы и выйдем.
— Пожалуйста! — взмолилась она.
— Шучу, — ответил он. — Слушай, мы совершим набег, вроде похода на Рим. Помнишь? Дуче вел их, моего дядю Карло, например. Теперь и у нас будет небольшой марш-бросок, пусть не такой важный и о нем умолчат учебники истории. Верно?
Наклонив голову, он поцеловал ее в губы так сильно, что зубы их стукнулись.
— Как здорово мы будем выглядеть в новой одежде. И ты объяснишь мне, что в таких случаях принято говорить и как держать себя. Поучишь меня хорошим манерам. Да?
— Ты и так очень хорошо говоришь, даже лучше, чем я, — сказала Юлиана.
— Нет. — Он сразу же стал серьезным. — Я говорю очень неправильно. У меня действительно очень сильный акцент макаронника. Разве ты не заметила этого, когда впервые встретила меня в кафе?
— Вроде да, — сказала она. — Но это совсем не имеет значения.
— Только женщина знает все светские условности, — добавил Джо. Он отнес ее назад и с шумом уронил на диван. — Без женщин мы бы только и обсуждали гоночные автомобили, лошадей и несли вслух всякую похабщину, как дикари.
“У тебя какое-то странное настроение, — подумала Юлиана. — Сначала беспокойное и грустное — до тех пор пока ты не решил куда-то поехать. После этого ты начал прыгать, как ненормальный. А нужна ли я тебе? Ты можешь выбросить меня в канаву, оставить меня здесь, такое уже случалось прежде. И я могла бы вышвырнуть тебя, если бы мне нужно было куда-то уехать”.
— Значит, это твоя плата? — спросила она, пока он одевался. — Ты долго собирал их? Здесь так много. Конечно, на востоке денег куры не клюют. Я что-то не припоминаю, чтобы у других водителей, с которыми я разговаривала, были такие деньги.
— Ты считаешь меня водителем? — оборвал ее Джо. — Послушай, я езжу в этом рыдване не как водитель, а для охраны от бандитов, просто притворяюсь вторым шофером, похрапывающим в кабине. — Плюхнувшись в кресло в углу комнаты, он откинулся назад, притворяясь спящим, челюсть его отвисла, тело расслабилось. — Видишь?
Сначала она ничего не поняла, но потом увидела, что в руке у него нож с тонким, как для чистки картофеля, лезвием. Ну и ну! Откуда он вытащил его? Из рукава, что ли? Или прямо из воздуха?
— Вот зачем меня наняли в “Фольксваген”. Благодаря послужному списку. Во время войны мы отбились от Хазельдена с его коммандос. Он был их предводитель. — Его черные глаза заблестели. Он улыбнулся Юлиане. — Догадайся, кто прихватил полковника, когда все кончилось? Мы поймали их на берегу Нила — его и еще четверых из его группы — в пустыне, через несколько месяцев после окончания битвы за Каир. Как-то ночью они совершили вылазку, чтобы добыть бензин. Я стоял на часах. Хазельден подкрался, весь вымазанный сажей — и лицо, и тело, и даже руки. В этот раз у них не было проволоки, только гранаты и автоматы, очень шумное оружие. Он пытался разбить мне гортань, но я его прикончил. — Смеясь, он одним прыжком перемахнул расстояние от кресла до Юлианы. — Давай собираться. Скажи в спортзале, что ты берешь отпуск на несколько Дней. Позвони туда.
Его рассказ вовсе не убедил ее. Возможно, он никогда не был в Северной Африке, не сражался на стороне Оси и вообще не воевал. И что за бандиты? Это изумило ее. Насколько ей было известно, ни один грузовик с Восточного побережья, проезжавший Каньон-сити, не имел вооруженного профессионала-наемника в охране. Возможно, он даже не жил в США, все врал с самого начала, плел для того, чтобы заманить ее, заинтересовать, придать себе ореол романтичности.
“Может быть, он сумасшедший, — подумала она. — Какая ирония… Я могла бы на самом деле сделать то, о чем столько раз рассказывала другим: использовать дзюдо для самозащиты, чтобы сохранить… что? девственность? Нет, жизнь. Но, скорее всего, он просто какой-то бедный итальянец из низов, всю жизнь месивший грязь, утешая себя им же самим выдуманной славой. Он хочет устроить грандиозный кутеж, промотать все сбережения и потом снова вернуться к своему нудному существованию. А для полноты счастья ему нужна девушка”.
— Хорошо, — ответила она. — Я позвоню в спортзал.
Выходя в прихожую, она подумала: “Он купит мне дорогие платья, и мы поселимся в каком-нибудь роскошном отеле. Каждый мужчина жаждет обладать по-настоящему хорошо одетой женщиной даже если ему самому придется покупать ей одежду. Этот кутеж, возможно, цель всей жизни Джо Чиннаделла. Но он проницательный: как он прав в анализе моего поведения. У меня всегда был нервный страх перед мужчинами. Фрэнк тоже знал об этом. Вот почему мы с ним порвали, вот почему меня охватило сейчас такое беспокойство, такое недоверие”.
Когда она вернулась из телефона-автомата, то увидела, что Джо снова погрузился в чтение “Саранчи”, время от времени издавая нечленораздельные звуки и ничего вокруг не замечая.
— Ты же собирался дать мне почитать эту книгу.
— Может быть, пока я буду вести машину, — ответил Джо, не отрываясь от страницы.
— Ты сам собираешься вести? Но это же моя машина!
Он ничего не ответил, просто продолжил чтение.
Роберт Чилдан стоял возле кассового аппарата, когда, подняв глаза, увидел высокого тощего мужчину, вошедшего в магазин. На мужчине был немного вышедший из моды костюм, а в руках плетеная корзина. Мелкий торговец. Но тем не менее у него не было добродушной улыбки, совсем наоборот, на его жестком лице было печальное, даже угрюмое выражение. Он скорее напоминал водопроводчика или электрика.
Рассчитавшись с покупателями, Чилдан обратился к вошедшему мужчине:
— Вы от кого?
— Я представляю фирму “Ювелирные изделия ЭдФрэнк”, — пробурчал человек. Он поставил свою корзину на один из прилавков.
— Не слышал о такой, — прохаживаясь, заметил Чилдан.
Мужчина отстегнул крышку корзины и, делая массу лишних движений, открыл ее.
— Все ручной работы, каждый предмет уникален, выполнен по оригинальным эскизам. Медь, латунь, серебро. Даже вороненое железо.
Чилдан заглянул в корзину. Характерный блеск металла на черном бархате.
— Спасибо, это не по моей части.
— Эти предметы представляют американское художественное ремесло. Современное.
Отрицательно мотнув головой, Чилдан вернулся к кассовому аппарату. Некоторое время посетитель неуклюже возился со своими бархатными панно и корзиной. Было непонятно, то ли он вытаскивает панно из корзины, то ли засовывает его обратно. Казалось, он понятия не имеет о том, что делает. Чилдан наблюдал за ним, скрестив руки и размышляя о собственных текущих заботах. В два часа у него деловое свидание, он должен показать несколько старинных чашек. Затем в три должны принести очередную партию изделий из лаборатории Калифорнийского университета, где проверялась их подлинность. В последнюю пару недель он не прекращал передавать различные предметы на проверку — с того самого злополучного происшествия с кольтом сорок четвертого калибра.
— Все эти изделия выполнены без напыления или гальваники, — сказал посетитель с плетеной корзиной. Он извлек из нее браслет. — Цельная латунь.
Чилдан кивнул, не отвечая. Посетитель еще немного поторчит здесь, перебирая свои образцы, но в конце концов уйдет.
Зазвонил телефон. Чилдан взял трубку.
Один из его покупателей справлялся о старинном кресле-качалке, очень дорогом, которое Чилдан взялся для него починить. Работа еще не была закончена, и Чилдану пришлось на ходу выдумывать какую-то убедительную историю. Глядя через витринное стекло на уличное движение, он успокаивал и заверял клиента, и в конце концов тот, несколько умиротворенный, дал отбой.
“Не должно остаться никаких сомнений”, — подумал он, возвращаясь к мыслям о кольте сорок четвертого калибра. Вся эта заварушка основательно выбила его из колеи. Он уже больше не взирал на свои товары с прежней гордостью. Подобные истории долго не выходят из памяти, они сродни впечатлениям раннего детства. “Что указывает, — размышлял Чилдан, — на глубокую связь всего этого с нашим прошлым: здесь была замешана не только история США, но и события нашей личной биографии. Как если бы возник вопрос о подлинности наших свидетельств о рождении или воспоминаний о дедах. Может быть, я, например, помню не самого Франклина Делано Рузвельта, а лишь обобщенный образ, составленный по обрывкам подслушанных разговоров, так или иначе дополнявших друг друга, миф, внушенный сознанию, вплетенный в ткань мозга, подобно мифу о Хэплуайте. Или о Чиппендейле. Или вроде того, что вот здесь обедал Авраам Линкольн, пользовался этими стаканами, старинными ложками, вилками, ножами. Этого нельзя увидеть, но миф остается”.
Коммивояжер, все еще неуклюже копаясь в корзине с бархатными панно, произнес:
— Мы можем делать изделия на заказ по желанию клиента, если у кого-нибудь из ваших покупателей будут собственные идеи.
Его голос был каким-то сдавленным. Он прокашлялся, глядя то на Чилдана, то на какое-то изделие, которое держал в руках. Он явно не знал, как уйти из магазина. Чилдан улыбался, но ничего не говорил.
“Это не мое дело. Ему придется в итоге убраться отсюда. Пусть ковыряется, сколько угодно. Такая неуклюжесть. Ему не следовало быть коммивояжером. Мы все страдаем в этой жизни. Взять хотя бы меня. Мне постоянно достается от таких япошек, как Тагоми. Простым изменением гласной в моей фамилии он в любой момент может щелкнуть меня по носу, сделать мою жизнь ничтожной”.
Затем ему в голову пришла идея. “Этот парень, очевидно, неопытен. Надо присмотреться к нему. Может быть, я смогу взять что-нибудь из его побрякушек на комиссию. Стоит попытаться”.
— Эй, — позвал Чилдан.
Торговец быстро поднял глаза. Подойдя к нему со все еще скрещенными на груди руками, Чилдан сказал:
— Вы здесь уже добрых полчаса. Я ничего не обещаю, но можете выложить некоторые из своих товаров. Перестаньте мучиться с этой крышкой.
Кивнув, мужчина расчистил место на одном из прилавков. На этот раз ему удалось быстро открыть корзину и вынуть панно.
Чилдан знал, что он выложит все, будет кропотливо расставлять свои товары в течение следующего часа, суетиться и перекладывать их с места на место, пока не будет удовлетворен, надеясь, тайно молясь, наблюдая за Чилданом краем глаза, чтобы увидеть, проявит ли хозяин магазина хоть какой-нибудь интерес.
— Когда вы все это разложите, — сказал Чилдан, — если я не буду слишком занят, то посмотрю, что здесь у вас есть.
Продавец стал лихорадочно работать, будто его ужалили. В магазин вошли несколько покупателей, и Чилдан приветствовал их. Теперь все его внимание было приковано к ним и их желаниям, и он забыл о коммивояжере, который продолжал корпеть над своими изделиями. Он уже осознал создавшуюся ситуацию, и движения его стали более спокойными, он обрел уверенность.
Чилдан продал кружку для бритья, почти продал вязаный платок и принял залог за ковер. Время шло. Наконец покупатели вышли. Магазин опустел, в нем остались только он и коммивояжер.
К этому времени тот уже завершил раскладку своих товаров. Ювелирные изделия были разложены по бархату на прилавке.
Роберт Чилдан лениво подошел, закурил сигарету “Страна улыбок” и стал покачиваться взад и вперед на пятках, попыхивая дымом. Продавец стоял тихо, оба молчали.
Затем продавец быстро заговорил:
— Вот хороший экземпляр. Вы не найдете на нем ни малейшей царапины от металлической щетки. Все отполировано и не скоро потускнеет. Мы покрыли их таким лаком, что блеск будет сохраняться в течение многих лет. Это лучший из лаков, которые только можно изготовить.
Чилдан понимающе кивнул. Торговец продолжил:
— Мы приспособили испытанные технологические приемы для производства ювелирных изделий. Насколько мне известно, прежде такое никому не удавалось. Никакого литья в формы, только металл к металлу, сварка и плазменная обработка. — Он остановился. — С обратной стороны некоторых образцов применена пайка твердыми сплавами.
Чилдан взял два браслета, затем брошь, затем еще одну. Он подержал их какое-то время и отложил в сторону. В глазах продавца засветилась надежда. Проверив ярлычок на ожерелье, Чилдан сказал:
— Это цена…
— Розничная. Вы платите только пятьдесят процентов от нее. Если вы сделаете покупку, ну, скажем, долларов на сто, то мы даем вам скидку еще два процента.
Одну за другой Чилдан отложил в сторону еще несколько вещиц. С каждым следующим отобранным экземпляром продавец становился все более оживленным, он говорил все быстрее и быстрее и в конце концов стал повторяться и даже говорить какие-то глупые, бессмысленные вещи, все вполголоса и очень монотонно. “Он на самом деле думает, что ему удастся что-то продать”, — догадался Чилдан, но выражение его лица осталось бесстрастным. Он продолжал игру в отбор образцов.
— Это особенно удачный экземпляр, — пробормотал продавец, когда Чилдан выудил большую подвеску. — У вас хороший вкус.
Взгляд его быстро бегал по отложенным предметам. Он прикидывал в уме стоимость отобранных Чилданом изделий, окончательную стоимость покупки.
— Наша политика, — сказал Чилдан, — в отношении неопробованных товаров состоит в принятии их на комиссию.
Торговец в течение нескольких секунд не мог понять, о чем он говорит. Он молчал, стараясь постичь сказанное. Чилдан ободряюще улыбнулся.
— На комиссию, — наконец, как эхо, отозвался торговец.
— Вы предпочитаете не оставлять? — спросил Чилдан. Заикаясь, посетитель произнес:
— Вы имеете в виду, что я оставляю это здесь и вы производите оплату позже, когда…
— Вы получите две трети от вырученной суммы, когда вещи будут проданы. Таким образом вы заработаете гораздо больше. Вам, конечно, придется подождать, но… — Чилдан развел руками. — Дело ваше. Я могу предоставить один из своих застекленных прилавков. Если дело пойдет, тогда, возможно, через месяц-другой мы договоримся о следующей партии или непосредственной покупке.
Чилдан подумал, что этот человек провел в его магазине больше часа и выложил абсолютно весь свой товар. Для того чтобы снова упаковать его, потребуется еще не меньше часа. Воцарилась тишина.
— Те образцы, которые вы отложили в сторону, вы хотите оставить именно их? — спросил торговец тихо.
— Да. Можете оставить их у меня. — Чилдан прошел через весь магазин в подсобку. — Я выпишу квитанцию, так что вы будете знать, что именно вы оставили у меня. — Когда он вернулся с квитанцией, то добавил: — Вы понимаете, что, когда товары остаются на комиссионной основе, магазин не берет на себя ответственности в случае кражи или повреждения?
Он протянул торговцу на ознакомление небольшой бланк с отпечатанным на гектографе текстом. Магазину необязательно полностью рассчитываться за все предметы. При возвращении нераспроданных изделий, если чего-то будет недоставать, то можно сказать, что они украдены. Так решил про себя Чилдан. В магазине всегда случаются кражи, особенно таких небольших вещей, как ювелирные изделия.
Вряд ли он что-то потеряет на комиссии. Он не должен платить за ювелирные изделия этого человека. Ему не нужно делать какие-либо закупки инвентаря, необходимого для их продажи. Если какое-то из них будет продано, он получит прибыль, нет — он просто вернет их все или сколько останется в какой-нибудь туманный отдаленный срок.
Чилдан составил опись отобранных на комиссию вещей, подписал ее и копию передал торговцу.
— Вы можете позвонить мне, — сказал он, — через месяц и спросить, как идут дела.
Взяв те ювелирные изделия, которые ему понравились, он вышел в подсобку, оставив торговца собирать оставшиеся товары.
“Не думаю, что дело пойдет, — подумал он, — но определенно сказать трудно. Вот почему всегда не грех попробовать”.
Когда он вновь появился, то увидел, что торговец уже собрался уходить. Плетеная корзинка была у него в руке, прилавок пуст. Торговец подошел к нему, что-то протягивая.
— Да? — сказал Чилдан. Он собирался просмотреть корреспонденцию.
— Я хочу оставить вам визитную карточку. — Продавец положил на стол Чилдана какой-то странный на вид квадратик, отпечатанный красным. — “Ювелирные изделия ЭдФрэнк”. Здесь есть наш адрес и номер телефона на случай, если вам захочется связаться с нами.
Чилдан кивнул, улыбнулся и принялся за почту. Когда он снова поднял голову, в магазине было пусто. Торговец ушел.
Бросив монету в пять центов в автомат, Чилдан получил стакан горячего растворимого кофе и стал медленно пить его, размышляя.
Интересно, как пойдут эти изделия. Не очень-то похоже, что хорошо. Чилдан никогда не видел ничего подобного. Он осмотрел одну из брошей. Очень оригинальная вещица. Работа явно не любительская. “Я поменяю ярлыки, поставлю более высокие цены и сделаю упор на ручную работу, на уникальность и оригинальность исполнения. Миниатюрная скульптура. Произведение искусства на вашем платье или запястье”.
Была еще одна мысль, созревшая в мозгу Роберта Чилдана. С этими изделиями не будет проблем определения подлинности, а ведь она может когда-нибудь стать причиной краха индустрии американских исторических ценностей. Не сегодня, так завтра, но когда — никто не знает.
“Лучше всего не ставить весь капитал на одну лошадь. Тот визит еврейского мошенника, возможно, предвестник грядущего краха рынка. Если я тихонько запасусь современными изделиями, не имеющими исторической ценности — реальной или воображаемой, то я, возможно, обойду конкурентов, и мне это обойдется совсем даром”.
Откинувшись в кресле так, что оно уперлось в стену, он потягивал кофе и размышлял.
Ситуация меняется. Нужно быть готовым измениться вместе с ней либо каким-то другим образом выйти сухим из воды, приспособиться.
“Закон выживания, — думал он. — Ищи, куда ветер дует. Учись жить на потребу дня, изучай запросы, всегда делай нужное в нужное время”.
Неожиданно его осенило, он даже выпрямился в кресле. Одним махом двух зайцев. Да… Он вскочил в возбуждении.
“Лучшие побрякушки заверну поизящнее, естественно, сняв ярлыки. Брошь, подвеску или браслет. Все равно, что-нибудь поприличнее. Закрою магазин в два часа, как обычно, и прогуляюсь к дому, где живут Касоура. Мистер Касоура, Пол, конечно, будет на работе, но миссис Касоура, Бетти, скорее всего, окажется дома. Сделаю ей подарок — современное оригинальное произведение американского художественного творчества. Побольше похвал — чтобы набить цену. Вот так и возникает новая мода. Разве это не прелестная вещица? В магазине у меня целая подборка таких. Потом нечаянно уронить вещицу и дальше по обстоятельствам. Вот, пожалуйста, это для вас, Бетти”.
Он затрепетал. “Днем, только она и я в квартире! Муж на работе. Великолепный предлог!”
Взяв небольшую коробочку, прихватив оберточную бумагу и цветные ленточки, Роберт Чилдан принялся готовить подарок для миссис Касоура. Смуглая очаровательная женщина, такая изящная в своем шелковом восточном одеянии, на высоких каблуках. Или в голубой хлопчатобумажной блузке, вроде тех, которые носят кули, — очень тонкая и удобная, такая свободная, не скрывающая ничего под собой.
А может, все это слишком? Пол будет раздражен, разнюхает и устроит скандал. Может, лучше притормозить: вручить подарок ему в его конторе, изложить ту же историю. Потом он пусть передаст подарок ей — подозрение может и не возникнуть. “Вот тогда-то, — подумал Чилдан, — я и позвоню ей по телефону через день–два. Надо же выяснить ее отношение к подарку!”
Когда Фрэнк Фринк увидел компаньона, идущего по тротуару, он сразу понял, что радоваться нечему.
— Что стряслось? — спросил он. Он забрал у Эда корзину и закинул ее в кузов пикапа. — Где ты торчал добрых полтора часа? Господи, ему что, нужно было так много времени, чтобы сказать “нет”?
— Он не сказал “нет”, — проговорил Эд. Он был совершенно измочален, когда забрался в кабину.
— И что же, в таком случае, он сказал?
Фринк открыл корзину и увидел, что многого в ней уже нет, причем лучшего.
— Эй, он забрал порядочно. В чем же тогда дело?
— Он взял на комиссию.
— И ты ему разрешил? — Он не мог этому поверить. — Мы же договорились…
— Сам не знаю, как это получилось.
— О боже, — простонал Фринк.
— Извини меня. Он так смотрел, будто собирался купить их. Он набрал много вещей. Я и подумал, что он покупает…
Они долго сидели в кабине пикапа, не разговаривая.

ГЛАВА 10

Две последние недели были ужасными для Бейниса. Ежедневно в полдень он звонил из своего номера в торговое представительство и справлялся, не появился ли пожилой джентльмен. Ответом было неизменное “нет”. Голос Тагом и с каждым днем становился все суше и официальнее. Готовясь уже к шестнадцатому звонку, Бейнис подумал, что рано или поздно ему скажут, что Тагоми отсутствует. Он перестанет откликаться на звонки, и на этом все кончится.
Что же произошло? Где Ятабе?
У него было только одно объяснение. Смерть Мартина Бормана стала причиной оцепенения Токио. Ятабе, несомненно, был на пути в Сан-Франциско, всего в одном или двух днях плавания, когда пришли новые инструкции: вернуться на Родные острова для дальнейших консультаций.
“Не везет, — подумал Бейнис, — возможно, даже фатально”. Но он должен оставаться здесь, в Сан-Франциско, и продолжать подготавливать встречу, ради которой он совершил сорокапятиминутный ракетный перелет из Германии, а теперь уже больше двух недель сидит в отеле. “Мы живем в удивительное время. Можно отправиться в любое место, куда пожелаешь, даже на другую планету, и ради чего? Сидеть, день за днем теряя надежду, морально разлагаясь, предаваясь бесконечной скуке и чувствуя внутреннюю опустошенность, а тем временем другие заняты по горло. Они не сидят сложа руки, безнадежно надеясь на что-то”.
Бейнис развернул дневной выпуск “Ниппон Таймс” и прочитал заголовок:
ДОКТОР ГЕББЕЛЬС НАЗНАЧЕН РЕЙХСКАНЦЛЕРОМ.
“Неожиданное решение руководства партии. Речь по радио звучала весьма внушительно. Толпы в Берлине кричат “Ура!” Ожидается официальное заявление. Геринг, возможно, будет назначен шефом полиции вместо Гейдриха”.
Он еще раз прочитал статью, потом отложил газету, поднял трубку и назвал номер торгового представительства.
— Это Бейнис. Попросите мистера Тагоми.
— Одну минуточку, сэр. Очень долгая минуточка.
— Тагоми слушает.
Бейнис глубоко вздохнул и произнес:
— Прошу прощения, но ситуация в равной степени угнетает нас обоих, сэр…
— Да, мистер Бейнис.
— Я очень признателен вам, сэр, за ваше участие. Когда-нибудь, уверен, вы поймете причины, побудившие меня отложить наши переговоры, пока не прибудет господин…
— Весьма сожалею, но он еще не прибыл.
Бейнис закрыл глаза.
— Я думал, может быть, со вчерашнего дня…
— Боюсь, что нет, сэр. — Раздался щелчок. Тагоми положил трубку на рычаг.
“Я должен что-то предпринять. Больше ждать невозможно”.
Он получил совершенно четкие указания от своего начальства: ни при каких обстоятельствах не выходить на связь с абвером. Он должен просто ждать, пока ему не удастся связаться с японцами, с их военным представителем. Он должен провести с ним переговоры, а затем вернуться в Берлин. Но никто не мог предугадать, что именно в этот момент умрет Борман. Следовательно…
План придется изменить. Указания заменить рекомендациями, выработанными им самим, поскольку в данном случае спросить их было не у кого.
В ТША работал по меньшей мере десяток агентов абвера, и некоторые из них — а возможно, все — были известны местной организации СД и ее полномочному региональному руководителю Бруно Краузу фон Мееру. Несколько лет назад он мимоходом встретил Бруно на партийном собрании. У этого человека уже тогда была дурная репутация в партийных кругах, ибо именно он в 1943 году раскрыл британо-чешский заговор, имевший целью покушение на жизнь Рейхарда Гейдриха, и, следовательно, можно было сказать, что он спас Палача от смерти.
В общем, Бруно Крауз фон Меер уже в то время был растущим деятелем аппарата СД, а не просто полицейским бюрократом. Больше того, он был довольно опасным человеком.
Имелась даже некоторая вероятность того, что, несмотря на все меры предосторожности, принятые как со стороны абвера в Германии, так и со стороны токкоки в Японии, СД узнала о намечающейся встрече в Сан-Франциско в офисе главного торгового представительства. Однако здесь была все-таки территория, контролируемая японцами. СД не имела реальной возможности воспрепятствовать встрече. Во всяком случае законно. Было ясно, что подданный Германии — в данном случае Бейнис — будет арестован, как только ступит на территорию Рейха, но им трудно было предпринять что-либо против японского подданного и против самой встречи.
По крайней мере, он надеялся, что это так.
Была ли вероятность, хотя бы малейшая, того, что СД удалось задержать пожилого японца где-то в пути? Путь из Токио в Сан-Франциско долог, особенно для столь престарелого и больного человека, который не может позволить себе воздушный перелет.
Что нужно сейчас сделать — Бейнис был в этом уверен, — так это выяснить у тех, кто стоит выше, находится ли Ятабе до сих пор в пути. Им это известно. Если бы СД перехватила его или отозвало бы правительство в Токио, они бы об этом узнали.
Однако ему пришло в голову, что если СД удалось добраться до пожилого джентльмена, то они обязательно доберутся и до него.
И все же, несмотря ни на что, положение еще не было безнадежным. Кое-что пришло в голову Бейнису, пока он день за днем сидел один в номере отеля “Абхирати”.
Чем возвращаться в Берлин с пустыми руками, не лучше ли передать имеющиеся у него сведения Тагоми? По крайней мере, в этом случае оставался шанс, пусть и весьма незначительный, sto в конце концов нужные люди будут проинформированы. Но Тагоми мог бы только выслушать и ничего не сделать, и в этом был недостаток подобной идеи. В самом же благоприятном случае он мог все хорошо запомнить и как можно быстрее совершить поездку на Родные острова. И встретиться с тем же Ятабе — человеком того уровня, где делают политику. Он может и слушать и говорить.
Все же это было лучше, чем ничего.
Времени оставалось все меньше. Начать все сначала, осторожно, кропотливо, в течение нескольких месяцев снова налаживать тайную связь между этой группировкой в Японии и…
Это, конечно, очень удивит Тагоми. Неожиданно получить такую информацию, осознать, как далека она от дел, связанных с производством пластмасс.
Тут даже возможен нервный срыв.
“А вдруг он выболтает информацию кому-нибудь из своего окружения или просто замкнется в себе, притворится, даже перед самим собой, что ничего не слышал, просто откажется верить мне, встанет, поклонится и, извинившись, выйдет из комнаты, как только я закончу?”
Неблагоразумно. Наверняка он именно так и воспримет откровение Бейниса. Он не из тех, кому положено знать подобные вещи.
“Так легко уйти, — подумал Бейнис, — это самый простой, доступный для всех выход. Хотел бы я, чтобы у меня был такой способ уклониться от бремени ответственности. Но все-таки такой выход невозможен даже для Тагоми. Мы не так уж и отличаемся друг от друга. Он может закрыть уши от того, что будет исходить от меня, но позже, когда до него дойдет глубинный смысл сказанного… Или до кого-нибудь другого, с кем я в конце концов переговорю…”
Бейнис покинул свой номер, вошел в лифт и спустился в вестибюль. На улице он велел швейцару вызвать для него педикэб и вскоре уже ехал по Маркет-стрит, глядя, как энергично накручивает педали китаец.
— Здесь, — сказал он водителю, увидев вывеску, которую искал.
Педикэб остановился у пожарного гидранта. Бейнис расплатился с водителем и отпустил его. Казалось, никто за ним не следил. Он немного прошел по тротуару, а через мгновение с несколькими покупателями вошел в магазин “Фуга”, самый большой супермаркет, расположенный в центре города.
Повсюду толпились люди. Бесконечные ряды прилавков. Продавщицы, в основном белые, с небольшим вкраплением японцев в качестве заведующих секциями, ужасный шум.
После некоторого замешательства Бейнис нашел отдел мужской одежды. Он остановился перед стеллажом с брюками и начал осматривать их. Вскоре к нему подошел продавец, молодой белый, и поприветствовал его.
— Я пришел, — сказал Бейнис, — за темно-коричневыми шерстяными широкими брюками, которые присмотрел еще вчера. — Встретившись взглядом с продавцом, он добавил: — Вы не тот человек, с которым я говорил. Тот был повыше, с рыжими усами, довольно худой. На его пиджаке было имя “Ларри”.
Продавец ответил, что тот недавно ушел на обед, но скоро вернется.
— Я зайду в примерочную и примерю эту пару, — сказал Бейнис, беря брюки со стеллажа.
— Пожалуйста, сэр.
Продавец указал на свободную кабину, затем отошел, чтобы обслужить кого-то еще.
Бейнис вошел в примерочную и закрыл за собой дверь. Сев на один из двух стульев, он принялся ждать.
Через несколько минут раздался стук. Дверь примерочной отворилась, и вошел невысокий японец средних лет.
— Вы иностранец, сэр? — спросил он. — Я должен проверить вашу платежеспособность. Позвольте взглянуть на ваше удостоверение.
Он закрыл за собой дверь. Бейнис достал бумажник. Японец сел и начал проверять его содержимое. Наткнувшись на фотографию девушки, он сказал:
— Очень хорошенькая.
— Моя дочь, Марта.
— Мою дочь тоже зовут Мартой, — сказал японец. — Теперь она в Чикаго, учится игре на фортепиано.
— Моя вот-вот выйдет замуж, — ответил Бейнис. Японец вернул ему бумажник и замер, выжидая.
— Я здесь уже две недели, — заговорил Бейнис. — Но Ятабе до сих пор не появился. Я хочу узнать, находится ли он до сих пор в пути? И если нет, то что я должен делать?
— Приходите завтра, во второй половине дня, — ответил японец.
Он встал. Бейнис тоже поднялся.
— До свидания.
— До свидания, — ответил Бейнис. Он вышел из примерочной, положил брюки на стеллаж и вышел из магазина.
Идя по тротуару вместе с другими пешеходами, он думал, что на все ушло не так уж много времени. Сможет ли он получить необходимую информацию? Ведь нужно связаться с Берлином, передать его запрос, произвести шифровку и дешифровку — каждый из этих шагов отнимал время.
“Жаль, что я раньше не встретился с этим агентом. Я бы избавился от многих страхов и мук. Очевидно, это не связано с особым риском, все как будто прошло очень гладко. По сути, на все ушло пять-шесть минут”.
Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.
Вскоре он уже рассматривал витрину с фотографиями, сделанными в низкопробных притонах, — грязные, обгаженные мухами снимки голых женщин, чьи груди висели, как наполовину спущенные воздушные шары. Зрелище позабавило его, и он задержался у витрины. Мимо шли по своим делам прохожие, не обращая на него никакого внимания.
Наконец-то он хоть что-то сделал. Какое облегчение!
Юлиана читала, удобно опершись о дверцу автомобиля. Рядом, выставив локоть из окна и другой рукой слегка касаясь баранки, Джо вел машину. К его нижней губе прилипла сигарета. Он был хорошим водителем, и они уже порядочно отъехали от Каньон-сити.
Из приемника неслась слащавая народная музыка, вроде той, которую играют ансамбли аккордеонистов в пивных на открытом воздухе: бесконечные польки и шотландки — она никогда не умела отличить одно от другого.
— Дешевка, — отметил Джо, когда музыка закончилась. — Послушай, я неплохо разбираюсь в музыке, могу сказать, кто был великим дирижером. Ты, наверное, не знаешь его — Артуро Тосканини.
— Не знаю, — машинально ответила она, не отрываясь от книги.
— Он был итальянцем. Но после войны ему не разрешили дирижировать из-за его политических симпатий. Теперь-то он уже умер. А этот фон Кароян — бессменный дирижер Нью-Йоркской филармонии — мне не нравится. Нас заставляли ходить на его концерты, наш рабочий поселок. А вот что я люблю, как всякий “макаронник”, — догадайся! — Он посмотрел на нее. — Интересная книга?
— Захватывает.
— Мне нравятся Верди и Пуччини. Все, что было у нас в Нью-Йорке, — это тяжеловесная, напыщенная музыка Вагнера и Орфа, и мы должны были каждую неделю ходить на эти пошлые драматические представления, устраиваемые нацистами в Медисон-сквер-гарден, — с флагами, трубами, барабанами, пылающими факелами. История готских племен или другая воспитательная чушь, где, вместо того чтобы говорить, монотонно завывали. Ты бывала в Нью-Йорке до войны?
— Да, — отозвалась она, продолжая читать.
— Правда, что тогда были шикарные театры? Я слышал, что были. А теперь и с кино то же самое: вся кинопромышленность сосредоточилась в одном берлинском квартале. За те тринадцать лет, которые я провел в Нью-Йорке, не было ни одной оперетты или пьесы, только эти…
— Не мешай мне читать, — сказала Юлиана.
— То же самое и с книжными издательствами, — продолжал Джо невозмутимо. — Сейчас они все монополизированы, а центр в Мюнхене. В Нью-Йорке только печатные станки. Так, во всяком случае, говорят.
Заткнув уши пальцами, Юлиана сосредоточилась на лежавшей у нее на коленях книге, стараясь отключиться от его голоса.
Сейчас она читала ту главу “Саранчи”, где описывалось телевидение, и это очаровало ее, особенно те строки, где говорилось о небольших дешевых аппаратах для отсталых народов Африки и Азии.
“Только предприимчивость янки и система массового производства — Детройт, Чикаго, Кливленд, какие волшебные названия! — могли совершить это чудо, сотворить этот нескончаемый поток дешевых однодолларовых (в китайских долларах) телевизионных аппаратов, идущих в деревни, в любую глухомань Востока. И когда какой-нибудь голодный юноша с беспокойным умом хватался за этот единственный шанс, который предоставили ему щедрые американцы, и настраивал крохотный приемник с аккумулятором, размером не больше куска туалетного мыла, что же он смотрел по нему? Сгрудившись перед экраном, молодежь деревни — а часто и люди постарше — учились читать. Затем — всему остальному. Как выкопать более глубокий колодец, лучше вспахать землю. Как очистить питьевую воду, как лечить больных. А над их головами пролетал американский искусственный спутник, распространяя телесигналы, разнося их повсюду, всем жаждущим знания массам Востока…”
— Ты читаешь все подряд? — спросил Джо. — Или пропускаешь какие-то куски?
— Как это замечательно! Он пишет, что мы даем пищу и образование всем азиатам, миллионам людей, — сказала она.
— Благотворительность в мировом масштабе.
— Да. Новый курс, провозглашенный Тагуэллом, по подъему уровня жизни масс. Только послушай. — Она прочла вслух: — “Чем всегда был Китай? Томящейся, испытывающей нужду во всем страной, глядящей на Запад. Его великий президент-демократ Чан Кайши, с которым китайский народ шел в военные годы, теперь, в дни мира, провозгласил десятилетие восстановления. Но в Китае нечего восстанавливать, так как в этой обширной стране раньше ничего не строилось и она оставалась погруженной в свой древний сон. Это был гигант, которому нужно было наконец обрести ясное сознание, пробудиться в современном мире с его реактивными самолетами и атомной энергией, его автострадами, заводами и лекарствами. И где же должен был раздаться тот удар грома, что разбудил бы гиганта? Чан Кайши знал это еще во время войны с Японией. Он мог раздаться только в Соединенных Штатах. В начале пятидесятых американские техники и инженеры, учителя, врачи, агрономы роем устремились в каждую китайскую провинцию, каждую деревню, подобно какому-то новому виду ожившего…”
— Ты знаешь, что он сделал, а? — прервал ее чтение Джо. — Он взял у нацизма все лучшее: социалистские проекты, организацию Тодта, экономический прогресс, достигнутый при Шпеере, и все это назвал Новым курсом. И выкинул все то, что уродливо, — деятельность СС, уничтожение низших рас, изоляцию других. Но это же утопия! Ты думаешь, если бы союзники победили, то Новый курс оживил бы экономику и совершил бы все эти социальные сдвиги, поднял бы благосостояние? Ничего подобного! Он выдумал некую форму государственного синдиката, корпоративного государства, вроде того, к которому мы пришли при дуче. Он утверждает: вы будете иметь только хорошее и ничего из…
— Дай почитать, — огрызнулась Юлиана.
“И чтобы удовлетворить неисчислимые потребности миллионов китайцев, заводы Детройта и Чикаго работали без остановки. Этот гигантский зев никогда не наполнится, этот народ и за сто лет не обеспечить нужным количеством грузовиков и кирпичей, стальных болванок и одежды, пишущих машинок и капель от насморка. Американский рабочий имел в 1960 году самый высокий в мире жизненный уровень благодаря тому, что Штаты делали значительные уступки при заключении торговых сделок со странами Востока. США вывели войска из Японии, а последняя освободила Китай, и неоспоримым фактом было то, что Кантон, Токио и Шанхай покупали не британские товары, а американские. И в каждой новой сделке рабочий в Балтиморе, Лос-Анджелесе и Атланте видел увеличение своего личного благосостояния. Тем, кто делал долгосрочную политику, людям в Белом доме, обладающим широким кругозором, казалось, что они почти достигли цели. Исследовательские корабли должны были вот-вот устремиться в космические бездны, покидая мир, который наконец-то избавился от своих вековых недугов: голода, болезней, войн, невежества. Эквивалентные меры социального и экономического развития, предпринятые Британской империей, принесли подобное же облегчение участи широких масс в Индии. Бирме, Африке, на Ближнем Востоке. Продукция заводов Рура и Манчестера, сталь Саара, нефть Баку — все слилось, все взаимодействовало в сложной, но действенной системе. Народы Европы наслаждались тем, что казалось…”
— Я полагаю, что именно они должны править миром, — сказала Юлиана. Она оторвалась от книги. — Они во всем были лучше других. Британцы.
Джо ничего на это не ответил, несмотря на то что она выжидающе смотрела на него.
Она вновь взялась за книгу.
“…осуществлением мечты Наполеона: разумным выравниванием культурных уровней различных народов, чтобы больше не было причин для раздоров и пререканий по каждому пустяку, как это происходило со времен падения Рима. А также мечты Карла Великого: объединенный христианский мир, который бы жил не только во внутреннем согласии, но и в ладах со всеми остальными. И все же до сих пор остается одна ноющая рана — Сингапур.
В малайском государстве живет немало китайцев, в основном предпринимателей, и эта процветающая буржуазия расценивает американский способ ведения дел в Китае как справедливое обращение с теми, кого британцы называют “туземцами”. Под британским господством для темнокожих рас недоступны даже провинциальные клубы, отели, приличные рестораны. Как и прежде, они видят, что для них в трамваях отведены специальные места, и что хуже всего — они ограничены в выборе места жительства в любом из городов. Эти “туземцы” из газет и по слухам знают, что в США проблемы цветных решены еще в сороковых годах. Что белые и негры живут, работают и едят вместе даже на глухом юге. Вторая мировая война покончила с дискриминацией…”
— А потом начались беспорядки? — спросила она у Джо. Он кивнул, продолжая следить за дорогой. — Ну расскажи же, что было дальше. — Она закрыла книгу. — Я все равно не успею дочитать ее до конца, мы скоро будем в Денвере. Наверное, Америка и Англия затеют между собой войну, и в результате одна из них будет повелевать всем миром.
— Кое в чем эта книга не так уж и плоха, — отозвался Джо. — Он все продумал до мельчайших подробностей. США получили Тихий океан, создав нечто вроде пашей сферы Сопроцветания Юго-Восточной Азии. Россию они с Англией поделили на сферы влияния. Так продолжалось десять лет. А затем, естественно, между ними возникли трения.
— Почему же естественно?
— Такова человеческая натура, — сказал Джо, — и природа государства. Подозрительность, страх, жадность. Англичане думают, что США подрывают господство Британии в Южной Азии, привлекая на свою сторону значительную часть китайского населения, у которого в результате усилий Чан Кайши проамериканское настроение. Англия начинает организовывать то, что они назвали “охраняемые районы опеки”. — Он ухмыльнулся. — Другими словами, концентрационные лагеря для тысяч китайцев, подозреваемых в измене. Их обвиняют в саботаже и пропаганде. Черчилль до того…
— Ты хочешь сказать, что он еще у власти? Разве его еще не убрали?
— Вот тут-то британская система и превзошла американскую, — сказал Джо. — Каждые восемь лет США дают пинка под зад своим руководителям, какими бы опытными они ни были. Но Черчилль-то все еще у власти. У США после Тагуэлла никогда не было руководителя, подобного ему. Одни ничтожества. И чем старше он, тем властолюбивее и жестче, этот Черчилль В 1960 году он уже напоминает какого-то древнего властителя Центральной Азии. Никто не смеет ему перечить. Он у власти более двадцати лет.
— О боже! — воскликнула она. Она открыла книгу с конца, чтобы найти подтверждение тому, что он говорил.
— С чем я согласен, — продолжал Джо, — так это с тем, что Черчилль во время войны был единственным порядочным лидером Англии. Если бы он потерял власть, дела Англии были бы гораздо хуже. Вот что я скажу: государство не может быть лучше своего руководителя. “Фюрерпринцип” — идея вождя, как говорили нацисты. Они правы. Даже этот американец должен был согласиться с ними. Конечно, у него США после войны осуществили колоссальную экономическую экспансию, прибрав к рукам бездонный рынок сбыта в Азии, доставшийся им от японцев. Но этого оказалось недостаточно: таким путем трудно обрести идею. Не имеют ее и британцы. В обеих странах правят богачи, плутократия. Если бы на самом деле победили они, все их думы сводились бы к тому, как увеличить доходы верхушки. Он ошибся, этот Абендсен: не было бы никаких социальных реформ, не было бы планов повышения жизненного уровня масс. Англосаксонская плутократия не допустила бы этого.
Теперь он говорил как настоящий фашист.
Очевидно, Джо по ее лицу понял, о чем она думает. Он повернулся к ней, снизил скорость и, поглядывая то на нее, то на шедшие впереди машины, горячо проговорил:
— Послушай, я не из интеллектуалов. Фашизму нет в них надобности. Что требуется, так это дело, а теория выводится из действия. Единственное, чего требует от нас наше корпоративное государство, это постижение социальных сил истории. Понимаешь? Я это точно знаю, Юлиана. — Тон его стал неистовым, даже умоляющим. — Это старые гнилые, руководимые золотом империи: британская, французская, американская, хотя последняя — только незаконнорожденный ублюдок, а не империя в полном смысле. Все они в равной степени опираются на деньги. Души у них не было, и, естественно, не было и будущего, роста не было. Да, нацисты — это банда головорезов, я с этим согласен. Ты же тоже так думаешь? Верно же?
Она через силу улыбнулась: итальянская экзальтация захватила его — он вел машину, извергая из себя потоки слов.
— Абендсену слишком важно, кто победит — США или Англия. Явная нелепость. Они недостойны победы. Они ничем ее не заслужили. Ты когда-нибудь читала что-нибудь из того, что писал дуче? Это откровение. Красивый мужчина. Красивые слова. Он объясняет подоплеку каждого явления. На самом деле сутью конфликта во время войны была борьба старого против нового. Деньги — вот почему нацисты ошибочно и некстати притянули сюда еврейский вопрос — против коллективного духа масс, который фашисты назвали “гемейншафт” — народность. Как и Советы. Коммуния. Однако коммунисты позаимствовали идеи панславянской империи Петра Великого, и их социальные реформы имели целью имперские амбиции.
“Он сейчас вылитый Муссолини”, — подумала Юлиана.
— Зверства нацистов — это трагедия.
Джо на минуту замолк, обгоняя еле тащившийся грузовик.
— При всякой перемене проигравшему приходится туго. Тут нет ничего нового. Вспомни прежние революции, например, французскую, вспомни тактику Кромвеля по отношению к Ирландии. В немецкой натуре слишком много темперамента, да и театральности с избытком. Одни шествия чего стоят. Но настоящего фашиста никогда не увидишь разглагольствующим. Он всегда действует, как и я. Верно?
Она рассмеялась.
— Ты болтаешь со скоростью мили в минуту.
— Я тебе объясняю фашистскую теорию действия, — вне себя вскричал он.
Она не смогла ответить: слишком уж забавно это было. Но человек, сидевший рядом, вовсе не считал это забавным. Раскрасневшись, он сердито смотрел на нее. Вены на его лбу вздулись, и его снова начало трясти. Он опять засунул пятерню во всклокоченную шевелюру и стал ею возить взад и вперед, ничего не говоря, но глядя ей в глаза.
— Не обижайся на меня, — сказала она.
На какой-то миг ей показалось, что он хочет ее ударить: он уже занес руку, но тут же потянулся к приемнику и включил его. Из динамика понеслась оркестровая музыка, трещали помехи. Она попыталась снова еще раз сосредоточиться на книге.
— Ты права, — сказал Джо после долгой паузы.
— Насчет чего?
— Насчет дважды битой империи. С клоуном вместо вождя. Неудивительно, что мы ничего от этой войны не получили.
Она похлопала его по руке.
— Юлиана, все это муть, — отозвался Джо. — Ничего нет истинного и определенного. Верно?
— Может быть, и так, — равнодушно произнесла она. Она продолжала читать.
— Победила Британия. — Джо указал на книгу. — Избавлю тебя от необходимости выискивать это место. США приходят в упадок, Британия все больше их теснит, продолжая экспансию, сохраняя инициативу. Так что можешь отложить книгу в сторону. Надеюсь, в Денвере нам будет весело.
Она закрыла книгу.
— Тебе нужно расслабиться. Я хочу, чтобы ты отдохнул.
“Если тебе не удастся это, — подумала она, — ты развалишься на миллион частей, как лопнувшая пружина. А что тогда будет со мной? Как я вернусь назад? А может, уже сейчас оставить тебя? Очень хочется тех развлечений, которые ты мне обещал. Но я не хочу быть обманутой. Слишком часто меня обманывали прежде другие люди”.
— Обязательно будет хорошо, — сказал Джо. — Послушай… — Он как-то странно, оценивающе взглянул на нее. — Ты слишком увлеклась этой книгой. Вот интересно — представь себе человека, написавшего бестселлер, ну, автора, вроде этого Абендсена. Пишут ли люди ему письма? Могу поспорить, что многие пишут и хвалят книгу, может быть, даже приезжают к нему.
Она поняла.
— Джо, это же всего лишних полторы сотни километров! — Глаза ее засияли. Он улыбнулся ей, снова счастливый, ни огорчений, ни волнений. — Пожалуй, можно было бы, — сказала она. — Ты так хорошо водишь машину — тебе бы ничего не стоило доехать туда, правда?
— Ну, я сомневаюсь, что такая знаменитость запросто пускает к себе посетителей. Их, наверное, пруд пруди.
— А почему бы не попытаться, Джо? — Она схватила его за плечо и возбужденно сдавила его. — Худшее, что он может сделать, — выгнать нас. Пожалуйста, Джо!
— Только когда сделаем покупки и прилично оденемся, — веско проговорил Джо, — все с иголочки. Это очень важно — произвести хорошее впечатление. И может быть, мы даже найдем новый автомобиль, уже там, в Шайенне. Держу пари, нам удастся.
— Да, — согласилась она. — И тебе нужно подстричься. И позволь мне подобрать тебе одежду, пожалуйста, Джо. Я, бывало, выбирала одежду для Фрэнка. Мужчина ведь никогда не может купить что-то приличное для себя.
— На одежду у тебя неплохой вкус, — заметил Джо. Он смотрел на расстилавшуюся перед ними дорогу. — И вообще… Лучше, если ты сама позвонишь ему, свяжешься с ним.
— Я сделаю себе прическу, — сказала она.
— Хорошо.
— И даже не побоюсь подняться к нему и нажать звонок. — Она говорила уверенно. — Я имею в виду, что живем-то мы только один раз. Зачем же нам трусить? Он такой же человек, как и мы все. Может быть, ему будет даже приятно узнать, что кто-то только для того и заехал в такую даль, чтобы сказать ему, как понравилась его книга. Мы сможем получить его автограф на первой странице книги — обычно его ставят именно там. Разве не так? Только было бы лучше купить новый экземпляр: этот так обтрепался и засалился. Тут автограф не будет смотреться.
— Все, что пожелаешь, — ответил Джо. — Детали я оставлю тебе. Я уверен, тебе это под силу. Хорошенькая девушка всегда добьется своего. Когда он увидит, какая ты сногсшибательная, то настежь распахнет дверь. Но послушай: давай без дураков!
— Что ты хочешь сказать?
— Скажешь, что мы женаты. Я не хочу, чтобы ты с ним… Ты понимаешь, о чем я говорю. Это было бы ужасно. Слишком большая награда за гостеприимство. Так что гляди в оба, Юлиана.
— Кстати, и поспоришь с ним, — добавила она, — насчет того, стала ли Италия причиной поражения, предав державы Оси, расскажешь ему то, что рассказывал мне.
Джо кивнул.
— Ну что ж, договорились. Мы обсудим все, что он написал.
Они быстро мчались на север.
Скрестив ноги, Тагоми сидел на полу своей гостиной и манипулировал с сорока девятью стебельками тысячелистника. Вопросы были безотлагательны, и он с лихорадочной быстротой проделал все необходимое, чтобы получить все шесть строчек.
О ужас! Гексаграмма пятьдесят один!
“Бог является под знаком грома и молнии.
Трубный глас — невольно прижмешь руки к ушам. Ха-ха! Хо-хо! Мощный взрыв, что бросает в дрожь и заставляет закрыть глаза от страха. Рев тигра, суета всполошившихся ящериц — и вот сам Бог является миру”.
Что же это значит? Он оглядел комнату.
Приближение — чего?
Он вскочил и в неподвижности ждал, тяжело дыша.
Ничего. Колотится сердце. Дыхание и все физиологические процессы, включая даже непроизвольные, управляемые подсознанием, близки к критическому уровню: адреналин, сильное сердцебиение, учащенный пульс, нарушение функций желез, комок в горле, застывший взор, слабость в желудке и так далее. Тошнота и угнетенное половое чувство.
Перед глазами ничего нет.
Чем может ответить его тело? Бегством? Все готово к нему. Но куда бежать? И зачем? На ум ничего не приходило. Значит, невозможно. Дилемма цивилизованного человека: тело готово встретить опасность, но угроза туманна, не осознаваема разумом.
Он вошел в ванную и начал намыливать подбородок, чтобы бриться. Зазвонил телефон.
— Удар, — сказал он громко. Он отложил бритву. — Будь готов. — Он быстро перешел из ванной в спальню. — Я готов. — Он поднял трубку. — Тагоми слушает. — Голос его сорвался, и ему пришлось прочистить горло.
Пауза, затем слабый, высохший, шуршащий, как старые опавшие листья, голос произнес:
— Сэр, это Шинджиро Ятабе. Я прибыл в Сан-Франциско.
— От имени главного торгового представительства приветствую вас, — сказал Тагоми. — Я очень рад. Вы в добром здравии и в добром духе?
— Да, мистер Тагоми. Когда я смогу увидеть вас?
— Очень скоро. Через полчаса. — Тагоми взглянул на настенные часы, с трудом разбирая время. — Третья сторона, мистер Бейнис. Я должен связаться с ним. Возможна задержка, но…
— Мы можем условиться: через два часа, — сказал Ятабе.
— Хорошо, — ответил Тагоми, поклонившись.
— В вашей конторе в “Ниппон Таймс Билдинг”.
Тагоми снова поклонился. Щелк. Ятабе опустил трубку.
“Бейнис будет доволен, — подумал Тагоми. — Он должен будет чувствовать то же, что кот, которому бросили кусок семги, отличный жирный хвост”.
Тагоми нажал рычаг, а затем спешно набрал номер отеля “Абхирати”.
— Тягостное ожидание закончилось, — сказал он, услышав сонный голос Бейниса.
Сон как рукой сняло.
— Он здесь?
— В моей конторе, — сказал Тагоми, — в десять часов двадцать минут. До свидания.
Он положил трубку и бросился в ванную заканчивать бритье. На завтрак не было времени, нужно велеть Рамсею что-нибудь сообразить, когда все будут в сборе. Все трое могут одновременно позволить себе удовольствие. Бреясь, он думал о том, что именно заказать на завтрак.
Бейнис в пижаме и с трубкой в руке стоял, нервно потирая лоб. “Какой стыд, — подумал он, — сломаться и выйти на связь с этим агентом. Подождать бы всего день. Но, возможно, ничего плохого и не произошло. Однако сегодня нужно опять пойти в магазин. Предположим, я не приду. Это может вызвать цепную реакцию, они подумают, что меня убили или что-то в этом роде. Попытаются меня отыскать. Но все это уже не столь важно, потому что он здесь. Наконец-то. Ожидание кончилось”.
Бейнис бросился в ванную и стал бриться.
Он решил, что Тагоми, без сомнения, узнает Ятабе, как только увидит.
“Теперь мы сможем отбросить это прикрытие: “Мистер Ятабе”. По сути, мы теперь можем отбросить все прикрытия и все условности”.
Побрившись, он тут же встал под душ.
“Наверное, СД уже поздно что-либо предпринимать, — думал он, — даже если они разнюхали, поэтому мне, вероятно, можно не беспокоиться. По крайней мере, будничные, мелкие заботы можно выкинуть из головы. Ничтожный страх за свою собственную шкуру. Что же касается всего остального — теперь придется беспокоиться всерьез”.

ГЛАВА 11

Для рейхсконсула в Сан-Франциско барона Гуго Рейсса день начался неожиданно и тревожно. Войдя в приемную, он обнаружил, что там его ждет посетитель, крупный мужчина средних лет с тяжелой челюстью, следами оспы на лице и недобрым хмурым выражением. Мужчина встал и вскинул руку, пробормотав:
— Хайль!
— Хайль! — ответил Рейсс. Внутренне он застонал, хотя на лице его отразилась формальная деловая улыбка. — Герр Крауз фон Меер? Я удивлен. Войдете?
Он отпер дверь своего кабинета, удивляясь тому, куда запропастился его вице-консул и кто пустил в приемную шефа СД. Однако этот человек был здесь, и теперь с этим уже ничего не поделаешь.
Войдя вслед за ним и сунув руки в карманы темного драпового пальто, Крауз фон Меер сказал:
— Послушайте, барон, мы нашли парня из абвера. Это Рудольф Вегенер. Он показался на одной старой явке абвера, которая у нас под колпаком. — Крауз фон Меер захихикал, осклабившись и показав при этом огромные золотые зубы. — Мы проследили его до самой гостиницы.
— Прекрасно, — сказал Рейсс.
Он заметил на столе почту. Значит, Пфердхуф где-то поблизости. Несомненно, он оставил кабинет запертым, чтобы помешать шефу СД совать нос в их дела.
— Это очень важно, — продолжал фон Меер. — Я немедленно известил Кальтенбрунера. Теперь вы в любую минуту можете получить известие из Берлина, если только эти “упратфрессеры”, пожиратели мусора, там, дома, все не перепутают. — Он уселся за консульский стол, вытащил из кармана пачку сложенных бумаг и, шевеля губами, старательно развернул одну из них. — Фамилия для прикрытия — Бейнис. Выдает себя за шведского промышленника или коммерсанта, или за кого-то еще, связанного с промышленностью. Сегодня утром в восемь десять он отозвался на телефонный звонок насчет официального свидания в десять двадцать в японской конторе Сейчас мы пытаемся проследить, откуда был сделан звонок. Возможно, через полчаса мне перезвонят сюда.
— Понимаю, — сказал Рейсс.
— Теперь мы сможем подцепить этого молодца, — продолжал Крауз фон Меер. — И если мы это сделаем, то, естественно, отошлем назад в Рейх на первой же ракете “Люфтганзы”. Однако японцы или Сакраменто могут запротестовать и попытаться помешать этому. Они адресуют протест вам, если решатся. Возможно, они даже окажут очень сильное давление и доставят в аэропорт целый грузовик агентов токкоки.
— Вы не можете сделать так, чтобы он не доехал?
— Слишком поздно. Он уже едет на это свидание. Нам, возможно, придется брать его прямо на месте, ворваться, схватить и бежать.
— Мне это не нравится, — сказал Рейсс. — А вдруг у него свидание с каким-то чрезвычайно высокопоставленным японцем? Как раз сейчас в Сан-Франциско, по-видимому, находится личный посланец императора. На днях до меня дошел слух…
— Это не имеет значения, — перебил его фон Меер. — Подданный Германии должен подчиняться законам Рейха.
“А мы хорошо знаем, что представляют из себя законы Рейха”, — подумал Рейсс.
— У меня наготове отделение коммандос, — продолжал Крауз фон Меер. — Пятеро отличных ребят. — Он снова хихикнул. — Выглядят как скрипачи. Чудные лица аскетов, такие грустные, как, может быть, у студентов-богословов. Когда они войдут, япошки сначала подумают, что это струнный квартет…
— Квинтет, — подсказал Рейсс.
— Да. Они появятся там, соответствующе одетые. — Он внимательно осмотрел консула. — Почти как вы.
“Спасибо”, — подумал Рейсс.
— На виду у всех, не стесняясь, прямо к этому Вегенеру. Они окружат его, как будто хотят поговорить. Мол, очень важное сообщение, — продолжал он бубнить, пока консул вскрывал почту. — Никакого насилия, просто: “Герр Вегенер, пройдемте с нами, пожалуйста. Вы же все понимаете”. И тиснут между спинными позвонками маленькую иголочку. Миг, и высшие нервные центры временно парализованы.
Рейсс кивнул.
— Вы слушаете?
— Да.
— И снова на улицу в автомобиль. Назад ко мне, в контору. Япошки, конечно, переполошатся, но будут вежливыми до последнего момента. — Крауз фон Меер неуклюже отодвинулся от стола, пытаясь показать, как будут раскланиваться японцы. — Это же так грубо — обманывать нас, герр фон Меер. Однако ничего не поделаешь, до свидания, герр Вегенер…
— Бейнис, — сказал Рейсс. — Разве не этой фамилией он пользуется на этих переговорах?
— Бейнис. Очень жаль, что вы покидаете нас. В другой раз мы, возможно, еще о многом с вами переговорим.
Зазвонил телефон, и Крауз фон Меер перестал кривляться.
— Это, наверное, меня.
Он потянулся к трубке, но Рейсс его опередил.
— Это Рейсс.
— Консул, говорит Ausland Fernsprechamt18 в Новой Шотландии, — проговорил незнакомый голос. — Трансатлантический вызов из Берлина, срочно.
— Хорошо, — отозвался Рейсс.
— Подождите минутку, консул. — Послышались слабые разряды, треск, потом другой голос, женский:
— Канцелярия.
— Это Ausland Fernsprechamt в Новой Шотландии. Вызывается рейхсконсул Гуго Рейсс. Консул на проводе.
— Поддерживайте связь.
Последовала долгая пауза, во время которой Рейсс одной рукой продолжал перебирать почту. Крауз фон Меер равнодушно наблюдал за ним.
— Герр консул, извините, что отнимаю у вас время, — раздался мужской голос.
Кровь застыла в жилах Рейсса. Хорошо поставленный, гладкий, переливающийся голос, знакомый Рейссу много лет. Доктор Геббельс.
— Это доктор Геббельс.
— Да, канцлер.
Следивший за ним Крауз фон Меер улыбнулся. Челюсть его больше не отвисала.
— Только что меня попросил позвонить вам генерал Гейдрих. В Сан-Франциско сейчас находится какой-то агент абвера, его зовут Рудольф Вегенер. Вы должны всецело содействовать СД во всем, что она предпримет по отношению к нему. На подробности в данный момент нет времени. Просто полностью предоставьте свою контору в их распоряжение. Заранее премного вам благодарен.
— Понимаю, герр канцлер, — сказал Рейсс.
— До свидания, консул.
Крауз фон Меер пристально посмотрел на Рейсса, как только тот положил трубку.
— Я был прав? Рейсс пожал плечами.
— О чем тут спорить?
— Подпишите ордер на принудительное возвращение этого Вегенера в Германию.
Вынув ручку, Рейсс подписал ордер, поставил на нем печать и протянул его шефу СД.
— Благодарю, — сказал фон Меер. — Теперь, как только японские власти позвонят вам и станут жаловаться…
— Если только станут.
Крауз фон Меер внимательно взглянул на него.
— Станут. Они будут здесь — не пройдет и пятнадцати минут после того, как мы выскребем этого Вегенера.
Он перестал паясничать, лицо его сделалось серьезным.
— Ни о каком струнном квинтете речи не шло, — предупредил Рейсс.
Фон Меер не обратил на это внимания.
— Мы вот-вот будем брать его, так что будьте готовы. Можете сказать япошкам, что он гомосексуалист, фальшивомонетчик или что угодно в этом духе. Требуется вернуть его домой для предания суду как крупного уголовника. Не говорите им, что он политический. Вы же знаете, что они не принимают девяноста пяти процентов кодекса национал-социализма.
— Это я знаю, — сказал Рейсс. — И что делать, я тоже знаю. — Он чувствовал растущее раздражение и возмущение оттого, что его снова провели.
“Действуют через мою голову, — думал он. — Как обычно, Меер связался с Канцелярией, ублюдок”.
Руки его тряслись. Не от звонка ли Геббельса? Ужас перед его всемогуществом? Или это чувство обиды от ущемленности его прав?
“Чертова полиция, — размышлял он. — Они все сильнее и сильнее. Уже заставили работать на себя Геббельса. Они заправляют там, в Рейхе. А что я могу сделать? И кто тут может что-нибудь сделать? Лучше будет помогать им. Не такое нынче время, чтобы перечить этому типу. Вероятно, там, в Берлине, он может добиться чего угодно, даже увольнения любого неугодного ему человека”.
— Я сознаю, — сказал он вслух, — что вы отнюдь не преувеличиваете значение этого дела, герр полицайфюрер. Полагаю даже, что безопасность Германии зависит от того, насколько оперативно вы разоблачите этого шпиона и предателя.
Ему самому вдруг стало страшно оттого, что он выбрал такие слова. Однако Крауз фон Меер, казалось, был польщен.
— Благодарю вас, консул.
— Возможно, вы спасли нас всех.
— Ну, мы его еще не взяли. — Фон Меер нахмурился. — Давайте подождем. Думаю, что скоро позвонят.
— Японцев я беру на себя, — сказал Рейсс. — Вы же знаете, у меня богатый опыт. Их жалобы…
— Не сбивайте меня, — перебил Крауз фон Меер. — Мне нужно подумать.
Очевидно, его тоже обеспокоил звонок из Канцелярии. Теперь он понял, что положение серьезно.
“А ведь, возможно, этот молодчик уйдет, и это будет нам стоить работы, — подумал консул Гуго Рейсс. — Моей работы, его работы — оба мы можем в любой момент очутиться на улице. Вряд ли у него более устойчивое положение, чем у меня. В самом деле, может быть, стоит вас слегка цапнуть за нос, чтобы поубавить спеси, герр полицайфюрер? Что-нибудь этакое провернуть, чего никогда нельзя будет вменить мне в вину. Например, когда сюда придут жаловаться японцы, можно вскользь намекнуть на номер рейса “Люфтганзы”, которым уволокут отсюда этого парня, или, все отрицая, постепенно раздразнить их, ну хотя бы тем, что, самодовольно улыбаясь, дать понять, что Рейху на них наплевать, что маленьких желтеньких человечков не принимают всерьез. Их так легко уколоть. А если они достаточно разогреются, они могут довести свои жалобы непосредственно до Геббельса. Есть разные возможности СД, в сущности, не может выдворить этого парня из ТША без моего активного сотрудничества. Нужно только точно знать, куда нанести удар! Ненавижу тех, кто лезет через мою голову. Это ставит меня в чертовски неудобное положение. Я начинаю нервничать до бессонницы, а если я не смогу спать, то не смогу и делать свое дело. Мне было бы намного спокойнее, если бы этого неотесанного баварца вернули домой, к составлению отчетов в каком-нибудь вшивом отделении полиции”.
Зазвонил телефон. На этот раз Крауз фон Меер был первым у аппарата, и Рейсс не смог ему помешать.
— Алло, — проговорил фон Меер в трубку. Он принялся слушать.
“Уже?” — мелькнуло в голове Рейсса. Но шеф СД протянул трубку ему.
— Это вас.
Втайне облегченно вздохнув, Рейсс взял трубку.
— Это какой-то школьный учитель, — пояснил Крауз фон Меер, — допытывается, можете ли вы достать ему несколько австрийских театральных афиш для его класса.
Около одиннадцати утра Роберт Чилдан закрыл магазин и пешком направился в контору Пола Касоура. К счастью, Пол не был занят. Он вежливо поприветствовал Чилдана и предложил ему чаю.
— Я вас не задержу, — сказал Чилдан после того, как они оба принялись потягивать чай.
Небольшой кабинет Пола был обставлен просто и современно. На стене превосходная литография: тигр работы Моккаи, шедевр конца тринадцатого столетия.
— Всегда счастлив видеть вас, Роберт, — сказал Пол, как показалось Чилдану, с некоторым оттенком равнодушия.
Возможно, это просто его фантазия. Чилдан осторожно взглянул поверх чашки. Собеседник казался добродушным и дружелюбным. И все же Чилдан ощутил некоторую перемену.
— Ваша супруга, вероятно, разочарована моим безвкусным подарком. Это печалит меня. Однако когда имеешь дело с чем-то новым и незнакомым, как я уже говорил, передавая вам этот подарок, трудно делать правильные выводы — во всяком случае, человеку, привыкшему думать только о делах. Думаю, что вы и Бетти имеете больше оснований судить об этом, чем я.
— Она не была разочарована, Роберт, — сказал Пол. — Я не передавал ей той вещицы. — Опустив руку в ящик стола, он извлек маленькую белую коробочку. — Она не покидала стен этого кабинета.
“Догадался, — подумал Чилдан. — Ну и ловкач. Он даже не сказал ей. Вот так история. Теперь остается надеяться, что он не выйдет из себя и не обвинит меня в попытке соблазнить его жену. А ведь он может стереть меня в порошок”.
Сохраняя невозмутимое выражение лица, он продолжал потягивать чай.
— О, — мягко протянул он. — Вот как.
Пол открыл коробочку, вынул брошь и начал ее осматривать — повертел на свету из стороны в сторону.
— Я нашел в себе смелость показать это людям, — сказал Пол, — которые разделяют мое отношение к американским историческим вещицам и реликвиям, имеющим общехудожественное эстетическое достоинство. — Он взглянул на Чилдана. — Конечно, прежде никто из них ничего подобного не видел. Как вы объяснили мне, до настоящего времени такие изделия не производились. Думаю также, вы знаете, что являетесь единственным обладателем подобной коллекции.
— Да, знаю, — отозвался Чилдан.
— Хотите услышать, как они отреагировали?
Чилдан поклонился.
— Они смеялись, — сказал Пол.
Чилдан молчал.
— И я смеялся, — продолжал Пол, — без вас, на другой день после того, как вы пришли и показали мне эту вещь. Этот бесформенный кусочек металла ничего не символизирует, не олицетворяет никакой идеи. Он не имеет смысла. Естественно, чтобы не расстроить вас, я скрыл свою реакцию. Вы, несомненно, помните, что я был более или менее равнодушен во внешних своих проявлениях.
Чилдан кивнул.
— Но тем не менее, — говорил Пол, — я уже несколько дней внимательно ее осматриваю и без всяких разумных причин ощущаю определенную эмоциональную нежность. “Почему же?” — спрашиваю я себя. Ведь я не переносил на эту вещь, как в германских психологических опытах, свое собственное естество. Я до сих пор не вижу в ней ни форм, ни души. Но она каким-то образом сопричастна Дао. Понимаете? — Он кивнул Чилдану. — Она уравновешена. Внутренние силы этого предмета сбалансированы. Равнодействующая придает ей покой. Поэтому можно сказать, что эта вещь пребывает в мире со вселенной. Она была вовлечена в нее, ей удалось войти в состояние гомеостазиса, независимого состояния, поддерживаемого только внутренними, без внешнего вмешательства, силами.
Чилдан кивнул, изучая брошь, но Пол, не обращая на него внимания, продолжал:
— У нее нет ваби, — сказал он, — и не могло быть, но… — Он тронул пальцами головку броши. — Роберт, у этой вещи есть ву.
— Я верю вам, — отозвался Чилдан.
Он спрашивал себя, что такое “ву” — слово не японское, китайское. Потом вспомнил, что оно означает “мудрость” или “разумение”, в любом случае, нечто в высшей степени значительное, хорошее.
— Руки ремесленника, — говорил Пол. — обладали ву и сделали так, чтобы ву передалось этому предмету. Он закончен, совершенен. Роберт. Размышляя над этим, мы сами приобретаем еще большее ву. Мы испытываем умиротворение, присущее, однако, не искусству, а священным предметам. Я припоминаю храм в Хиросиме, где выставлена челюсть какого-то средневекового святого. Однако этот предмет — дело рук человека, а там реликвия. Этот предмет живет в настоящем, в то время как тот пришел из прошлого. В результате этих размышлений, занимавших меня со времени вашего последнего визита, я постиг ценность этой вещи, несмотря на отсутствие историчности. И я этим глубоко заинтересован, да вы и сами видите.
— Да, — произнес Чилдан.
— Не иметь исторической ценности, художественных, эстетических достоинств и тем не менее содержать оттенок некой неземной ценности — это чудо. И именно потому, что эта безделушка такая жалкая, маленькая, вроде никчемная, она, Роберт, обладает ву. Так часто бывает, что ву пребывает в самых на вид невзрачных предметах, о которых у христиан говорится: “Камень, отвергнутый строителями”. Можно найти ву в таком хламе, как старая палка или ржавая жестянка из-под пива на обочине. Однако в этих случаях ву находится внутри самого смотрящего. Это религиозное переживание. Здесь же мастер вложил ву в предмет, а не просто стал свидетелем ву, внутренне присущего этому предмету. — Он поднял глаза. — Я достаточно понятно излагаю свои мысли?
— Да, — ответил Чилдан.
— Другими словами, это указывает на совершенно новый мир. И имя ему не искусство, так как у него нет формы, и не религия. А что же? Я бесконечно долго размышлял над этой брошью, но так и не смог ничего понять. У нас, очевидно, нет слова для определения такого предмета. Так что вы правы, Роберт. Это действительно подлинно новая вещь перед лицом вселенной.
“Новая, — подумал Чилдан. — Да, определенно так оно и есть. Я ухватил его мысль. Что же касается остального…”
— Придя в своих размышлениях к такому выводу, — продолжал Пол, — я тут же позвал сюда своих знакомых. Я взял на себя труд, так же как сейчас с вами, донести до них те же соображения. Я попросил, чтобы они выслушали меня до конца, — столь велика была сила воздействия на меня этой вещи, что вынудила отбросить всякий такт по отношению к ним.
Чилдан понимал, что значит для такого человека, как Пол, навязывание своих идей другим людям. Занятие совершенно невероятное.
— Результат, — продолжал Пол, — был обнадеживающим. Они оказались в силах воспринять, подчиняясь моему давлению, мою точку зрения. Они постигли то, что я им обрисовал. Так что игра стоила свеч. Тогда я успокоился. Все, Роберт. Я выдохся. — Он уложил брошь обратно в коробочку. — На этом моя миссия закончена. От дальнейшей ответственности я себя освобождаю.
Он подтолкнул коробочку Чилдану.
— Сэр, это ваше, — сказал Чилдан.
Он чувствовал неведомый ранее страх: ситуация не подходила ни под одну модель, с которыми он когда-либо сталкивался. Высокопоставленный японец, восхваляющий до небес полученный им подарок, а затем возвращающий его. Чилдан почувствовал, как у него затряслись колени. У него не было ни малейшего представления, что делать. Он стоял как дурак, лицо его вспыхнуло.
Спокойно, даже сурово Пол сказал:
— Роберт, вы должны с большой смелостью взглянуть в лицо действительности…
Побледнев, Чилдан произнес, запинаясь:
— Я смущен тем, что…
Пол встал, глядя ему в лицо.
— Мужайтесь. Это единственная ваша задача. Вы являетесь единственным поверенным этого предмета и других, подобных ему. Вы, кроме того, являетесь профессионалом. На некоторое время уйдите в себя, замкнитесь, поразмыслите или даже испросите совета у “Книги перемен”. Затем внимательно осмотрите свои витрины, окиньте внутренним взором вашу систему торговли.
Чилдан широко разинул рот, не сводя с Пола глаз.
— И вы увидите, что вам следует сделать, — сказал Пол, — как, каким образом сделать эти предметы желанными для покупателей.
Чилдан застыл как вкопанный. Этот человек уговаривал его, чтобы он взял на себя моральную ответственность за ювелирные изделия фирмы “ЭдФрэнк”! Сумасшедшее, блаженное японское видение мира: ничего нет, только все заслоняющий духовный смысл побрякушек, имеющих какую-то там ценность в глазах Пола Касоура.
Хуже всего, что Пол определенно говорил со знанием дела, как истинный носитель японской культуры и традиций.
“Ответственность”, — подумал он горько. Она могла прицепиться к нему на всю оставшуюся жизнь, до самой могилы. Пол, к своему удовлетворению, сумел от нее избавиться. Но для Чилдана эта ноша может стать вечной.
“Они выжили из ума, — сказал себе Чилдан — Именно из-за налагаемых ими на себя обязательств перед будущим, вечностью они никогда не смогут вытащить человечество из помойной ямы. Чего ждать от нации, которая, копируя английский эсминец, умудрилась воспроизвести даже заплаты на котлах…”
Пол неотрывно следил за его лицом. К счастью, Чилдан давно уже выработал привычку автоматически скрывать любые проявления чувств. Лицо его было маской спокойствия и внимания.
“Это ужасно, — думал Чилдан. — Катастрофа. Лучше бы Пол обвинил меня в том, что я пытался соблазнить его жену”.
Бетти. Теперь уже не было никакой возможности передать ей подарок, обнаружить перед ней свои чувства. By было несовместимо с чувственностью, сексуальностью Оно было, как сказал Пол, священным, как всякая реликвия.
— Каждому из своих знакомых я дал вашу визитную карточку, — сказал Пол.
— Простите? — переспросил Чилдан, поглощенный собственными мыслями.
— Ваши визитные карточки. Чтобы они могли прийти к вам и посмотреть остальные вещи.
— Понимаю, — сказал Чилдан.
— И вот еще что, — добавил Пол. — Один из них желает обсудить с вами этот вопрос в своей конторе. Я написал его имя и адрес. — Пол протянул Чилдану сложенный лист бумаги. — Он хочет, чтобы его коллеги по бизнесу тоже послушали. Он крупный импортер, проводит крупномасштабные торговые операции, особенно в Южной Америке. Радио, фото, бинокли, диктофоны и тому подобное.
Чилдан взглянул на листок.
— Разумеется, он имеет дело с очень крупными партиями, — говорил Пол, — возможно, с десятками тысяч единиц каждого товара. Его компания контролирует различные предприятия, которые производят для него товары по низкой себестоимости. Все они на Востоке, где труд дешевле.
— Почему он… — начал Чилдан.
— Предметы, подобные этой броши, могут быть запущены в массовое производство. Как в металле, так и в пластмассах. Литье по моделям в любом количестве.
Пол еще раз на секунду вынул брошь, потом положил обратно и отдал Чилдану. Немного помолчав, Чилдан спросил:
— А как же ву? Оно разве останется в этих вещах?
Пол не ответил.
— Вы советуете мне с ним встретиться? — спросил Чилдан.
— Да.
— Почему?
— Амулеты.
Чилдан вопросительно посмотрел на Пола.
— Приносящие удачу амулеты. Для бедных людей. Множество амулетов, которыми можно торговать по всей Латинской Америке и Востоку. Вы знаете, что в своем большинстве массы все еще верят в магию и заклинания, в заговоры и в чары. Скажу вам, что это очень выгодное дело.
Лицо Пола было неподвижно, голос лишен выразительности.
— Похоже, — медленно произнес Чилдан, — это действительно связано с большими доходами.
Пол кивнул.
— Это была ваша идея? — спросил Чилдан.
— Нет, — ответил Пол. Наступило молчание.
“Ах, тебя наняли, — понял Чилдан. — Ты показал образец своему начальнику, знакомому этого импортера. Твой начальник или некое влиятельное вышестоящее лицо, кто-то имеющий над тобой власть, богатый и важный, связался с этим импортером. Вот почему ты вернул мне эту вещь. Ты не желаешь быть в этом замешанным. Но тебе же хорошо известно, как и мне самому, что я пойду по этому адресу и встречу этого человека. Я вынужден. Выбора у меня нет. Я продам ему эскизы или буду в процентной доле. Какая-нибудь сделка между мной и им все равно состоится. Исключительно с твоей подачи. А ты не будешь меня останавливать, отговаривать, ибо это дурной тон”.
— Так что у вас есть возможность, — сказал Пол, — стать очень богатым.
Взгляд его по-прежнему был направлен куда-то за спину Чилдана.
— Эта идея несколько ошеломила меня своей эксцентричностью, — признался Чилдан. — Делать амулеты на счастье из таких вещей — это не укладывается у меня в голове.
— Потому что весь ваш деловой опыт противоречит этому. Вы привыкли к предметам роскоши, которые доступны лишь посвященным. И я из того же теста. И те лица, о ком я упомянул, те, кто в скором времени посетит ваш магазин.
— А что бы сделали вы на моем месте? — подхватил Чилдан.
— Не надо недооценивать возможностей, таящихся в предложении этого почтенного импортера. Он очень прозорлив. Вы и я — мы не представляем себе, какое огромное число людей пребывает в невежестве. Они могут радоваться штамповке — наслаждение, для нас недоступное. Мы должны быть уверены, что обладаем чем-то единственным в своем роде или, по крайней мере, чем-то редким, что есть у немногих, и, конечно же, чем-то истинно уникальным, подлинным, а не копией и не дубликатом. — Он продолжал смотреть мимо Чилдана в пустоту. — Что это не копии, отливаемые в десятках тысяч экземпляров.
“Интересно, а не пришла ли ему невзначай мысль о том, что львиная доля исторических предметов в магазинах, вроде моего, не говоря уж о большинстве экземпляров в его собственной коллекции, всего лишь имитация? В его словах можно проследить некоторый намек. Как будто про себя он говорит нечто совершенно отличное от того, что произносит вслух, двусмысленность, столь характерная для оракула, качество, как говорят, восточного склада ума. А на самом деле он думает вот что: кто вы такой, Роберт, тот, кого оракул называет нижестоящим человеком, или тот, кому предназначены все его добрые советы? Нужно решать прямо здесь. Выбрать можно либо один путь, либо другой, но не оба. И выбирать нужно немедленно”.
Роберт Чилдан спросил себя: “Каким же путем пошел бы вышестоящий человек, по крайней мере по разумению Пола Касоура? То, что он изложил мне, — это ведь не тысячелетняя божественная мудрость, это просто мнение одного смертного, одного молодого японского бизнесмена. И все же тут есть рациональное звено, ву, как сказал бы Пол. By создавшегося положения состоит в том, что, как бы мало нам это ни нравилось, реальность, и тут не может быть сомнений, отвечает образу мыслей этого импортера. И если мы не видим себя в этой реальности, это плохо. Мы должны, как утверждает оракул, приспосабливаться. И потом, оригиналы можно продавать ценителям. Ну, например, друзьям Пола”.
— Вы колеблетесь, — заметил Пол. — В такой ситуации каждый, несомненно, предпочел бы побыть в одиночестве. — Он направился к двери кабинета.
— Я уже решил.
Глаза Пола блеснули. Поклонившись, Чилдан сказал:
— Я последую вашему совету. Сейчас я ухожу, чтобы посетить этого импортера.
Он взял сложенный листок бумаги. Странно, но ему показалось, что Пол остался недоволен. Японец пробормотал что-то невнятное и вернулся к своему столу.
“Сдерживать свои эмоции они умеют до конца”, — подумал Чилдан.
— Спасибо вам большое за помощь, — сказал он. Он собрался уходить. — Когда-нибудь я получу возможность отблагодарить вас и всегда буду об этом помнить.
Молодой японец все еще никак не реагировал. “Да уж, — подумал Чилдан, — правду говорят, что они непробиваемы”.
Провожая гостя до двери, Пол неожиданно выпалил:
— Американские ремесленники сделали это сами, вручную, не так ли? Это плод их индивидуальности?
— Да, полностью, от предварительного эскиза до окончательной полировки.
— Сэр, а согласятся ли эти ремесленники? Я почему-то представил себе, что у них были совершенно другие планы, мечты касательно их товара.
— Я беру на себя смелость утверждать, что их можно переубедить, — сказал Чилдан. Ему самому эта проблема казалась пустяком.
— Да, — кивнул Пол, — полагаю, что можно.
Что-то в его голосе показалось Чилдану неожиданным, что-то туманное было в его словах. И вдруг его осенило.
Он, без сомнения, расшифровал всю эгу двусмысленность, будто с глаз спала пелена.
Конечно же, то, что происходило на его глазах, было абсолютным и жестоким отрицанием американского искусства. Как это цинично! А он — он заглотнул и крючок, и леску, и саму удочку.
“Японец заставил меня согласиться, шаг за шагом ведя меня по узкой тропинке к пропасти, куда свалили продукцию американских мастеров, якобы ни на что более не пригодную, как только служить моделью для каких-то вшивых амулетов. Вот так они и правят нами: не жестокостью, а утонченным, искусным, бесконечным коварством. Господи! Мы варвары в сравнении с ними. Мы не более чем деревенские простофили, перед лицом их безжалостной логики. Пол ведь не сказал, что наше искусство не имеет никакой ценности, он заставил меня самого признать это. И какая ирония в том, что ему досадно мое согласие. Мягкий, цивилизованный жест, которым он выразил сочувствие в отношении признанной мной же самим правде”.
“Он сломал меня, — чуть не вслух подумал Чилдан. Но, к счастью, сдержался. Как и все прежние, эта мысль осталась в глубине его мозга, затаившись, предназначенная только для него одного. — Он унизил меня и всю мою расу, а я совершенно беспомощен. У меня нет возможности отомстить ему за это. Мы побеждены, но побеждены, как и я, так тонко, так искусно, что едва ли способны постичь свое поражение. По сути, нам нужно подняться на гораздо более высокий уровень развития, чтобы понять, что и как случилось. Какое еще нужно доказательство права японцев господствовать над другими народами? — Он почувствовал, что ему хочется смеяться от такого вывода. — Да, — думал он, — здорово, лучше любого анекдота. Его нужно запомнить и потом посмаковать, рассказать его. Но кому? Вот вопрос. Анекдот слишком личный для того, чтобы кому-нибудь его рассказывать. Вот стоит урна. Туда эту штуку, это ву, ювелирную безделушку. Смог бы я это сделать? Смог бы вышвырнуть ее прямо на глазах у Пола?”
Сжимая в кулаке коробку, он обнаружил, что даже не сможет выбросить ее. “Я не должен, — думал он, — если хочу сохранить отношения с этим высокопоставленным японцем. Черт бы их побрал, я не в силах освободиться от их влияния, даже в порыве минутного импульса. Моя непосредственность куда-то пропала”. Пол внимательно смотрел на него, не требуя объяснений: было достаточно одного того, что Чилдан не уходил. “Он поймал мою совесть в капкан, протянул невидимую леску от этой штуковины в моем кулаке через руку прямо к моей душе. Наверное, я слишком долго прожил рядом с ними. Слишком поздно порывать с ними, возвращаться к жизни среди белых людей”.
— Пол… — выдавил Чилдан. Голос его скрипнул, Роберт это заметил: в нем не осталось твердости, уверенности, он звучал тускло.
— Да, Роберт.
— Пол, мне стыдно. — Комната завертелась перед его глазами.
— Почему же, Роберт? — Голос был вежлив, но бесстрастен. Он исключал всякое сочувствие.
— Пол, одну минуту… — Он извлек брошь, от его пота она стала влажной.
— Я горжусь этой работой, и об этом хламе, об этих талисманах не может быть и речи. Я отказываюсь.
И снова было совершенно неясно, как же отнесся к этому молодой японец. Он просто весь обратился в слух, лицо его отражало только стремление понять Чилдана.
— И тем не менее я вам благодарен, — продолжал Чилдан. Пол поклонился. Роберт ответил тем же.
— Люди, которые сделали это, — сказал он, — это гордые американские художники, и я с ними. Предложить нам выбросить свои творения на свалку для производства амулетов — это для нас оскорбление, и за это вам придется извиниться.
Последовала невероятно долгая пауза. Пол внимательно глядел на него, слегка подняв одну бровь и изогнув тонкие губы. Улыбается?
— Я требую, — сказал Чилдан. Все. Больше он не в силах нести эту взваленную им самим на себя ношу. Оставалось просто ждать.
Но ничего не происходило.
“Пожалуйста, — взмолился он. — Помоги мне”.
— Простите мое высокомерие, — сказал Пол. Он протянул руку.
— Все в порядке, — ответил Роберт Чилдан.
Они пожали друг другу руки. Спокойствие окутало душу Чилдана. “Я пережил это, и со мной ничего не случилось. Теперь все кончено. Слава Богу. Он был рядом в трудный для меня момент. В другое время все могло получиться для меня иначе. Смогу ли я еще хоть раз отважиться на подобное? Скорее всего, нет”.
Ему стало грустно. Он будто выплыл на поверхность и почувствовал себя свободным от тяжкого бремени.
“Жизнь коротка, — думал он. — Искусство или что там еще, но не жизнь, существует долго, бесконечно извиваясь, как бетонная лента шоссе, плоская, белая, и ничто не может ее выпрямить, чтобы по ней ни проезжало, хоть вдоль, хоть поперек. А вот я стою здесь, но оставаться дольше уже нельзя”. Повернувшись, он положил продукцию фирмы “ЭдФрэнк” в карман пиджака.

ГЛАВА 12

— Мистер Тагоми, к вам мистер Ятабе, — сказал Рамсей.
Он шагнул в угол кабинета. Вперед вышел хрупкий пожилой джентльмен. Протянув руку, Тагоми сказал:
— Рад встретиться с вами, сэр. — Легкая, сухая старческая ладонь скользнула в его руку. Рука было принята и тут же почтительно и осторожно отпущена.
“Надеюсь, — подумал Тагоми, — ничего не сломал”. Он смотрел в лицо пожилого джентльмена и находил его весьма приятным: твердый и ясный дух, никакого тумана во взгляде. Определенно, яркое воплощение всех стойких древних традиций. Лучшее из качеств, которыми мог бы обладать старик. И тут же он осознал, что стоит лицом к лицу с генералом Тедеки, бывшим главой Императорского генерального штаба.
— Генерал, — сказал он и отвесил низкий поклон.
— Где же третья сторона? — спросил генерал Тедеки.
— Сейчас прибудет, — ответил Тагоми. — Он проинформирован лично мной.
В голове у него стоял грохот. Он сделал несколько шагов назад, согнулся и вряд ли был в состоянии снова разогнуться.
Генерал сел. Рамсей, все еще не ведая истинного положения старика, услужливо помог ему сесть, не выказывая особого почтения. Тагоми нерешительно сел в кресло лицом к генералу.
— Теряем время, — сказал генерал. — Очень жаль, но этого не избежать.
— Да, конечно. — Тагоми кивнул.
Прошло десять минут. Никто из них не заговаривал.
— Простите меня, сэр, — в конце концов обеспокоенно произнес Рамсей. — Я пойду, если во мне нет необходимости.
Тагоми кивнул, и Рамсей вышел.
— Чаю, генерал? — спросил Тагоми.
— Нет, сэр.
— Сэр, — начал Тагоми, — я должен признаться, что мне страшно. Что-то жуткое мне видится в этой встрече.
Генерал склонил голову.
— Мистер Бейнис, которого я принял здесь, — продолжал Тагоми, — и которого приглашал к себе домой, заявил, что он швед. Однако при ближайшем рассмотрении я убедился, что на самом деле это в некотором роде высокопоставленный немец. Я говорю об этом, потому что…
— Продолжайте, пожалуйста.
— Спасибо, генерал. Его лихорадочное состояние, связанное с этой встречей, побуждает меня сделать вывод о том, что это имеет отношение к политическим переменам в Рейхе.
Тагоми не стал упоминать о другом факте: о том, что ему известно, почему генерал не смог прибыть в заранее установленное время.
— Сэр, — отозвался генерал, — это лишь догадки. — Серые его глаза отечески светились. В них не было никакой злобы.
Тагоми переварил упрек.
— Сэр, мое присутствие на этой встрече — простая формальность, чтобы сбить с толку нацистских ищеек?
— Естественно, — сказал генерал. — Мы заинтересованы в поддержании определенной легенды. Мистер Бейнис — представитель одной из стокгольмских фирм, деловой человек. А я — Шинджиро Ятабе.
Тагоми подумал: “А я — Тагоми. Такова моя роль”.
— Несомненно, нацисты следят за всеми перемещениями мистера Бейниса, — сказал генерал. Он положил руки на колени, сидя совершенно прямо… как если бы он, подумалось Тагоми, принюхивался к далекому, едва уловимому запаху кухни. — Но чтобы разоблачить его, они должны пользоваться законными методами. В этом и заключается наша целы не ввести их в заблуждение, а обеспечить соблюдение формальностей в том случае, если выявится, кто он такой на самом деле. Вы понимаете, что, например, для того чтобы устранить мистера Бейниса, им придется сделать больше, чем просто пристрелить его, как они могли бы поступить, если бы он приехал, ну, скажем, безо всякого прикрытия.
— Понимаю, — ответил Тагоми.
“Похоже на игру, — решил он, — ибо склад мышления нацистов известен. Значит, предполагается, что я буду полезен”.
На столе зажужжал интерком. Раздался голос Рамсея:
— Сэр, мистер Бейнис здесь. Пригласить его к вам?
— Да! — прокричал Тагоми.
Дверь открылась, и вошел Бейнис, одетый в изысканный, отутюженный костюм с иголочки. Лицо решительное, сосредоточенное.
Генерал Тедеки встал навстречу ему. Тагоми тоже поднялся. Все трое раскланялись.
— Сэр, — обратился Бейнис к генералу. — Я — капитан Рудольф Вегенер из военно-морской контрразведки Рейха. Вы должны понять, что я никого здесь не представляю, кроме самого себя лично и некоторых анонимных лиц. За мной не стоит никакое ведомство или бюро правительства Рейха.
— Герр Вегенер, — ответил генерал, — я понимаю, что вы никоим образом не можете приписать себе представительство любого из подразделений правительства Рейха. Я сам здесь являюсь неофициальной приватной стороной, хотя благодаря прежнему положению в императорской армии ихмею доступ к тем кругам в Токио, которые хотели бы услышать все, что вы сочтете необходимым сообщить.
“Удивительный разговор, — подумал Тагоми, — но отнюдь не неприятный, в нем даже есть что-то музыкальное, какая-то легкость”.
Все сели.
— Без всяких предисловий, — сказал Бейнис, — мне хотелось бы проинформировать вас и тех, к кому вы имеете доступ, что в Рейхе разрабатывается некая программа под названием “Ловензан”. “Одуванчик”.
— Да, — ответил генерал. Он кивнул, словно знал об этом, однако Тагоми отметил, что он с нетерпением ждет продолжения рассказа Бейниса.
— Проект “Одуванчик”, прежде всего, предполагает пограничное столкновение между Средне-Западными и Тихоокеанскими Штатами.
Генерал кивнул, чуть-чуть улыбнувшись.
— Войска ТША будут атакованы и, перейдя в контрнаступление, оттеснят противника за линию границы. Войска ТША располагают подробными картами, где указано расположение военных объектов Средне-Западных Штатов. Это шаг первый. Шаг второй включает в себя заявление Германии относительно этого конфликта. На помощь ТША будет послан отряд парашютистов-добровольцев. Однако все это — только маскировка.
— Да, — повторил генерал, поглощенный рассказом.
— Основной целью операции “Одуванчик”, — продолжал Бейнис, — является грандиозный атомный удар по Японским островам без какого-либо предупреждения.
Сказав это, он надолго замолчал.
— С целью уничтожения императорской семьи, сил самообороны, большей части императорского флота, гражданского населения, промышленности, естественных ресурсов, — продолжил за него генерал Тедеки. — После чего все наши колонии будут поглощены Рейхом.
Бейнис молчал.
— Что еще? — спросил генерал.
Казалось, Бейнис потерял дар речи.
— Дата, сэр, — сказал генерал.
— Все может измениться, — ответил Бейнис, — из-за смерти Мартина Бормана. По крайней мере, я так предполагаю. У меня нет сейчас связи с абвером.
Немного помедлив, генерал сказал:
— Продолжайте, герр Вегенер.
— Мы рекомендуем правительству Японии бросить трезвый взгляд на ситуацию, создавшуюся в Рейхе. Я могу сообщить следующее. Определенные группировки в Берлине склоняются к осуществлению операции “Одуванчик”, некоторые не поддерживают эти планы. Существовала надежда, что те, кто противится им, могли прийти к власти после смерти канцлера Бормана.
— Но пока вы были здесь, — сказал генерал, — герр Борман умер, и политическая ситуация получила свое разрешение. Рейхсканцлером теперь доктор Геббельс. Переход власти в другие руки завершился. — Он сделал паузу. — А как его окружение рассматривает операцию “Одуванчик”?
— Доктор Геббельс, — ответил Бейнис, — активно выступает за проведение этой операции.
Тагоми закрыл глаза, но на него не обращали внимания.
— А кто же выступает против нее? — спросил генерал Тедеки.
До слуха Тагоми донесся тихий ответ Бейниса:
— Генерал СС Гейдрих.
— Вы меня удивили. — Генерал, казалось, был застигнут врасплох. — Я очень подозрительный человек. Скажите, это точная информация или просто точка зрения, которой придерживаетесь вы и ваши коллеги?
— Административное управление Востоком — то есть территориями, ныне занимаемыми Японией, — будет осуществляться министерством иностранных дел, людьми Розенберга, работающими непосредственно под началом Рейхсканцелярии. На этот счет были горячие споры на многих совещаниях руководства в прошлом году. У меня имеются фотокопии сделанных записей. Полиция требовала власти для себя, но была отвергнута. Ей поручили колонизацию космоса, Марса, Луны, Венеры. Это и должно стать ее сферой деятельности. Как только произошло разделение сфер влияния, полиция приложила все свои силы к осуществлению космической программы и стала выступать против операции “Одуванчик”.
— Соперники, — сказал генерал Тедеки. — Одна группировка против другой. Это на руку вождю. Так его власть никем не будет оспариваться.
— Верно, — согласился Бейнис. — Вот почему я был сюда послан с просьбой о вашем вмешательстве. Возможность вмешаться все еще существует. Положение до сих пор еще до конца не ясное. Пройдет не один месяц, пока доктор Геббельс упрочит свою власть. Ему придется преодолеть сопротивление полиции, возможно, даже убрать Гейдриха и других высших руководителей СС и СД. Как только это будет сделано…
— Выходит, мы должны оказывать всемерную поддержку СД, — перебил его генерал Тедеки, — наиболее мрачной части немецкого общества?
— Да, это так, — согласился Бейнис.
— Император, — сказал генерал, — ни за что не допустит такой политики. Он рассматривает отборные войска Рейха — как бы они ни назывались и что бы они ни носили, черную ли форму, мертвые ли головы — в качестве носителей зла.
“Зла, — подумал Тагоми. — И это правда. И мы должны помогать им в борьбе за власть, чтобы спасти свои жизни? Не в этом ли парадокс нашего существования? Я не могу решить эту дилемму. Человек не может согласиться с такой моральной двусмысленностью. Здесь все пути ведут в тупик, все перепуталось, все представляет собой хаотическое нагромождение света и тьмы, вымысла и действительности”.
— Вермахт, — продолжал Бейнис, — единственный в Рейхе обладатель водородной бомбы. Когда ее использовали чернорубашечники, то делали это только под надзором армии. Рейхсканцелярия при Бормане никогда не допускала никакой передачи ядерного вооружения в руки полиции. Операция “Одуванчик” вся будет осуществляться Генеральным штабом армии.
— Это мне ясно, — ответил генерал Тедеки.
— То, что творят чернорубашечники, своей жестокостью превосходит действия вермахта. Но у них нет власти. Нам следует действовать исходя из реальной обстановки, а не на основе этических норм.
— Да, мы должны быть реалистами, — сказал Тагоми.
Бейнис и генерал Тедеки посмотрели на него. Обращаясь к Бейнису, генерал сказал:
— Что вы конкретно предлагаете? Следует ли нам установить связь с СД здесь, в Тихоокеанских Штатах? Вступить в переговоры непосредственно с… Не знаю, кто здесь является шефом СД. Какой-нибудь мерзавец, я думаю?
— Местная СД ничего не знает, — возразил Бейнис. — Здесь шефом Бруно Крауз фон Меер, партийный бонза прежних времен. Ein Altparteigenosse.19 Дурак, каких мало. Никто в Берлине и не подумает о том, чтобы сказать ему хоть что-то, он просто выполняет текущие поручения.
— Что же вы предлагаете? — Голос генерала звучал уже сердито. — Связаться с местным консулом или послом Рейха в Токио?
“Эти переговоры завершатся провалом, — подумал Тагоми, — вне зависимости от того, что стоит на карте. Мы не можем погрязнуть в чудовищном шизофреническом болоте междуусобных интриг нацистов. Наш разум просто не допустит этого. Он не сможет к этому приспособиться”.
— Все должно быть сделано чисто, — сказал Бейнис. — Через цепь посредников, через кого-то близкого к Гейдриху, кто находился бы вне Рейха, в нейтральной стране. Или кого-нибудь, кто часто курсирует из Токио в Берлин и обратно.
— У вас есть кто-нибудь на примете?
— Итальянский министр иностранных дел граф Чиано. Интеллигентный, заслуживающий доверия, очень смелый человек, всецело преданный идее международного взаимопонимания. Однако у него нет никаких контактов с аппаратом СД. Но он мог бы работать через кого-то в Германии, например, через таких промышленников, как Крупп, или генералов, как Шпейдель, или даже через лиц из флотской СС. Флотские эсэсовцы наименее фанатичны и в наибольшей степени близки настроениям немецкого народа.
— А ваше учреждение, абвер — нельзя ли через него подобраться к Гейдриху?
— Чернорубашечники на каждом шагу оскорбляют нас. Они уже двадцать лет пытаются заполучить согласие партии на нашу ликвидацию.
— Не подвергаете ли вы сейчас себя излишней опасности? — спросил генерал. — Насколько мне известно, здесь, на тихоокеанском побережье, они весьма активны.
— Активны, но неумелы, — заметил Бейнис. — Представитель же министерства иностранных дел Рейсс весьма способен, но противится СД. — Он пожал плечами.
— Мне хотелось бы получить ваши фотокопии, — сказал генерал Тедеки, — чтобы передать их моему правительству. Любые материалы, которыми вы располагаете, имеющие отношение к этим спорам в Германии. И… — Он задумался. — Доказательства объективного характера.
— Конечно, — сказал Бейнис.
Он сунул руку под пиджак и вытащил плоский серебряный портсигар.
— В каждой сигарете вы найдете контейнер с микрофильмом. — Он передал портсигар генералу.
— А как же быть с портсигаром? — спросил генерал. Он осмотрел вещь. — Он выглядит слишком дорогим предметом, чтобы просто дарить его. — Он принялся старательно вынимать из него сигареты.
Улыбнувишсь, Бейнис сказал:
— Портсигар ваш.
— Спасибо. — Также улыбаясь, генерал положил портсигар во внутренний карман пиджака.
На столе зажужжал интерком.
— Сэр, на нижней лестнице в вестибюле группа людей из СД. Они пытаются захватить здание. Охранники дерутся с ними. — Откуда-то издалека, с улицы, послышался звук сирены. — Военная полиция уже едет, и Кэмпейтай Сан-Франциско тоже.
— Благодарю вас, мистер Рамсей, — сказал Тагоми. — Вы поступили благородно, сохранив спокойствие и сообщив нам обо всем.
Бейнис и генерал Тедеки выслушали сообщение. Они застыли в решительных позах.
— Господа, — обратился к ним Тагоми. — Несомненно, этих головорезов из СД перестреляют прежде, чем они доберутся сюда — Обратившись к Рамсею, он сказал: — Отключите электропитание лифтов.
— Слушаюсь, мистер Тагоми.
Рамсей отключился.
— Мы подождем, — сказал Тагоми. Он открыл один из ящиков стола и извлек из него шкатулку красного дерева. Отперев ее, он вынул прекрасно сохранившийся кольт сорок четвертого калибра образца 1860 года, реликвию времен Гражданской войны США, бесценное сокровище для любого коллекционера. Внутри шкатулки была коробка, из которой он достал порох, пули и гильзы и стал заряжать револьвер. Бейнис и генерал Тедеки следили за его действиями, широко раскрыв глаза.
— Это из моей личной коллекции, — пояснил Тагоми. — Много времени потрачено зря в тщеславных попытках быстро подготовить это оружие к стрельбе. Конечно, на досуге. Признаюсь честно, что добился неплохих результатов в сравнении с другими энтузиастами: мы соревновались на время. Но до сих пор серьезное применение этих навыков откладывалось за ненадобностью.
Продолжая сидеть, он направил ствол револьвера в сторону двери и стал ждать.
Фрэнк Фринк сидел за верстаком в подвале и держал наполовину законченную серебряную серьгу возле вращающегося шлифовального круга. Искры летели на его очки и почерневшие руки. Серьга в форме спиральной раковины от трения стала горячей, но Фринк с упорством прижимал ее к кругу.
— Зачем тебе, чтобы она так уж сильно сверкала? — вмешался Эд Маккарти. — Просто подравняй выступы, а впадины можешь Оставить как есть.
Фрэнк буркнул что-то неразборчивое.
— Серебро раскупается лучше, если оно не очень сильно отполировано, — сказал Эд. — Серебряные вещи должны иметь такой вид, будто они старинные.
“Раскупается”. — подумал Фринк, вздыхая.
Они еще ничего не продали. Если не считать комиссии в “Американских художественных промыслах, инк.”, никто ничего У них больше не взял, хотя они и побывали в пяти магазинах.
“Мы еще ничего не заработали, — сказал себе Фринк. — Делаем все больше вещей, а они просто скапливаются вокруг нас”.
Застежка серьги зацепилась за колесо, та выскочила из рук Фринка и полетела сначала на полировочный круг, а затем упала на пол. Он выключил мотор.
— Смотри, не теряй эти штуки, — сказал Маккарти, не отрываясь от паяльной лампы.
— Господи, она же не больше горошины, в руке не удержишь.
— И все-таки подними ее.
“Черт с нею”, — подумал Фринк.
— В чем дело? — спросил Маккарти, видя, что он не пошевелился.
— Мы выбрасываем деньги на ветер, — сказал Фринк.
— Мы можем продать только то, что изготовили.
— Пока что мы ничего не можем продать, — отозвался Фринк. — Сделанное или не сделанное.
— Пять магазинов — это капля в море.
— Но это тенденция! — воскликнул Фринк. — Пяти магазинов достаточно, чтобы ее выявить.
— Не обманывай себя.
— Я себя не обманываю, — сказал Фринк.
— Так что же ты имеешь в виду?
— А то, что самое время поискать, кому продать этот металлолом.
— Хорошо, — сказал Маккарти. — Значит, выходишь из игры?
— А куда деваться?
— Я буду продолжать один. — Маккарти снова зажег лампу.
— А как же мы поделим барахло?
— Не знаю. Что-нибудь придумаем.
— Выкупи мою долю, — сказал Фринк.
— Черта с два!
— Выплати мне шестьсот долларов, — подсчитал Фринк.
— Нет, бери половину чего угодно.
— Половину электродвигателя?
Оба на какое-то время замолчали.
— Еще три магазина, — сказал Маккарти, — и тогда поговорим.
Опустив на лицо щиток, он начал паять секцию браслета из меди.
Фрэнк встал из-за стола. Он нашел серьгу в форме раковины, валявшуюся на полу, и положил ее в коробку с недоделанными изделиями.
— Выйду покурить, — сказал он.
Он пошел к лестнице, ведущей из подвала. Секундой позже он стоял на тротуаре, держа в пальцах сигарету с марихуаной.
“Всему этому конец, — сказал он себе. — Чтобы понять это, мне не нужен оракул. Я знаю, какой сейчас момент. Чувствуется запах разложения. В сущности, даже трудно сказать почему. Может быть, рассуждая логически, мы могли бы продолжать. Магазин за магазином, другие города. Но что-то здесь не так. Все эти попытки и ухищрения не изменят сути дела. Хотелось бы знать почему. Но я никогда не узнаю. Что же мне делать? Чем заняться взамен? Мы выбрали не тот момент, воспротивились Дао, двинулись против течения, не в том направлении. И теперь конец, распад. Инь захватил нас. Свет показал нам свою задницу и куда-то исчез. Теперь остается только подчиняться”.
Пока он стоял так под карнизом здания, часто затягиваясь марихуаной и тупо глядя на уличное движение, к нему подошел совершенно заурядный на вид человек средних лет.
— Мистер Фринк? Фрэнк Фринк?
— Совершенно верно, — ответил Фринк.
Человек достал удостоверение.
— Полиция Сан-Франциско. Я уполномочен арестовать вас.
Локоть Фринка оказался в его руке. Все произошло очень быстро.
— За что? — спросил Фринк.
— За обман мистера Чилдана из “Американских художественных промыслов, инк.”.
Полицейский силой повел Фринка по тротуару. К ним присоединился еще один переодетый фараон, зашедший с другой стороны. Вдвоем они быстро затолкали Фрэнка в стоявший у тротуара ничем не примечательный автомобиль.
“Вот чего требует от нас момент”, — подумал Фринк, сидя на заднем сиденье между двумя агентами. Дверь захлопнулась, автомобиль, за рулем которого сидел третий полицейский, одетый по форме, влился в уличный поток. “Мы вынуждены подчиняться этим сукиным детям”.
— У вас есть адвокат? — спросил один из фараонов.
— Нет, — ответил Фринк.
— Вам дадут в участке список.
— Спасибо.
— Что вы сделали с деньгами? — спросил вновь один из полицейских.
Машина въехала в гараж полицейского участка на Керни-стрит.
— Я их истратил.
— Все?
Он не ответил. Один из агентов покачал головой и рассмеялся. Выходя из машины, он спросил у Фринка:
— Ваша настоящая фамилия Финк? Фрэнк похолодел от ужаса.
— Финк, — повторил полицейский. — Вы обманщик. — Он показал большую папку. — Вы беженец из Европы.
— Я родился в Нью-Йорке, — возразил Фрэнк.
— Вы смылись от нацистов, — сказал полицейский. — И вам известно, чем это грозит.
Фрэнк вырвался и побежал через гараж. Трое полицейских кричали ему вслед, и у ворот он наткнулся на автомобиль, загородивший ему выход из гаража. Полицейские в автомобиле засмеялись, а один из них, вытащив пистолет, выскочил из машины и защелкнул наручники на запястьях Фринка. Резко потянув его за руку — тонкий металл врезался в плоть, казалось, до самой кости, — фараон повел его назад.
— Назад, в Германию, — сказал один из агентов, смерив его взглядом.
— Я американец, — протестовал Фрэнк.
— Ты еврей, — ответил агент.
Когда его вели наверх, один из полицейских спросил:
— Его здесь пустят в расход?
— Нет, — ответил второй. — Дождутся германского консула. Немцы хотят поступить с ним в соответствии с германскими законами.
Списка адвокатов, разумеется, ему не дали.
Тагоми оставался недвижим в течение двадцати минут, дуло револьвера все так же смотрело на дверь. Бейнис нервно шагал по кабинету, старый генерал после некоторого раздумья поднял трубку и позвонил в японское посольство в Сан-Франциско. Однако ему не удалось поговорить с бароном Каелемакуле: тот, как сказал ему чиновник посольства, была за пределами города.
Генерал Тедеки начал договариваться о межконтинентальном разговоре с Токио.
— Я посовещаюсь с руководством военной Академии, — объяснил он Бейнису. — Они свяжутся с императорскими военными подразделениями, расквартированными в ТША. — Внешне он оставался совершенно невозмутимым.
“Значит, нас освободят через несколько часов, — сказал себе Тагоми. — Может быть, японская морская пехота с одного из авианосцев, вооруженная автоматами и гранатометами. Просить помощи по официальным каналам в высшей степени эффективно, если иметь в виду конечный результат, но при этом неизбежна прискорбная задержка во времени. Внизу же мародеры-чернорубашечники заняты избиением секретарш и клерков”.
Тем не менее лично он не мог предпринять ничего другого.
— Интересно, стоит ли связаться с германским консулом? — спросил Бейнис.
Тотчас же перед мысленным взором Тагоми возникла картина, как он вызывает мисс Эфрикян с ее неизменным диктофоном и наговаривает гневный протест в адрес герра Гуго Рейсса.
— Я могу позвонить герру Рейссу, — предложил он, — по другому телефону.
— Попытайтесь, — сказал Бейнис.
Не выпуская из рук своего драгоценного кольта сорок четвертого калибра, предел мечтаний коллекционера, Тагоми нажал кнопку на столе. Появился телефон, специально установленный для тайных переговоров.
Он набрал номер германского консульства.
— Добрый день. Кто у телефона? — раздался резкий официальный голос, скорее всего, какой-то пешки.
— Пожалуйста, его превосходительство герра Рейсса, — сказал Тагоми. — Срочно. Это Тагоми, руководитель главного Императорского торгового представительства. — Голос его звучал уверенно и жестко.
— Да, сэр. Извольте подождать один момент.
Слишком затянувшийся момент. Из трубки не доносилось ни звука, даже не трещало. Тагоми решил, что человек просто ждет с трубкой в руке, выказывая типично нордическую хитрость.
— От меня, естественно, отделываются, — сказал он ходившему туда-сюда Бейнису и генералу Тедеки, ждавшему у другого телефона.
Наконец на другом конце линии раздался голос дежурного.
— Извините, что заставил вас ждать, мистер Тагоми.
— Ничего.
— Консул на совещании. Однако…
Тагоми опустил трубку.
— Пустая трата сил, если не сказать больше, — вымолвил он. Он чувствовал себя неловко.
Кому же еще позвонить? Токкоку уже известили, так же как и портовую военную полицию. Второй раз обращаться туда бессмысленно. Позвонить в Берлин непосредственно рейхсканцлеру Геббельсу? Или на военный аэродром с просьбой о высылке вертолетного десанта?
— Я позвоню шефу СД герру Краузу фон Мееру, — решил он, — и начну горько жаловаться, а потом бранить его, высокомерно и шумно.
Он набрал номер, официально зарегистрированный в телефонной книге как номер охраны военных грузов аэровокзала “Люфтганзы”. Услышав гудки незанятого телефона, он сказал:
— Попробую подпустить истерики.
— Желаю удачи, — ответил генерал Тедеки. Он улыбнулся.
— Кто это? — послышался голос с явно выраженным немецким акцентом. — Поживее.
Тагоми закричал изо всех сил:
— Я приказываю арестовать и отдать под суд вашу банду головорезов и дегенератов, этих ваших обезумевших белокурых бестий-берсерков, не поддающихся никакому описанию! Ты меня не знаешь, парень? Я Тагоми, торговый представитель Имперского правительства. Даю вам пять секунд, или я наплюю на все законы и велю морским пехотинцам забросать ваших людей фосфорными бомбами. Какой позор для цивилизации!
На другом конце провода стали что-то бессвязно лепетать. Тагоми подмигнул Бейнису.
— Нам ничего не известно. — Голос был как у студента, провалившегося на экзамене.
— Лжец! — загремел Тагоми. — Отлично, у нас нет выбора. — Он швырнул трубку.
— Конечно, это просто жест, — сказал он, обращаясь к Бейнису и Тедеки. — Но в любом случае вреда от этого не будет. Не стоит упускать возможность пощекотать нервы СД.
Генерал Тедеки начал что-то говорить по телефону, но в этот момент раздался чудовищный удар в дверь кабинета. Тедеки замолчал. В ту же секунду дверь распахнулась.
Два дюжих светловолосых молодчика, оба вооруженные пистолетами с глушителями, бросились к Бейнису.
— Das ist er20… — сказал один из них.
Тагоми, упершись в стол, направил на них свой допотопный кольт сорок четвертого калибра, предмет вожделений коллекционеров, и нажал на спуск. Один из ворвавшихся упал на пол, другой мгновенно повернул свой пистолет в сторону Тагоми и выстрелил в ответ. Тагоми не услышал выстрела, только увидел тонкий дымок из глушителя и услышал свист пролетевшей рядом пули. С рекордной скоростью он взводил курок револьвера и стрелял снова и снова. Второму фашисту разворотило челюсть. Куски кости, частицы плоти, осколки зубов разлетелись в разные стороны. Тагоми понял, что попал ему в рот. Ужасное ранение, особенно если пуля на взлете.
В глазах лишившегося челюсти фашиста все еще теплилась какая-то искорка жизни. “Он видит меня”, — подумал Тагоми. Затем глаза потускнели, и фашист рухнул на пол, выпустив из рук пистолет и издавая нечеловеческие захлебывающиеся звуки.
— От этого может стошнить, — пробормотал Тагоми.
Других захватчиков не было.
— По-видимому, все кончено, — сказал генерал Тедеки, немного обождав.
После перезарядки оружия, занявшей три минуты, Тагоми нажал кнопку интеркома.
— Вызовите “Скорую помощь”, — распорядился он. — Здесь тяжело раненный бандит.
Ответа не было, только ровное гудение. Наклонившись, Бейнис подобрал оба пистолета. Один из них он протянул генералу, а другой оставил себе.
— Теперь мы и вовсе задавим их, — сказал Тагоми.
Он снова уселся за стол, как и прежде, с кольтом сорок четвертого калибра в руке. Сейчас в этом кабинете находился весьма внушительный триумвират. Из приемной послышался голос:
— Немецкие бандиты, сдавайтесь!
— О них уже позаботились, — отозвался Тагоми. — Они мертвы или умирают. Входите и удостоверьтесь.
Появилась робкая группа служащих “Ниппон Таймс”. У некоторых в руках было оружие: топоры, ружья, гранаты со слезоточивым газом.
— Весьма уважительный повод, — сказал Тагоми, — чтобы правительство ТША в Сакраменто могло без колебаний объявить войну Рейху. — Он оттянул затвор своего револьвера. — И все же с этим покончено.
— Они будут отрицать свою причастность, — возразил Бейнис. — Стандартная, отработанная техника, применявшаяся бессчетное число раз. — Он положил оснащенный глушителем пистолет на стол Тагоми. — Сделано в Японии.
Он вовсе не шутил. Это было правдой: великолепный японский спортивный пистолет. Тагоми проверил его.
— И не немцы по национальности, — добавил Бейнис. Он достал бумажник одного из убитых. — Гражданин ТША, проживает в Сан-Хосе. Ничто с СД его не связывает. Имя — Джек Сандерс.
Бейнис отшвырнул бумажник.
— Просто бандитский налет, — произнес Тагоми. — Мотив — наш запертый сейф. И ничего, связанного с политикой. — Трясясь, он встал из-за стола.
В любом случае, попытка убийства или похищения со стороны СД провалилась, по крайней мере первая. Но совершенно ясно, что им известно, кем является Бейнис и какова цель, ради которой он сюда прибыл.
— Прогноз, — сказал Тагоми, — весьма удручающий.
Он подумал о том, что сейчас было бы кстати справиться у оракула. Возможно, он смог бы защитить их, предупредить и помочь советом.
Все еще не в состоянии унять дрожь, он начал вытаскивать сорок девять стебельков тысячелистника. Он решил, что в целом положение неясное и ненормальное, человеческому мозгу его расшифровать не дано, только коллективный пятитысячелетний разум способен на это. Немецкое тоталитарное общество напоминает какую-то ошибочную форму жизни, намного худшую, чем все другие формы. Худшую во всех отношениях, сплошное попурри бессмысленности.
Он подумал, что местные агенты действуют как инструменты политики, идущей вразрез с намерениями Берлина. В чем смысл этого сложного явления? Чем в действительности является Германия? Чем она была? Разлагающаяся кошмарная пародия на живой организм со всеми его проблемами и стремлениями.
Оракул может разобраться в этом. Даже в таком сверхъестественном отродье, как фашистская Германия, нет ничего непостижимого для “Книги перемен”.
Бейнис, видя, как отрешенно Тагоми манипулирует горстью стебельков, понял, насколько глубоко душевное потрясение этого человека. “Для него, — подумал Бейнис, — это событие — то, что ему пришлось убить и искалечить этих двоих, — не только ужасно, для него это непостижимо. Надо сказать ему что-нибудь, что утешило бы его. Он стрелял ради меня, следовательно, на мне лежит моральная ответственность за эти две жизни, и я беру се на себя. Так я себе это представляю”.
Подойдя вплотную к Бейнису, генерал Тедеки тихо произнес:
— Вы сейчас являетесь свидетелем отчаяния этого человека. Он, несомненно, воспитан в буддийском духе. Даже если это не проявляется внешне, влияние буддизма налицо — религии, в соответствии с которой никакую жизнь нельзя уничтожать, все живое священно.
Бейнис склонил голову.
— Он восстановит равновесие, — продолжал генерал Тедеки, — со временем. Сейчас ему не за что зацепиться, чтобы он мог осмыслить свой поступок, постичь его. Эта книга поможет ему, потому что даст ему внешнюю шкалу оценки.
— Понимаю, — кивнул Бейнис.
“Другой системой эталонов, которая могла бы ему помочь, — подумал он, — была бы доктрина изначального, первородного греха. Интересно, слышал ли он о ней? Мы все обречены на то, чтобы совершать акты жестокости, насилия и злодейства. Это наша судьба, уготованная нам издревле. Наша кара. Чтобы спасти одну жизнь, Тагоми был вынужден отнять две. Логический, уравновешенный разум не может постичь смысла этого. Добряк вроде Тагоми может сойти с ума от соприкосновения с такой реальностью. Тем не менее критическая, решающая точка — не в настоящем, это даже не момент моей смерти или смерти этих двух подонков. Она — гипотетически — в будущем. То, что случилось здесь, оправдано или не оправдано только с точки зрения того, что случится позже. Сможем ли мы спасти жизнь миллионов, по сути, всю Японию? Но человек, который сейчас орудует стебельками растений, не в силах думать об этом в данный момент. Настоящее, окружающая его действительность захлестнули его, его разум видит мертвого и умирающего на полу его кабинета. Генерал Тедеки прав: только время может вернуть Тагоми к реальности. Если же этого не случится, он, вероятно, уйдет в тень душевной болезни, отвратит навсегда свой взор от окружающей жизни, ошеломленный охватившей его безнадежностью. И фактически мы сталкиваемся с теми же трудностями. И поэтому, к несчастью, мы не можем помочь Тагоми. Нам остается только ждать, надеясь, что в конце концов он найдет в себе силы и воспрянет духом”.

ГЛАВА 13

Магазины Денвера оказались шикарны. Одежда, на взгляд Юлианы, была потрясающе дорогой, но Джо, казалось, не обращал на это внимания. Он просто платил за все, что она отбирала, и они спешили в следующий магазин.
Ее главное приобретение — после многих примерок и длительного размышления — было сделано в середине дня: светло-голубое платье итальянского производства с короткими рукавами-буфами и чрезвычайно глубоким декольте.
Она увидела его на манекене в модном магазине. Считалось, что это лучшая модель сезона, и обошлось оно Джо почти в двести долларов.
Теперь к платью ей были необходимы три пары туфель, нейлоновые чулки, несколько шляп и новая черная кожаная сумочка ручной работы. Кроме того, выяснилось, что декольте итальянского платья требует приобретения нового бюстгальтера, который прикрывал бы только нижнюю часть груди. Оглядев себя с головы до ног в зеркале, она почувствовала себя так, будто ее полуголой выставили напоказ в витрине магазина, и поняла, что нагибаться ей небезопасно. Но продавщица заверила ее, что бюстгальтер держится крепко, несмотря на отсутствие бретелек.
“Только соски и прикрывает, — подумала Юлиана, глядя на себя в примерочной, — ни миллиметром выше. А обошелся недешево”.
Продавщица объяснила, что он тоже импортный и тоже ручной работы. Потом она показала ей спортивную одежду, шорты, купальные костюмы и махровый пляжный костюм, но тут Джо забеспокоился, и они пошли дальше.
Когда Джо грузил пакеты и сумки в машину, она спросила:
— Правда, я буду выглядеть потрясающе?
— Да, — ответил он рассеянно, — особенно в этом голубом платье. Вот его и наденешь, когда мы пойдем туда, к Абендсену. Поняла?
Последнее слово он произнес отрывисто, так будто это был приказ. Его тон удивил ее.
— У меня двенадцатый–четырнадцатый размер, — сказала она, когда они вошли в следующий магазинчик.
Продавщица любезно улыбнулась и проводила ее к стойке с одеждой. “Что же мне еще нужно? — подумала Юлиана. — Пока можно, надо набрать всего побольше”. Глаза ее разбегались: кофты, свитера, спортивные брюки, пальто.
— Джо, — сказала она, — мне нужно длинное пальто, только легкое.
Они сошлись на синтетической шубке немецкого производства — более ноской, чем натуральная, и не такой дорогой. Тем не менее Юлиана ощутила досаду и, чтобы утешиться, принялась рассматривать бижутерию. На прилавке лежала отчаянно скучная, заурядная дрянь, сделанная без малейшего намека на воображение или оригинальность.
— Мне нужны какие-нибудь украшения, — объяснила она Джо. — Хотя бы серьги или брошь для этого голубого платья. — Она вела его к ювелирному магазину.
— Да, еще твой костюм, — вспомнила она виновато. — Надо же и тобой заняться.
Пока она рассматривала украшения, Джо зашел в парикмахерскую подстричься. Когда через полчаса он вышел оттуда, она была ошеломлена: он не только остриг волосы как можно короче, но еще и покрасил их. Она едва узнала его: теперь он был блондином. “Боже мой, — подумала она, глядя на него. — Для чего?”
Пожав плечами, Джо сказал:
— Надоело быть “макаронником”.
И это было все объяснение. Они пошли в магазин мужской одежды и начали делать покупки для него. Сначала приобрели отлично сшитый костюм из нового синтетического материала фирмы “Дюпон”, дакрона, затем новые носки, белье и пару стильных остроносых туфель. “Что еще? — подумала Юлиана. — Сорочки и галстуки”.
Она вместе с продавцом выбрала две белые сорочки с французскими манжетами, несколько английских галстуков и пару серебряных запонок. На все ушло минут сорок. Она удивилась, насколько это быстрее, чем пополнение ее собственного гардероба.
Костюм еще нужно было подогнать, но Джо опять забеспокоился и торопливо расплатился банкнотами Рейхсбанка, вынув их прямо из кармана. “Вот что нужно еще, — подумала она, — новый бумажник”. Опять же с помощью продавца она выбрала для него черный, крокодиловой кожи бумажник и на этом удовлетворилась. Они покинули магазин и вернулись к машине. Было уже четыре тридцать, и экипировка — по крайней мере касательно Джо — завершена.
— Ты не хочешь, чтобы тебе чуть заузили пиджак в талии? — спросила она, когда они влились в общее движение.
— Нет. — Голос его, резкий и тусклый, озадачил ее.
— Что-нибудь не так? Может, я слишком много купила?
“Конечно же, — сказала она себе, — я потратила слишком много”.
— Я могла бы вернуть несколько юбок.
— Давай пообедаем, — предложил он.
— Боже мой! Ты знаешь, о чем я забыла? О ночных рубашках!
Он свирепо взглянул на нее.
— Ты что, не хочешь купить мне пару пеньюаров? — спросила она. — Чтобы я всегда была свежей и…
— Нет. — Он покачал головой. — И кончим на этом, лучше смотри, где бы нам поесть.
Нетвердым голосом Юлиана предложила:
— Поедем сначала в гостиницу и снимем номер, чтобы переодеться, а потом уж поедим.
“Лучше, если это будет по-настоящему хорошая гостиница, — подумала она. — Иначе все зря. А уж в гостинице спросим, где в Денвере лучший ресторан и как называется хороший ночной клуб, где можно было бы хоть раз в жизни увидеть не каких-нибудь местных “талантов”, а крупных звезд из Европы, вроде Элеонор Перез или Вилли Бека. Я знаю, что знаменитости из студии “Уфа” заезжают в Денвер, я же слышала об этом по радио. И ни на что меньшее я не согласна”.
Пока они искали гостиницу, Юлиана не переставала разглядывать Джо. Теперь, коротко остриженный, со светлыми волосами, в новом костюме, он был совсем не похож на того Джо, каким был раньше.
“Больше ли он мне теперь нравится? Трудно сказать. Я и сама, когда сделаю новую прическу, становлюсь совершенно другим человеком. Мы сделаны из ничего, или, вернее, из денег. Но я обязательно должна сделать прическу”.
Большой роскошный отель они нашли в самом центре Денвера. У входа стоял швейцар в ливрее, взявший на себя заботу по отгону их машины на стоянку. Это было как раз то, что она хотела. Коридорный — взрослый мужчина, хотя и одетый в идиотскую форму мальчика-рассыльного — быстро подскочил к ним и забрал все пакеты и сумки. Они поднялись по широкой, покрытой ковром лестнице, прошли через стеклянную дверь в раме красного дерева и оказались в вестибюле.
Здесь везде стояли киоски — цветочные, сувенирные, кондитерские, был стол для телеграмм и окошко авиакассы. Суета гостей перед стойкой портье и лифтами, огромные растения в кадках, ковры под ногами, толстые и пушистые, — во всем чувствовалась роскошь, значительность постояльцев отеля, важность их деятельности. Неоновые указатели вели к ресторану, в коктейль-холл, небольшую закусочную. Юлиана с трудом переваривала все это, пока они пересекали вестибюль, идя к стойке дежурного администратора.
Здесь был даже книжный киоск.
Пока Джо заполнял бланк, она извинилась и поспешила к книжному киоску, посмотреть, есть ли там “Саранча”. Да, она была здесь, внушительная кипа экземпляров с рекламной надписью на витрине, где говорилось, как она популярна, и, конечно же, о том, что она запрещена на всех подконтрольных Германии территориях. Ее приветствовала улыбающаяся женщина средних лет. Книга стоила почти четыре доллара, что показалось Юлиане ужасно дорого, но она все же заплатила купюрой Рейхсбанка, которую достала из своей новой сумочки, а затем торопливо вернулась назад, к Джо.
Коридорный, подхватив багаж, пошел впереди них к лифту, который поднял их на третий этаж. Они прошли по тихому, покрытому коврами коридору в свой первоклассный, поражавший воображение номер. Коридорный занес вещи, подошел к окну и раздвинул занавески. Джо дал ему чаевые, и он оставил их, прикрыв за собой дверь.
Все складывалось именно так, как хотела Юлиана.
— Сколько мы пробудем в Денвере? — спросила она Джо. Он стал разворачивать на кровати пакеты с покупками. — Потом ведь нам надо в Шайенн?
Он не ответил: углубился в изучение содержимого пакетов.
— День или два? — настаивала она. Она сняла свою новую шубку. — А может быть, стоит остаться здесь и на три дня, как ты думаешь?
Подняв голову, Джо ответил:
— Мы отправимся туда сегодня вечером.
Сначала она не поняла его, но когда осознала, то не могла поверить. Она глядела на него во все глаза, и он ответил на этот взгляд насмешливой, почти зловещей ухмылкой. Лицо его приняло сосредоточенно-напряженное выражение, какого ей не приходилось видеть еще ни у одного мужчины за всю ее жизнь. Казалось, его сковал паралич в тот момент, когда в его руках оказалась новая, извлеченная из сумок одежда, и теперь он стоял недвижно, наклонившись вперед.
— После того как пообедаем, — добавил он.
Она лишилась дара речи. Ни одна мысль не шла ей в голову.
— Так что надевай то голубое платье, которое так дорого стоит, — продолжал он, — и которое тебе так понравилось. Нет, правда, отличное платье. А я побреюсь и приму горячий душ.
В его голосе было что-то механическое, будто он звучал откуда-то издалека с помощью какого-то устройства. Повернувшись, Джо прошел в ванную, рывками передвигая негнущиеся ноги.
С большим трудом ей удалось вымолвить:
— Сегодня уже слишком поздно.
— Нет. Мы закончим обедать где-то часам к шести, а до Шайенна можно добраться за два — два с половиной часа. Это будет только восемь тридцать, ну, самое позднее, девять. Мы можем позвонить отсюда Абендсену, предупредить его, что едем, и объяснить ситуацию. Это ведь произведет впечатление — междугородный разговор. Скажем, что едем на Западное побережье, а в Денвере остановились только на одну ночь и что нас так увлекла эта книга, что мы решили заехать в Шайенн и вернуться обратно среди ночи только ради того, чтобы…
— Зачем? — перебила Юлиана. На глазах ее выступили слезы, она сжала ладони в кулаки, засунув внутрь большие пальцы, как когда-то в детстве. Она чувствовала, как дрожит у нее челюсть, и когда заговорила, голос ее был едва слышен.
— Я не хочу ехать к нему сегодня, не собираюсь. И вообще не хочу, даже завтра. Мне только хочется посмотреть здесь что-нибудь интересное. Ты же обещал мне.
Пока она говорила, снова родился страх и сдавил ей грудь — неожиданная слепая паника, та, что почти не покидала ее даже в самые приятные минуты общения с ним. Она заполняла все ее естество и подчинила себе. Юлиана чувствовала, как эта паника мелкой дрожью сотрясает ее тело, как она выпирает повсюду, так что ее можно заметить без особого труда.
— Вот вернемся и устроим кутеж — все злачные места объедем. — Он говорил рассудительно, с непреклонной твердостью, как будто отвечал хорошо выученный урок.
— Нет, — ответила она.
— Надень голубое платье.
Он принялся рыться в пакетах, пока не нашел платье, и бережно разложил его на кровати; он не спешил.
— Ну? Ты будешь в нем сногсшибательной. Слушай, купим бутылку дорогого шотландского виски и возьмем с собой.
“Фрэнк, — подумала она, — помоги мне. Я влипла во что-то, чего не понимаю”.
— Шайенн гораздо дальше, чем ты думаешь, — ответила она. — Я смотрела по карте. Будет очень поздно, когда мы доберемся туда, где-то часов одиннадцать. Если не все двенадцать.
— Надень платье, — сказал он, — или я тебя убью!
Закрыв глаза, она нервно захихикала.
“Мои тренировки, — подумала она. — Значит, все это было не зря. Ну что ж, посмотрим, успеет ли он убить меня до того, как я сдавлю нерв на его шее и искалечу его на всю жизнь. Но он ведь дрался с теми британскими коммандос, он уже прошел через все это много лет назад”.
— Я знаю, что ты, вероятно, сможешь швырнуть меня хорошенько, — сказал Джо, — а может, и нет.
— Нет, на пол я тебя швырять не буду, я просто навсегда оставлю тебя калекой. Я сделаю это. Я жила на Западном побережье. Японцы в Сиэтле научили меня этому. Так что можешь сам ехать в Шайенн, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. И не пытайся меня принуждать. Я тебя боюсь и способна на что угодно. — Голос ее сорвался. — Я могу слишком резко обойтись с тобой при первой же попытке приблизиться.
— Ну заладила! Да надень же это чертово платье! К чему все это? Ты что, чокнулась? Плетешь невесть что! Убью, изувечу! Из-за чего? Только из-за того, что я хочу посадить тебя в автомобиль и прокатить по автостраде, чтобы повидать того малого, который написал книгу, которую ты…
Раздался стук в дверь. Джо бросился к ней и открыл. Рассыльный в форме сказал:
— Гладильная служба, сэр. Вы справлялись у администратора, сэр.
— Да.
Джо шагнул к кровати, сгреб новые сорочки и отнес рассыльному.
— Вы сможете вернуть их через полчаса?
— Только если складки прогладятся, — сказал рассыльный. Он внимательно осмотрел сорочки.
— Без стирки. Да, уверен, что сможем, сэр.
Когда Джо закрыл за ним дверь, Юлиана спросила:
— Откуда тебе известно, что новую сорочку нужно гладить?
Он ничего не ответил, только пожал плечами.
— Я-то совсем забыла, — продолжала Юлиана. — Женщине нужно помнить, что, когда вынимаешь их из целлофана, они все в морщинках и складках.
— Когда я был помоложе, я любил хорошо приодеться и погулять.
— А как же ты узнал, что в отеле есть гладильная служба? Я этого не знала. А ты в самом деле подстригся и покрасился? Я вдруг подумала, что твои волосы всегда были светлыми и что ты носил парик. Разве нет?
Он снова пожал плечами.
— Ты, должно быть, из СД, — продолжала она, — выдаешь себя за шофера-итальянца и никогда не дрался в Северной Африке, да? Тебе нужно было сюда приехать, чтобы убить Абендсена, разве не так? Я уверена, что именно так, хотя и признаюсь, что я ужасно глупая. — Она чувствовала себя выжатой и опустошенной.
Помедлив, Джо сказал:
— В Северной Африке я действительно сражался. Ну, не в артиллерийской части под командой Парди, конечно. В подразделении “Бранденбург”. — Затем он добавил: — Я был немецким разведчиком, проникал в английские штабы. Не вижу особых различий: у нас тоже дел было по горло. И я был под Каиром. Там я заслужил медаль и повышение по службе. Чин капрала.
— Та авторучка — какое-то оружие?
Он не ответил.
— Бомба, — неожиданно поняла она. — Что-то вроде бомбы-ловушки, которая настраивается так, что взрывается, когда кто-то до нее дотрагивается.
— Нет, это двухваттный радиопередатчик, чтобы я мог поддерживать связь. На тот случай, если произойдут изменения в первоначальном плане, например, в связи с нынешней политической ситуацией в Берлине.
— Ты свяжешься с ними в последний момент, перед тем как это сделать? Для уверенности?
Он кивнул.
— Ты не итальянец, ты немец.
— Швейцарец.
— Мой муж еврей, — сказала она.
— Мне безразлично, кто твой муж. Все, чего я хочу от тебя, это чтобы ты надела платье и привела себя в порядок, чтобы мы могли пообедать. Сделай что-нибудь с волосами, мне бы хотелось, чтобы ты сходила в парикмахерскую. Может, салон при отеле еще открыт. Ты могла бы сделать прическу, пока я жду сорочки и принимаю душ.
— Каким же образом ты собираешься его убить?
— Пожалуйста, надень платье, Юлиана. Я позвоню вниз и спрошу насчет парикмахерской. — Он направился к телефону.
— Зачем я тебе нужна?
Набирая номер, Джо сказал:
— У нас заведено дело на Абендсена, и похоже, что его влечет к определенному типу смуглых, чувственных девушек, особенно ближневосточного или средиземноморского типа.
Пока он разговаривал с кем-то из персонала отеля, Юлиана подошла к кровати, легла, закрыв глаза и опустив руки на лицо.
— У них есть парикмахерская, — сказал Джо. Он положил трубку. — Они могут заняться тобой прямо сейчас. Спустись в салон. Он на втором этаже. — Он что-то сунул ей в руку. Открыв глаза, она увидела банкноты. — Чтобы расплатиться.
— Оставь меня в покое. Дай мне полежать, пожалуйста.
Он бросил на нее взгляд, полный любопытства и огорчения.
— Сиэтл был бы похож на Сан-Франциско, — сказала она, — если бы в Сан-Франциско не произошел большой пожар. Настоящие старые деревянные дома и немного кирпичных, такие же как и там, и еще холмы. Японцы селились в нем еще задолго до войны. У них был целый деловой квартал, дома, магазины, и все это было очень старым. Там есть порт. Маленький пожилой японец, который обучал меня, — я пришла к нему с одним моряком с торгового судна и, пока жила в Сиэтле, брала у него уроки — Минору Ихоясу, он носил жилетку и галстук. Он был круглым, как йо-йо. Давал уроки на верхнем этаже одной японской конторы, на его двери была старомодная медная табличка, а приемная напоминала кабинет дантиста. С журналами “Нейшнл Джиогрэфик”.
Наклонившись над нею, Джо взял ее за руки и посадил, удерживая в таком положении
— В чем дело? Ты ведешь себя как больная. — Он пытливо заглянул ей в лицо.
— Я умираю, — сказала она.
— Это просто приступ неуверенности. Она тебя все время преследует. Сейчас найдем аптечку и дадим тебе успокоительное. Как насчет фенобарбитала? Да ты еще и голодная с утра. Все будет в порядке. Когда мы доберемся до Абендсена, тебе ничего не придется делать, только стой рядом со мной. Говорить буду я. Только улыбайся и все. Если почувствуешь, что он хочет закрыть дверь, заговори с ним, тогда он откроет. Как только он тебя разглядит, я уверен, он нас впустит, особенно когда увидит это декольте твоего платья. Будь я на его месте, я непременно впустил бы тебя.
— Позволь мне пойти в ванную, — взмолилась Юлиана. — Меня мутит. Пожалуйста. — Она стала вырываться из его рук. — Мне очень нехорошо, пусти меня.
Он отпустил ее, и она бросилась в ванную, закрыв за собой дверь.
“Я могу это сделать”, — подумала она. Она щелкнула выключателем, свет ослепил ее.
Она поискала взглядом. “Где-то здесь”. В гостиничной аптечке лежала пачка лезвий для безопасной бритвы, мыло, зубная паста. Она открыла начатую пачку: только одна сторона острая. Она развернула новое, еще покрытое смазкой иссиня-черное лезвие.
Из душа текла вода. Она встала под струю — боже! — прямо в одежде. Все испорчено. Платье прилипло к телу. Волосы намокли.
Ужаснувшись, она поскользнулась и едва не упала, пытаясь выйти из-под душа. Вода мелкими струйками текла по чулкам.
Она начала плакать.
Войдя в ванную, Джо обнаружил ее возле умывальника. Она сняла с себя промокший костюм и стояла обнаженная, одной рукой держась за раковину, склонившись над ней без сил.
— О господи, — воскликнула она. Она увидела его. — Не знаю даже, что делать. Костюм испорчен, это же шерсть.
Она махнула рукой. Он взглянул и увидел промокшую одежду. Очень спокойно — однако лицо его было перекошено — он сказал:
— Что ж, тебе все равно не нужно это надевать.
Он вытер ее белым мохнатым гостиничным полотенцем и повел из ванной назад в комнату.
— Надень что-нибудь. Я велю парикмахерше подняться прямо сюда. Они так делают, это обговаривается в проспекте отеля.
Он снова подошел к телефону и набрал номер.
— Какие таблетки ты мне предлагал? — спросила она, когда он положил трубку.
— Я и забыл. Сейчас позвоню в аптечный киоск. Нет, подожди, у меня что-то есть. Нембутал или какая-то другая дрянь. — Он бросился к своему саквояжу и стал рыться в нем. Когда он протянул ей две желтые капсулы, она спросила:
— А они меня не доконают? — и неловко взяла их в руку.
— Что? — Лицо его нервно подергивалось.
“Сгниет мое лоно, — подумала она, — высохнет плоть”.
— Я хочу спросить, не отупею ли я от них?
— Нет. Это сделано фирмой “АГ Хеми”, в Рейхе продается повсюду. Когда мне не спится, я всегда пользуюсь. Сейчас дам тебе воды. — Он поспешил в ванную.
“Лезвие, — подумала она, — я проглотила его, теперь оно режет мою плоть. Наказание за то, что я, будучи замужем за евреем, якшаюсь с гестаповским убийцей”. — Она снова ощутила на глазах слезы, которые жгли ее сердце. — За все, что я совершила. Полный крах”.
— Идем, — сказала она, выпрямившись.
— Но ты же не одета!
Он отвел ее в комнату, усадил и безуспешно принялся натягивать на нее трусики.
— Нужно, чтобы тебе привели в порядок голову, — нервно произнес он. — Где же эта женщина?
Она медленно, с трудом выговорила:
— Из волос можно сделать швабру, чтобы отмывать пятна с тела. Как ни беги от крючка, он всегда найдет тебя. Крючок Господа Бога.
“Пилюли разъедают меня, — подумала она. — В них, наверное, скипидар или какая-нибудь кислота. Буду гнить заживо до конца моих дней”. Джо взглянул на нее и побледнел. “Должно быть, он читает мои мысли, — подумала она, — с помощью какого-нибудь приспособления, которое я не смогла обнаружить”.
— Эти пилюли, — сказала она. — От них какая-то слабость, голова кружится.
— Но ты же не проглотила их. — Он указал на ее сжатый кулак, и она увидела, что капсулы все еще там. — У тебя что-то с головой, — сказал он. Он стал каким-то тяжелым, медлительным, точно какая-то инертная масса. — Ты больна. Мы не можем ехать.
— Не нужно доктора, — попросила она. — Сейчас все будет в порядке.
Она попыталась улыбнуться, глядя на его лицо, чтобы по выражению его глаз понять, как ей это удалось. Излучение его мозга словно сковало ее мысли.
— Я не могу взять тебя к Абендсену, — сказал он. — Во всяком случае сейчас. Завтра, может быть, тебе будет лучше Попробуем завтра. Мы должны.
— Можно мне опять в ванную?
Он кивнул, едва слушая ее Она вернулась в ванную и закрыла за собой дверь.
Зажала в руке лезвие из аптечки и снова вышла в комнату.
— Бай-бай, — сказала она.
Когда она открыла дверь в коридор, он взревел и кинулся к ней. Вжик!
— Это ужасно, — сказала она. — Они режутся, мне следовало это знать.
“Награда для тех, кто вырывает сумки. Разных ночных бродяг. Теперь я определенно могу с ними управиться. А этот куда запропастился? Вот он. Хватает себя за шею, исполняя дикий танец…”
— Не держи меня, — сказала она. — Не стой на дороге, если не хочешь получить урок. Хоть я и женщина.
Высоко подняв лезвие, она подошла к двери и открыла ее. Джо сидел на полу в позе загорающего и прижимал ладони к горлу.
— Пока, — сказала она. Закрыла за собой дверь и вышла в тихий, устланный ковром коридор.
Женщина в белом халате, что-то напевая под нос и опустив голову, катила тележку от двери к двери, проверяя номера. Теперь она прямо перед Юлианой. Она подняла голову, и глаза ее вылезли из орбит, а челюсть отвалилась.
— Ну, конфетка… — сказала она, — ты просто пьяна, тебе никакой парикмахер не поможет. А ну, вернись-ка в помер и надень что-нибудь, пока тебя не вышвырнули из отеля. Боже милосердный! — Она открыла перед Юлианой дверь. — Скажи своему приятелю, чтобы он привел тебя в чувство, а я попрошу горничную, чтобы она принесла горячий кофе. Ну, скорее, иди к себе.
Она затолкнула Юлиану в номер, захлопнула за ней дверь и покатила свою тележку прочь. Юлиана наконец поняла, что это парикмахерша. Оглядев себя, она осознала, что на ней и вправду ничего нет. Женщина была права.
— Джо, — пожаловалась она, — они меня не выпустят.
Она нашла кровать, взяла сумку, открыла и вывалила одежду. Белье, затем кофта и юбка, пара туфель на низком каблуке.
— В таком виде уже можно, — решила она. Найдя гребень, она быстро причесала волосы, затем уложила их. — Представляю себе. Эта парикмахерша чуть не свалилась с ног. — Она встала и пошла искать зеркало. — Да, так лучше.
Зеркало было в дверце гардероба. Она внимательно оглядела себя, поворачиваясь из стороны в сторону на носках.
— Я так растерялась, — сказала она и поискала взглядом Джо. — Вряд ли я соображала, что делаю. Ты, наверное, дал мне отраву. Что бы это ни было, вместо того чтобы помочь мне, оно только доконало меня.
Продолжая сидеть на полу и держась за шею, Джо выдавил:
— Послушай. Ну и стерва же ты. Перерезала мне аорту на шее.
Хихикнув, она хлопнула себя рукой по губам.
— Боже, какой ты чудак. Ты умудряешься все говорить шиворот-навыворот. Аорта у тебя в груди. А ты имеешь в виду сонную артерию.
— Если я встану, — сказал он, — я истеку кровью за две минуты. Пойми это. Так что окажи мне хоть какую-то помощь, пришли врача или вызови “Скорую”. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты сделаешь это? Ну конечно, сделаешь. Договорились: ты позвонишь или сбегаешь за кем-нибудь.
Чуть поразмыслив, она произнесла:
— Хорошо, попробую.
— Приведи кого-нибудь, чтобы меня спасли.
— Сходи сам.
— Я истеку кровью!
Кровь сочилась сквозь его пальцы — она это видела — и стекала вниз по запястью. На полу уже была лужа.
— Я боюсь двинуться.
Она надела шубку, взяла кожаную сумку, подхватила чемодан и столько пакетов с обновкой, сколько могла унести. Потом подцепила большую коробку с аккуратно уложенным голубым итальянским платьем. Открывая дверь в коридор, она обернулась к Джо.
— Может быть, я скажу администратору. Там, внизу.
— Скажи, — с надеждой ответил он.
— Хорошо. Я скажу им. И не ищи меня в Каньон-сити, потому что я не собираюсь туда возвращаться. Ведь при мне почти все твои ассигнации Рейхсбанка, так что я, несмотря ни на что, в выигрыше. Прощай.
Возле лифта ей помогли пожилой бизнесмен и его жена: они взяли у нее пакеты и передали их внизу, в вестибюле коридорному.
— Спасибо, — сказала им Юлиана.
Коридорный вынес вещи через вестибюль на тротуар перед отелем, а она нашла служащего, который объяснил ей, как добраться до автомобиля. Вскоре она уже стояла в прохладном подземном гараже, ожидая, пока выведут наружу ее “студебеккер”. Она вынула из сумки горсть мелочи, дала служащему на чай и через мгновение уже выезжала по тускло освещенному пандусу на темную улицу, озаренную фарами автомобилей и отблесками неоновой рекламы.
Швейцар в ливрее уложил ее чемодан и пакеты в багажник и улыбнулся ей так чистосердечно, что она дала ему громадные чаевые. Никто не пытался ее остановить, и это удивило ее. Никто даже бровью не повел.
Она решила, что они, наверное, думают, что заплатит Джо, а может быть, он уже заплатил, когда брал номер.
Ожидая зеленый свет у светофора в ряду других машин, она вспомнила, что не сказала администратору про Джо. Он, наверное, все еще сидит на полу номера и ждет врача, и будет ждать до скончания века или до тех пор, пока утром не появится уборщица. “Лучше мне вернуться или позвонить. Остановлюсь около телефона-автомата. Но ведь это так глупо, — подумала она, ища место, где бы остановиться и позвонить. — Кто бы мог подумать о таком всего лишь час назад, когда мы регистрировались, когда поднимались наверх. Мы уже собрались было идти обедать и, возможно, даже выбрались бы в ночной клуб”.
Она заплакала. Слезы капали с копчика носа на кофту, но она продолжала вести машину.
“Очень плохо, что я не посоветовалась с оракулом, он-то знает все и предупредил бы меня. И почему я этого не сделала? Я могла бы спросить у него в любое время поездки или даже перед отъездом”. Она невольно застонала. Эти звуки — какое-то завывание, никогда прежде не замечала за собой такого — ужаснули ее, но она не могла сдержаться, несмотря на то что сжала зубы. Жуткое монотонное гудение вырывалось через нос.
Она остановилась у обочины и долго сидела, не выключая мотор, вся дрожа, засунув руки в карманы. “Господи, — говорила она себе, — как это все ужасно. Но ведь иначе и не могло получиться”. Она вышла из машины и вытащила из багажника чемодан, открыла его на заднем сиденье и принялась рыться в одежде и обуви, пока в руках не оказались два черных тома оракула.
Здесь же, на заднем сиденьи машины с включенным мотором, она начала бросать монеты. Единственным источником света служила витрина крупного универмага. “Что я должна сделать? — спросила она оракула. — Скажи, что мне делать, пожалуйста”.
Гексаграмма сорок два, “Приумножение”, с переходящими второй, третьей, четвертой и верхней линиями, которые превращают ее в гексаграмму сорок три, “Выход”. Она жадно набросилась на комментарий к гексаграмме, последовательно фиксируя в своем сознании ее скрытый смысл, постигая ее значение. Гексаграмма точно описывала создавшееся положение — еще одно чудо.
Все, что произошло, было представлено перед ее взором схематично, в виде наброска:
“Содействие вопрошающему предпринять что-либо.
Возможность пересечь великие водные пространства”.
“Значит, надо ехать дальше и совершить нечто такое, что важно для меня, ни в коем случае не останавливаясь здесь. А теперь строчки, сопутствующие гексаграмме”. Она читала их, шевеля губами:
“Черепаха-оракул ценою в десять связок монет.
От его указаний невозможно отклониться.
Вечная стойкость — к счастью.
Царю надо проникнуть с жертвами к богам”.
Теперь третья шестерка. Когда она прочла, у нее закружилась голова.
“Если приумножишь это, накличешь несчастья делу.
Но если, обладая правдой, пойдешь верным путем, если заявишь князю и поступишь по его мановению, хулы не будет”.
Князь — это, конечно же, Абендсен. Черепаха-оракул — это новенький экземпляр его книги. Несчастья — оракулу известно обо всем, что с ней произошло, о тех ужасах, которые она пережила, общаясь с Джо, или как там его зовут по-настоящему. Она прочла четвертую шестерку:
“Если, идя верным путем, заявишь об этом князю, то за тобой пойдут”.
Она поняла, что должна отправиться туда, даже если Джо будет ее преследовать. С такой же жадностью она набросилась на комментарий к последней переходящей черте, девятой строке.
“Ничто не преумножит этого, а пожалуй, разобьет это!
В воспоминании сердец не будь косным.
Иначе — несчастье”.
Она подумала, что речь идет об убийце, о людях гестапо, о том, что Джо или кто-то еще все-таки доберется туда и убьет Абендсена.
Она быстро пробежала последнюю часть гексаграммы сорок три, “Выход”.
“Поднимешься до царского двора.
Правдиво возглашай!
А если будет опасность, то говори от своего города.
Неблагоприятно браться за оружие.
Благоприятно иметь, куда выступить”.
Значит, нет смысла возвращаться в гостиницу и думать о судьбе Джо. Это бесполезно, потому что если не он, так другие будут посланы. Снова оракул еще более настойчиво говорит, что нужно ехать в Шайенн и предупредить Абендсена, не обращая внимания на опасность, с этим связанную. “Я обязана открыть ему правду”.
Она закрыла книгу. Снова усевшись за руль, она дала задний ход и влилась в поток автомобилей.
Она быстро сообразила, как выехать из центра Денвера на главное шоссе, ведущее на север.
Юлиана ехала так быстро, как только позволял автомобиль. Мотор ревел и трясся так, что временами ей казалось, будто руль вырывается из рук, а сиденье уходит из-под нее. Содержимое бардачка непрерывно тарахтело.
“Спасибо доктору Тодту и его автотрассам”, — говорила она себе, мчась сквозь тьму, озаряемую только светом ее фар, и видя лишь разграничительные линии на шоссе.
К десяти часам вечера все еще не удалось добраться до Шайенна из-за спуска колеса, и потому ей оставалось только свернуть со скоростной магистрали и поискать место для ночлега.
На дорожном знаке впереди было написано: “Грили. Пять миль”. Медленно проезжая по главной улице Грили несколькими минутами позже, Юлиана решила, что завтра утром она поедет дальше. Она миновала несколько мотелей с зажженными табло, сообщавшими, что есть свободные места, и решила остановиться в одном из них. Потом она подумала, что нужно позвонить Абендсену и сказать, что едет к нему.
Припарковавшись, она устало выбралась из машины и наконец-то разогнула ноги. Весь день с восьми часов прошел в хлопотах и тревоге. Невдалеке виднелась ночная аптека. Сунув руки в карманы пальто, она прошла к ней и вскоре уже находилась в телефонной будке и просила соединить ее со справочной в Шайенне.
Слава богу, в их телефонной книге отыскался нужный номер. Она бросила монету в двадцать пять центов, и телефонистка набрала номер Абендсена.
— Алло, — отозвался приятный энергичный голос молодой женщины, несомненно, того же возраста, что и она сама.
— Миссис Абендсен? — спросила Юлиана. — Можно мне поговорить с мистером Абендсеном?
— Кто это, позвольте спросить?
— Я прочла его книгу, — сказала Юлиана, — и весь день ехала в машине из Каньон-сити, штат Колорадо. Сейчас нахожусь в Грили. Я думала, что приеду в ваш город еще сегодня вечером, но не удалось, и мне хотелось бы узнать, смогу ли я увидеть его завтра в любое удобное для него время.
После некоторой паузы миссис Абендсен ответила все тем же приятным голосом:
— Сейчас уже поздновато, мы довольно рано ложимся спать. У вас есть какая-нибудь особая причина, по которой вы хотите встретиться с моим мужем? Как раз сейчас у него особенно много работы.
— Я хотела бы с ним поговорить, — сказала Юлиана.
Ее собственный голос звучал безжизненно. Она глядела на стену кабинки, не в состоянии сказать ничего другого. У нее ныло все тело, во рту было сухо и гадко. Снаружи будки аптекарь за стойкой с соками готовил молочный коктейль для четверых подростков. Ей страстно захотелось к ним. Она едва обращала внимание на то, что говорила миссис Абендсен. Ей ужасно хотелось чего-нибудь освежающего, холодного, и еще бы хорошо сэндвич с рубленым цыпленком.
— Готорн каждый день работает по-разному. — Миссис Абендсен говорила оживленно и отрывисто. — Я ничего конкретного вам не могу обещать, потому что, если вы приедете завтра, он может быть занят целый день. Но если вы понимали это, отправляясь сюда…
— Да, — прервала ее Юлиана.
— Я уверена, что он будет рад поболтать с вами несколько минут, если ему удастся освободиться, — продолжала миссис Абендсен, — но, пожалуйста, не огорчайтесь, если по какой-либо причине он не сможет выкроить время для разговора с вами.
— Я прочла его книгу, и она очень мне понравилась, — сказала Юлиана. — Она у меня с собой.
— Понимаю, — добродушно ответила миссис Абендсен.
— Я останавливалась в Денвере и занималась покупками, на это ушло слишком много времени.
“Нет, — подумала она, — надо не так, не шиворот-навыворот”.
— Послушайте, — продолжала она. — О том, что мне надо ехать в Шайенн, сказал оракул.
— Боже мой! — воскликнула миссис Абендсен так, словно знала об оракуле, но тем не менее не принимала ситуацию всерьез.
— Я могу прочесть вам эти строчки.
Оракул она взяла с собой в кабинку. Положив оба тома на полку под аппаратом, она стала лихорадочно перелистывать страницы.
— Минуточку, — сказала она.
Найдя нужную страницу, она прочла вслух сначала заключение, а потом предшествовавшие ему строки. Когда она дошла до девятой черты в вершине гексаграммы, то услышала, как миссис Абендсен вскрикнула.
— Простите? — сказала Юлиана, останавливаясь.
— Продолжайте, — ответила миссис Абендсен. В голосе ее зазвучала тревога, какие-то резкие нотки.
После того как Юлиана прочла заключение гексаграммы сорок три, где говорилось о несчастье, наступило молчание. Ни миссис Абендсен, ни Юлиана не были в состоянии нарушить его.
— Что ж, значит, завтра мы ждем встречи с вами, — в конце концов раздался голос в трубке. — Назовите, пожалуйста, свое имя.
— Юлиана Фринк, — ответила Юлиана. — Огромное вам спасибо, миссис Абендсен.
В этот момент телефонистка весьма бесцеремонно объявила, что время разговора вышло, Юлиана повесила трубку, подобрала сумку, тома оракула, вышла из кабинки и направилась к стойке с соками. Она заказала сэндвич, кока-колу и села, покуривая сигарету и отдыхая, но вдруг с ужасом осознала, что ничего не рассказала об этом человеке из гестапо или СД, или еще черт знает откуда, об этом Джо Чиннаделла, оставленном ею в номере гостиницы в Денвере. “Как же я забыла! Он же совершенно выскочил у меня из головы. Как это могло случиться? Я, должно быть, чокнутая. Наверное, я совсем рехнулась, просто сошла с ума”.
Какое-то время она рылась в сумке, пытаясь найти мелочь для еще одного телефонного разговора.
“Нет, — решила она, уже поднявшись было со стула, — я не могу звонить им снова ночью. Будь что будет. Сейчас уже чертовски поздно. Я так устала, да и они, наверное, спят уже”.
Она съела сэндвич с рубленым цыпленком, запила его кока-колой и поехала в ближайший мотель, где сняла комнату и, дрожа, забралась в кровать.

ГЛАВА 14

“Ответа нет, — думал Нобусуке Тагоми, — так же как и понимания. Даже в оракуле. И все же я должен продолжать жить изо дня в день, несмотря ни на что. Нужно найти смысл, хотя бы крошечный. Буду жить незаметно, чего бы это мне ни стоило, пока наконец…”
Тем не менее он попрощался с женой и вышел из дому. Но сегодня он не направился, как обычно, в “Ниппон Таймс Билдинг”. Нужно было дать себе разрядку, сходить в парк “Золотые ворота” с его зверинцем и аквариумами, чьи неразумные, неспособные к мышлению обитатели тем не менее наслаждаются жизнью.
“Время. Ехать туда на педикэбе очень долго, и у меня будет достаточно времени, чтобы осмыслить ситуацию. Если это можно так назвать. Но деревья и звери не имеют души. Мне нужно уцепиться за что-то человеческое. Может быть, при этом я стану как ребенок, но, наверное, это будет неплохо. Я мог бы снова радоваться, как в детстве”.
Водитель педикэба пыхтел вовсю, направляясь по Керни-стрит к центру Сан-Франциско. “Может быть, дальше поехать на фуникулере? — неожиданно подумал Тагоми. — Ведь это счастье — прокатиться в самом чистом и неспешном транспортном средстве, которое должно было исчезнуть еще в начале века, но почему-то до сих пор сохранилось”.
Он отпустил педикэб и пешком направился по тротуару к ближайшей остановке.
“Возможно, — думал он, — я уже никогда не смогу вернуться в “Ниппон Таймс Билдинг”, пропитанный духом смерти. Карьера моя окончена, но в этом нет ничего дурного”.
Совет торговых представительств найдет ему замену. Но сам-то Тагоми все еще ходит, существует, помнит каждую подробность происшедшего. Значит, ничего он не достигнет уходом от дел.
“В любом случае операция “Одуванчик” сметет нас всех с лица Земли, независимо от того, чем мы занимаемся. Нас уничтожит наш враг, плечом к плечу с которым мы сражались на последней войне. И чем же он нас отблагодарил за это? Еще тогда, наверное, нам следовало бы драться с ними или сделать так, чтобы Германия проиграла войну, помочь ее противникам, Соединенным Штатам, Британии, России. Куда ни кинь, всюду безысходность. Строки оракула неопределенны и загадочны. Наверное, мудрость покинула мир людей в печали, оставив им лишь неподдающиеся разгадке строки. Мы достигли того момента, когда стали совершенно одиноки. Нам неоткуда ждать помощи, как в прежние времена. Что ж, — решил Тагоми, — возможно, это тоже неплохо. Может быть, это и к лучшему. Каждый должен сам попытаться отыскать свою дорогу”.
На Калифорния-стрит он вошел в фуникулер и доехал до самого конца линии. Выпрыгнув из вагончика, он помог развернуть его на деревянном поворотном круге.
Это путешествие имело наибольшее значение из всего испытанного им во время прогулки по городу. Но скоро чувство легкости ослабело, он снова ощутил себя на краю пропасти, ощутил очень отчетливо благодаря тому, что воспринимал теперь все окружающее иначе.
Разумеется, назад он тоже поехал в вагончике, но теперь поездка превратилась в пустую формальность, он понял это, наблюдая улицы, дома, автомобили, проносившиеся мимо него уже в противоположном направлении.
Возле Стоктона он поднялся, чтобы выйти из вагончика. На остановке его окликнул кондуктор.
— Ваш портфель, сэр.
— Спасибо.
Он забыл его в вагончике. Поднявшись, он забрал портфель и инстинктивно пригнулся, когда вагончик с лязгом тронулся дальше. Он подумал, что у этого портфеля очень ценное содержимое: кольт сорок четвертого калибра, предел мечтаний любого коллекционера. Теперь он старался всегда держать его при себе на тот случай, если мстительные хулиганы из СД попытаются ему отплатить. От них можно ждать чего угодно. И все же Тагоми понимал, что эта новая привычка, как бы разумно она ни объяснялась, была признаком истерии, того нервного состояния, в котором он пребывал. Идя по улицам с портфелем в руке, он снова и снова убеждал себя, что не должен поддаваться панике — не должен позволять страху овладеть им. Однако он не мог освободиться от страха.
Страх рождался в нем и завладевал им.
“Значит, я больше не испытываю страсти к коллекционированию? — спросил он себя. — Неужели все перевернулось из-за того, что я совершил? Вся моя страсть к собирательству уничтожена, а не только отношение к этому револьверу. Главная опора моей жизни, занятие, которому я предавался с таким удовольствием”.
Поймав педикэб, он велел ехать на Монтгомери-стрит к магазину Роберта Чилдана.
“Надо выяснить все до конца. Осталась еще эта нить, соединяющая меня с любимым занятием. И эта же нить соединяет меня с тем, что произошло. Я, возможно, смог бы справиться с собой, если бы схитрил: например, выменял бы кольт на какой-нибудь другой ценный исторический предмет. Этот револьвер для меня уже слишком связан с настоящим, его качества как реликвии полностью уничтожены недавним употреблением. Но ведь это мое личное ощущение, никто больше не будет испытывать аналогичного чувства к этому кольту, ему не передастся мой персональный опыт. Он существует только в моей душе. Нужно освободить себя, — решил он, приходя во все большее волнение. — Когда исчезнет кольт, останется только легкий налет прошлого, потому что дело не только во мне, но, по теории историчности, в равной мере и в этом револьвере. Надо разорвать нить, связывающую меня с этим предметом. А вот и магазин. Сколько интересных приобретений сделал я здесь, — заметил он отрешенно. — Это было и моим бизнесом, и моим увлечением”.
Расплатившись с рикшей, он подхватил портфель и быстро вошел в магазин.
Чилдан, стоя у кассы, протирал тканью какой-то предмет.
— Мистер Тагоми. — Чилдан поклонился.
— Мистер Чилдан. — Тагоми поклонился в ответ.
— Какая неожиданность, какая честь!
Чилдан отложил вещь и ткань и, обогнув прилавок, вышел навстречу гостю. Обычный ритуал, приветствия, поклоны и так далее в том же духе. Однако Тагоми почувствовал, что Чилдан сегодня какой-то не такой, как всегда, чуть более молчаливый, чем обычно. “Ну и хорошо, — решил он. — Обычно-то он такой шумный, назойливый, скачет туда-сюда. Может быть, это и не к добру”.
Тагоми положил портфель на прилавок и открыл его.
— Мистер Чилдан, — сказал он, — мне бы хотелось обменять этот экземпляр, купленный у вас несколько лет назад. Насколько мне помнится, вы раньше не возражали против такой практики.
— Да, сэр, — отозвался Чилдан. — Все зависит от состояния вещи, ну и от некоторых других факторов. — Он встревоженно и внимательно смотрел на Тагоми.
— Этот кольт сорок четвертого калибра, — сказал Тагоми.
Некоторое время оба молчали, глядя на револьвер, лежащий в открытом ящике красного дерева. Рядом была коробка с частично израсходованными патронами.
Легкая тень пробежала по лицу Чилдана. Тагоми все понял. Что ж, быть по сему.
— Вас это не интересует? — спросил он.
— Нет, сэр, — подтвердил Чилдан твердым голосом.
— Не буду настаивать.
Силы, казалось, покинули Тагоми. Придется отступить. Он почувствовал, как возвращаются прежние страхи.
— Извините меня, мистер Тагоми.
Тагоми поклонился, положил на место револьвер и коробку с боеприпасами и закрыл портфель. “Мне придется сохранить эту вещь. Такова судьба”.
— Вы, похоже, чем-то огорчены, — сказал Чилдан.
— Вы заметили? — Его охватила паника. Неужели он приоткрыл кому-то свой внутренний мир? Он невольно вздрогнул. Определенно так.
— У вас есть особая причина, по которой вы хотите обменять этот предмет? — спросил Чилдан.
— Нет, — сказал Тагоми. Он постарался скрыть от постороннего взора свой внутренний мир, что следовало бы сделать с самого начала.
Преодолевая нерешительность, Чилдан произнес:
— Я не уверен, что это было приобретено в моем магазине. Не припоминаю, чтобы этот экземпляр проходил через мои руки.
— Я уверен в этом, — ответил Тагоми. — Однако это не имеет значения. Я понимаю вас и ничуть не обижаюсь.
— Сэр, — сказал Чилдан, — позвольте мне показать вам новые поступления. У вас есть несколько свободных минут?
Тагоми ощутил, как что-то из прежней жизни, хорошо знакомое, шевельнулось в нем.
— Что-нибудь особенное?
— Вот здесь, сэр.
Чилдан пересек магазин, Тагоми последовал за ним. В стеклянной закрытой витрине на черном бархате лежали небольшие металлические украшения, в форме которых не сразу можно было разобраться. Тагоми нагнулся, чтобы получше их рассмотреть, и какое-то странное чувство стало овладевать им.
— Я показываю это всем без исключения покупателям, — сказал Роберт Чилдан. — Сэр, вы знаете, что это такое?
— Похоже на ювелирные украшения, — ответил Тагоми, узнав среди них брошь.
— Это все, разумеется, американское производство, но, сэр, это не старинные изделия.
Тагоми вопросительно взглянул на него.
— Сэр, это современные украшения. — Бледное, отчасти маловыразительное лицо Роберта Чилдана загорелось страстью. — Это новая жизнь моей страны, сэр. Начало в виде крохотных, едва пробивающихся семян красоты.
Изобразив на лице заинтересованность, Тагоми взял несколько вещиц, чтобы внимательно осмотреть их. Он решил, что в них есть нечто живительное. “Закон Дао являет себя повсюду. Когда все окружено тьмой, первые проблески света неожиданно оживляют все вокруг, самые темные глубины. Мы все близки меж собой, каждому доводилось сталкиваться с чем-то подобным, точно так же как я столкнулся сейчас… и все же для меня это всего лишь металлолом. Я не могу восхищаться этим, подобно Чилдану, к несчастью для нас обоих, но этого не изменить”.
— Весьма милые вещицы, — пробормотал он и положил безделушки на место.
Чилдан вымолвил:
— Сэр, этого не понять сразу.
— Простите?
— Нужно принять это в душу.
— Вы, похоже, обрели новую веру, — сказал Тагоми. — Хотелось бы и мне тоже. Но, увы, не могу. — Он поклонился. — В другой раз, может быть, — добавил он.
Чилдан проводил его к выходу. Тагоми заметил, что он даже не попытался показать другие товары.
— Ваша новая вера весьма сомнительного толка, — сказал Тагоми. — Похоже, вы пошли не совсем удачным путем.
— Прошу прощения, — ответил Чилдан, не проявляя, однако, ни малейшего раболепия перед Тагоми. — Думаю, что я прав. Я совершенно ясно вижу в этих предметах пока еще только созревающий зародыш будущего.
— Да будет так, — сказал Тагоми. — Но ваш англосаксонский фанатизм отнюдь не привлекает меня.
И тем не менее это была надежда. Надежда в душе Чилдана.
— До свидания. — Он поклонился.
— Я на днях еще загляну к вам. Возможно, тогда мы сможем проверить, сбываются ли ваши пророчества.
Чилдан поклонился, ничего не ответив.
Захватив портфель с кольтом сорок четвертого калибра, Тагоми вышел из магазина. “Я покидаю это место с тем же, с чем и пришел, — размышлял он. — Поиски продолжаются. Поиски чего-то, что позволило бы мне возвратиться в этот мир. А что если я куплю одну из этих странных, непонятных вещей, буду хранить ее, смотреть на нее вновь и вновь, размышлять и в конце концов благодаря ей обрету свой путь? Сомнительно. Это годится для Чилдана, но не для меня. И все же, если кто-то — даже один — находит свой путь, значит, есть выход. Даже если мне лично и не удастся его найти. Я ему завидую”.
Повернувшись, Тагоми зашагал назад к магазину. Там на пороге все еще стоял Чилдан и смотрел на него.
— Сэр, — сказал Тагоми, — я все-таки куплю одну из этих вещиц, любую, какую вы сами выберете. Веры у меня нет, но сейчас я согласен ухватиться и за соломинку.
Он снова проследовал за Чилданом к витрине.
— Я буду носить ее при себе, время от времени на нее поглядывать, раз в день, например. Месяца через два, если я так и не увижу…
— Вы сможете вернуть ее за полную цену, — сказал Чилдан.
— Благодарю вас, — ответил Тагоми. Ему стало легче. Он решил, что иногда нужно пробовать все подряд. И в этом нет ничего предосудительного, совсем наоборот, это признак мудрости, правильной оценки сложившейся ситуации.
— Это успокоит вас, — сказал Чилдан. Он вынул маленький серебряный треугольник, украшенный орнаментом из пустотелых капель, черный снизу, яркий и наполненный светом сверху.
— Спасибо, — поблагодарил Тагоми.
Он добрался на педикэбе до Портсмут-сквер, небольшого открытого парка на склоне холма, который возвышался над Керни-стрит и полицейским участком. Устроился там на скамейке, нагретой солнцем.
По мощеным дорожкам ходили голуби в поисках пищи. На других скамейках плохо одетые люди читали газеты и дремали. Некоторые лежали прямо на траве и, казалось, спали.
Вынув из кармана картонную коробочку с названием магазина Чилдана, Тагоми сидел, держа ее обеими руками, словно желая согреться ее теплом. Затем он открыл коробочку и извлек из нее свое приобретение, чтобы здесь, в этом маленьком саду для стариков, оставшись с ним наедине, внимательно осмотреть его.
У него в руках была маленькая мудреная вещица из серебра. Она отражала полуденное солнце, подобно маленькому волшебному зеркальцу. Или же — он вгляделся — в ней было нечто, скрытое от взора, что усиливало свет солнечных лучей.
Значит, что-то все-таки в ней есть — содержание, форма. Он продолжал внимательно ее рассматривать.
Принесет ли она ему мир, как предсказывал Роберт Чилдан? Прошло пять минут, десять. Он уже не мог сидеть просто так.
“Время. Увы, вот чего нам всегда не хватает. Что же такое у меня в руках? Пока еще у меня есть немного времени. Прости меня, — подумал Тагоми, обращаясь к безделушке, — мирские хлопоты всегда заставляют нас вставать и что-то делать”.
Огорченный, он принялся укладывать вещицу в коробочку. Еще один, последний, полный надежды взгляд, в который он вложил все накопившееся в нем. “Как ребенок, — сказал он себе, — невинный и доверчивый, прижимает к уху случайно найденную на берегу моря раковину и слышит в ней морской гул. Только здесь ухо заменил глаз. Войди в меня и научи, что делать, что все это означает и почему. Сгусток понимания в одной маленькой безделушке. Слишком многого я хочу от нее и поэтому остаюсь ни с чем”.
— Послушай, — смиренно обратился он к вещице. — Разве я прошу так уж много?
“А что если я встряхну ее, как старые остановившиеся часы?” Он так и сделал: вверх-вниз. Как кости перед решающим броском. Чтобы разбудить спящее в ней Божество. Никому не известное. Тагоми снова яростно потряс зажатую в кулаке вещицу и опять всмотрелся в нее.
“Ты просто маленькая вещица, ты пустышка, — подумал он. — Нужно ее обругать, разбудить”.
— Мое терпение кончается, — сказал он тупо.
“Ну и что дальше? Выбросить тебя в канаву? Подышать на тебя, потрясти, снова подышать? Принеси же мне выигрыш!”
Он рассмеялся. Какая бессмыслица — здесь, на самом солнцепеке. Какой спектакль для прохожих. Он тайком огляделся, но никто на него не смотрел. Старики посапывали, как и прежде. Он облегченно вздохнул.
“Ну, кажется, я уже все перепробовал, — решил он, — умолял, старался вникнуть, угрожал, философствовал, сопоставлял. Что еще можно сделать? А может быть, просто побыть здесь еще чуть-чуть? Может быть, все-таки что-нибудь случится? Когда-то я был ребенком и мысли мои были ребяческими, но теперь я вырос из детского восприятия мира. Тогда было проще. Теперь я должен искать ответы на свои вопросы другими способами. А значит, и мой подход к этой вещице должен быть другим, соответствующим моему теперешнему мироощущению. Подход должен быть научным. Следует логически осмыслить каждый аспект, используя классический экспериментальный метод Аристотеля”.
Он приложил руку к правому уху, чтобы не слышать шума уличного движения и прочих отвлекающих звуков. Затем плотно прижал серебряный треугольник, как раковину, к левому уху.
Ничего. Никаких звуков. Даже гула океана, а на самом деле шума собственного кровообращения, не слышно. Ничего.
Какое же орган чувств может постичь скрытую в этой вещи тайну? От слуха, очевидно, пользы нет. Тагоми закрыл глаза и принялся ощупывать каждый миллиметр безделушки. Осязание дало тот же эффект: пальцы не смогли поведать ему ни о чем. Запах. Он поднес серебро поближе к носу и втянул воздух. Слабый металлический запах. Вкус? Открыв рот, он попробовал треугольник на зуб, словно это был пряник. Просто серебро — горькое, твердое и холодное.
Значит, снова возврат к зрению, к этому наивысшему из чувств в соответствии с греческой шкалой. Он поворачивал серебряный треугольник из стороны в сторону, стараясь увидеть его во всех возможных ракурсах.
“Что же я вижу, — спросил он себя, — после всего этого упорного, терпеливого изучения? В чем ключ к истине? Ну уступи, выдай свою тайну. Подобно морскому черту из глубины океана, которого поймали и велят рассказать обо всем, что находится там, внизу, в водяной бездне. Но черт ведь не притворяется, он безмолвно погибает от удушья, становится камнем или глиной, мертвым веществом, превращается в твердую субстанцию неживого мира. Металл извлечен из земли, — думал он, глядя на серебро, — из мест, находящихся ниже всего, из самых плотных слоев, из мира троллей и пещер, сырого, всегда мрачного мира тьмы, мира безысходности и тоски, трупов, гниения, разложившихся останков, всего умершего, слой за слоем откладывающегося под нами и постепенно распадающегося на элементы, демонический мир неизменности, отсутствия времени. И все же здесь, на солнце, серебряный треугольник сверкает, отражает свет, огонь. Это вовсе не сырой или темный предмет, вовсе не мертвый, но пульсирующий жизнью. Он принадлежит к самой высшей сфере, сфере света, как и положено произведению искусства. Да, это работа настоящего художника: взять кусок металла из темной безмолвной земли и превратить его в сверкающий небесный свет, и тем самым вернуть жизнь мертвому. Труп превращается в тело, полное жизни; прошлое отступает перед будущим. Так кто же ты: темный мертвый мрак или ослепительный живой свет?” Серебряная вещица на ладони сияла и слепила глаза. Он прищурился, наблюдая за игрой света на своей ладони.
Какому пространству принадлежит эта вещь? Уходящему ввысь, к небесам. А какому времени?
Изменчивый мир света. Да, эта вещь отдает свой дух — свет. И тем приковывает внимание. Он не мог оторвать от нее взора. Она как будто заворожила его своей загадочностью, своей сверкающей поверхностью, и он уже был не в силах одолеть ее, не мог от нее избавиться по своей воле.
“А теперь скажи мне что-нибудь, теперь, когда ты заполучила меня в свои силки. Я хочу услышать твой голос, ослепи меня чистым белым светом, таким, какой мы ожидаем увидеть только в загробной жизни. Но я не хочу дожидаться смерти, распада моего мира, того времени, когда душа будет искать иного прибежища. И все эти устрашающие или доброжелательные божества — обойдусь без них, так же как и без тусклого дымного света, пройду мимо совокупляющихся пар, мимо всего, кроме этого света. Я готов без страха стать к нему лицом. Замечаешь, что я не отвожу глаз? Я ощущаю, как горячие ветры кармы гонят меня, и тем не менее я остаюсь здесь. Меня учили истине: я не должен морщиться от чистого белого света, потому что, если я это сделаю, я снова войду в круговорот рождений и смерти, никогда не познаю свободы, никогда не получу отпущения. Покровы бремени жизни, покровы Майи вновь ниспадут на меня, если я…”
Свет исчез. В его руках был всего лишь тусклый серебряный треугольник. Тень заслонила солнце. Тагоми поднял голову.
Высокий полисмен в голубом мундире стоял, улыбаясь, рядом с его скамьей.
— Что? — ошеломленно спросил Тагоми.
— Я просто наблюдал за вами, как вы занимаетесь с этой головоломкой. — Полисмен двинулся по дорожке.
— Головоломка? — эхом отозвался Тагоми. — Это не головоломка.
— Разве это не одна из тех проволочных головоломок, которые нужно разобрать на составные части? У моего сына их целая куча. Некоторые из них очень трудные.
Полисмен ушел.
“Все испорчено, — подумал Тагоми. — Мой шанс погрузиться в нирвану исчез, уничтожен этим белым варваром, неандертальцем-янки. Этот недочеловек предположил, что я ломаю голову над пустой детской забавой”.
Поднявшись со скамьи, он сделал несколько неуверенных шагов. “Нужно успокоиться. Эта ужасная, свойственная низшим классам расистская брань совершенно меня недостойна”.
В груди яростно сталкивались необъяснимые, не имеющие никакого оправдания страсти. Он пошел через парк. “Нужно двигаться, — сказал он себе. — Очищение в движении”. Он вышел из парка. Тротуар Керни-стрит. Тяжелый гул уличного движения. Тагоми остановился около бордюра.
Педикэбов не было видно. Он пошел пешком по тротуару и слился с толпой. Никогда не найдешь педикэба, когда он особенно нужен.
Боже, что это? Он остановился, вытаращив глаза на чудовище, безобразное сооружение, видневшееся вдали. Как будто продолжение кошмарных американских горок, закрывающее все поле зрения. Огромное сооружение из металла и бетона, будто повисшее в воздухе.
Тагоми обратился к прохожему, худому мужчине в мятом костюме.
— Что это? — спросил он. Он указал на загадочное сооружение.
Мужчина ухмыльнулся.
— Жуткое зрелище, правда? Это путепровод в порту. Очень многие считают, что он испортил весь вид.
— Раньше я никогда не замечал его, — отозвался Тагоми.
— Значит, вам везло, — сказал мужчина.
Он пошел дальше.
“Безумный сон, — думал Тагоми. — Нужно проснуться. Куда сегодня запропастились педикэбы?” Он пошел быстрее. Все вокруг было каким-то тусклым, наполненным сизым дымом — мертвенный вид. Пахло чем-то горелым. Угрюмые серые здания, тротуар, какой-то особенно бешеный темп уличного движения. И до сих пор ни одного педикэба!
— Кэб! — крикнул он, прибавляя шаг.
Безнадежно. Только автомобили и автобусы. Автомобили, похожие на огромные орудия разрушения, невиданных доселе форм. Он старался не глядеть на них и смотрел только перед собой. Это какой-то обман зрения особо зловредного свойства, расстройство, вызвавшее нарушение чувства пространства. Горизонт впереди изгибался.
Словно какой-то жуткий астигматизм неожиданно поразил его.
Нужна передышка. Впереди грязная забегаловка, внутри одни белые, все поглощены едой. Тагоми толкнул деревянную вращающуюся дверь. Запах кофе, нелепый музыкальный ящик в углу, оглушительно ревущий. Он поморщился и стал проталкиваться к стойке. Все места были заняты белыми.
Тагоми громко крикнул, чтобы ему освободили место. Несколько белых оглянулись. Однако никто не двинулся, никто не уступил ему стула. Они просто продолжали свой ужин.
— Я настаиваю, — громко сказал Тагоми первому же белому. Даже не сказал — крикнул прямо в ухо.
Мужчина поставил чашку и ответил:
— Полегче, япошка.
Тагоми посмотрел на остальных белых. Все они следили за ним враждебными взглядами, и никто не шевельнулся.
“Загробное существование, — подумал Тагоми. — Горячие ветры занесли меня неизвестно куда. Что это за видение? Выдержат ли мои нервы все это? Да, “Книга мертвых” подготовила нас к этому: после смерти перед нами пройдут многие, и все они будут казаться враждебными нам. Каждый будет противостоять этому в одиночку. Ужасный путь — и всегда через страдания, боль перерождения заблудшей, падшей души. Страшная иллюзия”.
Он отпрянул от стойки и выбежал из закусочной. Дверь скрипнула за спиной, и створка ее подтолкнула его на тротуар. “Где я? Вне своего мира, своего пространства и времени. Серебряный треугольник сбил меня с толку. Я сорвался с якорей, и меня ничто не удерживает: это конец всех моих попыток, урок мне. Зачем идти вразрез со своим мироощущением? Для того чтобы окончательно заблудиться, потеряв из виду указательные столбы и другие знаки, которыми можно было бы руководствоваться? Нужно прекратить это ужасное брожение среди теней, снова сосредоточиться и вернуться в свой мир”.
Он ощупал карманы, но серебряного треугольника не обнаружил. Тот исчез, остался на скамейке в парке вместе с портфелем. Катастрофа.
Согнувшись, он побежал по тротуару назад в парк. Дремавшие бездельники удивленно глядели ему вслед, когда он бежал по дорожкам.
Вот та скамья, и портфель стоит возле нее. Серебряного треугольника не было видно. Он стал искать вокруг. Да, вот он, упал в траву и лежит почти незаметно там, куда он его в ярости зашвырнул.
Он снова сел, стараясь восстановить дыхание, — слишком уж он запыхался.
“Еще раз присмотрись к треугольнику, — сказал он себе, немного отдышавшись. — Внимательно гляди на него, принуди себя и считай, ну хотя бы до десяти, медленно и громко. Что за идиотские сны наяву! Ребячество, совсем не невинное, как кажется на первый взгляд. И здесь ни при чем ни Чилдан, ни ремесленники. Надо винить только собственную жадность. Разве можно силой заставить что-нибудь понять?”
Он медленно считал вслух, затем вскочил на ноги.
— Проклятая глупость, — резко сказал он.
Туман рассеялся. Он огляделся. Муть уменьшилась, так ему, во всяком случае, показалось. Теперь он должным образом оценил язвительные слова апостола Павла о том, что иногда мы видим мир в кривом зеркале. Это не метафора, а проницательный намек на иллюзорное восприятие мира.
Мы действительно видим реальность астигматически, в самом глубоком смысле этого слова: наши ощущения пространства и времени — порождение нашей собственной души, и иногда эти ощущения изменяют нам — ну, как расстройство среднего уха лишает нас равновесия, это иногда случается даже если просто каким-нибудь необычным образом наклонить голову — чувство равновесия исчезает.
Он положил серебряную безделушку в карман пальто и некоторое время сидел с портфелем на коленях. “Я должен сейчас встать, — сказал он себе, — и пойти снова посмотреть на это отвратительное сооружение. Как это назвал его прохожий? Портовый путепровод. Если его еще можно видеть”.
Но он чувствовал, что ему страшно двинуться с места.
“И все же я не могу просто так сидеть здесь. На мне лежит бремя обязанностей, которые я должен выполнять. Как разрешить эту дилемму?”
Два мальчика-китайца с шумом бежали по дорожке. Стайка голубей захлопала крыльями и взлетела. Мальчики остановились.
— Эй, молодые люди, — позвал их Тагоми. Он стал рыться в кармане. — Подойдите сюда.
Мальчики настороженно приблизились.
— Вот десять центов. — Тагоми бросил им монету, и мальчики стали, толкаясь, бороться за нее. — Пойдите на Ксрни-стрит и посмотрите, есть ли там педикэбы. Потом вернитесь и скажите мне.
— А вы дадите нам еще одну монету, когда мы вернемся? — спросил один из мальчиков.
— Да, — ответил Тагоми. — Но вы должны сказать мне правду.
Мальчики пустились по дорожке.
“Мне могут посоветовать, — подумал Тагоми, — подать в отставку и жить в уединении. А может, покончить с собой?”
Он вцепился в портфель. Внутри все еще лежало оружие, так что с этим никаких затруднений не будет.
Мальчишки примчались назад.
— Шесть! — кричал один из них. — Я насчитал шесть.
— А я пять, — тяжело дыша, сказал второй.
— Вы уверены, что это педикэбы? — спросил Тагоми. — Вы отчетливо видели, что водители крутят педали?
— Да, сэр, — выпалили они.
Он дал каждому по десятицентовику. Они поблагодарили его и убежали.
“Назад в контору и за работу, — подумал Тагоми. Он встал и поудобнее перехватил портфель. — Обязанности зовут. Еще один заполненный монотонными делами день”.
Он снова прошел по дорожке и вышел на тротуар Керни-стрит.
— Кэб! — громко позвал он.
Тотчас же от уличного потока отделился педикэб. Водитель остановился у бордюра, на его худом лице блестел пот, грудь тяжело вздымалась.
— Да, сэр.
— В “Ниппон Таймс Билдинг”, — велел Тагоми.
Он устроился на сиденье, и водитель принялся ловко лавировать среди других кэбов и автомобилей.
До полудня оставалось совсем немного, когда Тагоми добрался до “Ниппон Таймс Билдинг”. В вестибюле первого этажа он велел дежурной связать его с Рамсеем наверху.
— Это Тагоми, — сказал он, услышав ответ Рамсея.
— Добрый день, сэр. Это большая радость для всех нас. Мы не дождались вас с утра, и я со страхом позвонил вам домой в десять часов. Но ваша жена сказала, что вы ушли.
— Там наверху беспорядок полностью устранен?
— Никаких следов.
— Абсолютно никаких?
— Даю вам честное слово, сэр.
Удовлетворившись, Тагоми положил трубку и направился к лифту. Наверху, войдя в кабинет, он осмотрел обстановку краем глаза. Действительно, как и утверждал Рамсей, никаких следов не было. Ему стало легче. Никто бы не догадался о том, что здесь было, если сам не видел. Однако теперь даже нейлоновый ковер на полу обладал историчностью. В кабинете его встретил Рамсей.
— Ваша смелость — тема хвалебной статьи в сегодняшней “Таймс”, — начал он. — Там описывается…
Однако увидев выражение лица Тагоми, он внезапно умолк.
— Что насчет текущих дел? — спросил Тагоми. — Где генерал Тедеки, то есть мистер Ятабе?
— Тайно возвращается в Токио на самолете с копченой селедкой, совершающем челночные рейсы.
— А мистер Бейнис?
— Я не знаю. За то время, что вы отсутствовали, он появился на короткое время, как-то даже украдкой, но ничего не сказал. — Рамсей в нерешительности замолчал. — Возможно, он вернулся в Германию.
— Для него было бы куда лучше отправиться на Родные острова, — сказал Тагоми.
Он обращался главным образом к самому себе. “Во всяком случае, — подумал он, — сейчас важнее всего генерал, а это уж вне пределов моей компетенции. Никакого отношения ни ко мне, ни к моей конторе он не имеет: мною здесь воспользовались, но это, конечно, так и должно быть. Я был их — как это называется? — прикрытием. Я — ширма, прикрывающая действительность. За мною, спрятанная от чужих жадных глаз, протекала истинная жизнь. Странно. Иногда важно быть просто картонной ширмой, неотъемлемой частью создаваемой иллюзии. По закону экономии, присущему природе, ничто не пропадает зря, даже то, что нереально. Сколько же скрытых процессов протекает в природе!”
Появилась взволнованная мисс Эфрикян.
— Мистер Тагоми, я…
— Успокойтесь, мисс, — сказал Тагоми. “Ведь жизнь продолжается”, — подумал он.
— Сэр, здесь германский консул. Он хочет с вами говорить.
Она перевела взгляд на Рамсея и вновь посмотрела на Тагоми. Лицо ее было неестественно бледным.
— Мне сказали, что он приходил и раньше, но поскольку было известно, что вы…
Тагоми знаком остановил ее.
— Мистер Рамсей, напомните, пожалуйста, фамилию консула.
— Барон Гуго Рейсс, сэр.
— Да, теперь я припоминаю.
“Что ж, — подумал он. — Очевидно, Чилдан был прав, когда отклонил просьбу принять обратно кольт”.
Взяв портфель, он вышел из кабинета в коридор.
Там стоял сухощавый, хорошо одетый белый. Коротко подстриженные, выгоревшие соломенные волосы, блестящие черные кожаные туфли европейского производства, напряженная поза и изысканный портсигар слоновой кости. Несомненно, это был он.
— Герр Гуго Рейсс? — спросил Тагоми.
Немец поклонился.
— Случилось так, — сказал Тагоми, — что в прошлом вы и я поддерживали наши отношения по почте, посредством телефона и тому подобного, но до сих пор ни разу не встречались лично.
— Это большая честь для меня, — ответил Гуго Рейсс. Он сделал шаг навстречу. — Даже несмотря на досадные недоразумения.
— Какие же, интересно? — осведомился Тагоми.
Немец поднял бровь.
— Простите меня, — сказал Тагоми. — Мне не совсем ясно, что вы называете недоразумением. Но как можно заключить заранее, объяснения ваши будут шиты белыми нитками.
— Ужасно, — сказал Гуго Рейсс, покачав головой. — Когда я впервые…
— Прежде чем вы начнете свою исповедь, позвольте сказать мне. Я лично застрелил двух ваших мерзавцев.
— Полицейское управление Сан-Франциско сообщило мне, — ответил Гуго Рейсс. Он выпустил клубы противно пахнущего дыма сигареты. — За несколько часов мне удалось побывать и в участке на Керни-стрит и в морге, а затем меня ознакомили с показаниями ваших людей, данными ими следователю полиции. Это был кромешный ужас с начала и до конца.
Тагоми не проронил ни слова.
— Однако, — продолжал герр Рейсс, — утверждения о том, что эти головорезы каким-то образом связаны с Рейхом, оказались необоснованными. Мое собственное мнение заключается в том, что все это акция каких-то безумцев. Я уверен, что вы действовали абсолютно правильно, мистер Тагори.
— Тагоми.
— Вот вам моя рука, — сказал консул. Он протянул руку. — Давайте пожмем друг другу руки в знак джентльменского соглашения не вспоминать больше об этом. Особенно в эти критические времена, когда любое глупое измышление может воспламенить толпу во вред интересам обоих наших народов.
— И все же бремя убийства лежит на моей душе, — напомнил Тагоми. — Кровь, repp Рейсс, нельзя смыть так же легко, как чернила.
Консул, казалось, был в замешательстве.
— Я страстно жажду прощения, — продолжал Тагоми, — но вы не можете мне его дать, и, скорее всего, никто не может. Я собираюсь почитать дневник знаменитого богослова из Массачусетса, преподобного Мэзера. Мне сказали, что он пишет о грехе, адском огне и тому подобном.
Консул делал быстрые затяжки сигаретой, внимательно изучая Тагоми.
— Позвольте мне довести до вашего сведения, — говорил Тагоми, — что ваша страна опустилась до еще большей подлости, чем прежде. Вам известна гексаграмма “Упадок”? Как частное лицо, а не как представитель японских официальных кругов, я говорю: сердце замирает от ужаса. Нас ждет неслыханная кровавая бойня. Но даже сейчас вы стремитесь к своим, не имеющим никакого смысла эгоистическим целям и выгоде. Например, добиться какого-либо преимущества над соперничающей группировкой, скажем, над СД, не так ли? Устроить холодный душ герру Бруно Краузу фон Мееру…
Продолжать дальше он не мог. Грудь сдавило. “Как в детстве, — подумал он, — когда перехватывало дыхание, стоило мне рассердиться на свою старую воспитательницу”.
— Я страдаю от болезни, которая развивалась все эти долгие годы, — объяснил он Рейссу. Тот уже выбросил свою сигарету. — Но она приняла опасную форму в тот самый день, когда я услышал о шальных выходках ваших безнадежно безумных вождей. В любом случае, шансов на излечение никаких. И для вас тоже, сэр. Говоря языком преподобного Мэзера, если я правильно помню: “Покайтесь!”.
Германский консул хрипло сказал:
— У вас хорошая память. — Дрожащими пальцами он зажег новую сигарету.
Из кабинета появился Рамсей, неся пачку бланков и бумаг. Обратившись к Тагоми, который молча пытался перевести дух, он сказал:
— Пока герр консул еще здесь. Текущие дела, связанные с его ведомством.
Тагоми машинально взял бумаги. Форма двадцать-пятьдесят. Запрос из Рейха через представителя в ТША, консула барона Гуго Рейсса, о высылке под стражей какого-то уголовника, ныне находящегося под опекой Управления полиции города Сан-Франциско, еврея по имени Фрэнк Финк, гражданина Германии, разыскиваемого с июня 1960 года для передачи под юрисдикцию Рейха и так далее. Он пробежал взглядом бумагу.
— Вот ручка, сэр, — сказал Рамсей, — и на сегодня наши дела с германским представительством закончены. — Он с неодобрением взглянул на консула, протягивая ручку Тагоми.
— Нет, — произнес Тагоми. Он вернул форму двадцать-пятьдесят Рамсею, затем снова выхватил ее и наложил внизу резолюцию: “Освободить. Главное торговое представительство Японии, одновременно представляющее гражданскую власть Империи в Сан-Франциско. В соответствии с протоколом 1947 года. Тагоми”.
Он вручил один экземпляр германскому консулу, а остальные копии вместе с оригиналом отдал Рамсею.
— До свидания, герр Рейсс. — Он поклонился.
Германский консул также поклонился, едва удостоив взглядом врученный ему лист бумаги.
— Пожалуйста, в будущем все дела ведите посредством промежуточных инстанций, как-то: почта, телефон, телеграф, — сказал Тагоми, — чтобы исключить личные контакты.
— Вы сваливаете на меня ответственность за события, находящиеся вне моей компетенции.
— Дерьмо собачье, — ответил Тагоми. — Вот что я имел в виду.
— Разве такими методами ведут дела цивилизованные люди? — спросил консул. — Вами руководят обида и чувство мести, в то время как все должно ограничиться просто формальностями, в которых нет места личному отношению.
Он швырнул на пол сигарету, повернулся и зашагал прочь.
— Подбери свою вонючую сигарету, — потребовал Тагоми. Но консул уже скрылся за углом. — Я вел себя как ребенок, — сказал Тагоми Рамсею. — Вы были свидетелем моей инфантильности.
Нетвердой походкой он направился в кабинет. Теперь он дышал с большим трудом.
Боль пронизала его левую руку, и одновременно с этим как будто огромная лапа схватила его ребра и сдавила их.
— Ох, — выдавил он.
Перед собой он видел не ковер на полу, а фейерверк искр, красных, обжигающих.
“Помогите, пожалуйста, мистер Рамсей”, — хотел сказать он, но не смог вымолвить ни звука. Он подался вперед и споткнулся. И ничего вокруг, за что можно было бы ухватиться. Падая, он сжал в руке, засунутой в карман, серебряный треугольник, навязанный ему Чилданом. “Он не спас меня, — подумал он. — И не помог мне. Все было впустую”.
Он упал на колени. Задыхаясь, ткнулся носом в ковер, стоя на четвереньках. К нему устремился Рамсей, плетя какую-то ерунду, чтобы самому не потерять голову.
— У меня небольшой сердечный приступ, — удалось выговорить Тагоми.
Несколько человек подбежали к нему и перенесли на диван.
— Спокойнее, сэр, — говорил ему один из них.
— Уведомите жену, пожалуйста, — попросил Тагоми.
Скоро донесся с улицы визг сирены “Скорой помощи”. Жуткая суматоха. Какие-то люди входили и выходили. Его накрыли одеялом почти до подбородка, развязали галстук и расстегнули воротник.
— Теперь лучше, — сказал Тагоми.
Ему было удобно лежать, и он даже не пытался пошевелиться. “Все равно моя карьера закончена, — решил он. — Германский консул, несомненно, поднимет большой шум, будет жаловаться на неучтивость, вероятно, даже на нанесенное ему оскорбление. Но в любом случае, что сделано, то сделано. Да и в другом, более важном деле мое участие закончилось. Я сделал все, что было в моих силах. Остальное — забота Токио и заинтересованных германских группировок. Но так или иначе, борьба будет проходить без меня. А я думал, что это всего-навсего пластмассы. Важный торговец прессформами. Оракул догадался, намекнул мне, а я…”
— Снимите с него рубашку, — раздался голос. Наверное, врач. В высшей степени уверенные интонации. Тагоми улыбнулся. Интонации — это все.
А может быть, то, что сейчас с ним произошло, и есть ответ? Каким-то таинственным образом организм сам знает, что делать, что настало время оставить работу, хотя бы на время. “Я должен согласиться с этим. Что сказал мне оракул в последний раз? Когда я обратился к нему в кабинете, где лежали те двое мертвых или умирающих? Гексаграмма шестьдесят один, “Внутренняя правда”. “Даже вепрям и рыбам счастье”, — это про меня. Книга имела в виду меня. Я никогда не мог до конца понять происходящего, это естественно для подобных созданий. Может, именно это и есть внутренняя правда — все то, что со мной произошло? Я подожду и увижу, в чем она состоит”.
В тот же вечер после обеда к камере Фрэнка Фринка подошел служащий полиции, отпер дверь и велел ему идти в дежурку и забрать свои пожитки.
Вскоре Фрэнк стоял перед участком на тротуаре Керни-стрит среди толпы прохожих, спешащих по своим делам, мимо проезжали автобусы, сигналящие автомобили, раздавались выкрики рикш. Было холодно. Длинные тени легли перед каждым зданием. Фрэнк какое-то мгновение постоял, а затем машинально перешел улицу вместе с другими.
Он думал о том, что был арестован без малейшей причины, без какой-либо цели и так же, без всякой причины отпущен. Ему ничего не объяснили, просто отдали сверток с одеждой, бумажник, часы, очки и вернулись к своим делам. Пожилой пьяница вывел его на улицу.
“Чудо, — подумал он, — это чудо, что меня выпустили. Счастливая случайность. По сути, я уже давно должен был находиться на борту самолета, следующего в Германию, на пути к уничтожению”.
Он все еще не мог поверить ни тому, что его арестовали, ни тому, что его отпустили. Все это казалось нереальным. Он брел мимо закрытых лавок, переступая через мусор, разносимый ветром.
“Новая жизнь. Как будто заново родился после того, как побывал в аду. Кого же мне благодарить? Может быть, помолиться? Хотел бы я все это понять, — говорил он себе, шагая по вечернему тротуару, забитому людьми, мимо неоновых реклам, хлопавших дверей баров на Грант-авеню. — Я хотел бы постичь это. Я должен”.
Но он знал, что никогда этого не поймет. “Просто радуйся и иди дальше”.
Что-то в мозгу подсказало, что нужно возвращаться к Эду, что он должен вернуться в мастерскую, спуститься в подвал, продолжить их дело и не думать, не поднимать головы и не лытаться что-либо понячь, всецело отдаться работе и наделать уйму красивых вещей.
Он быстро, квартал за кварталом, пересекал кутавшийся в сумерки город, желая как можно быстрее вернуться в то надежное место, где все было знакомо и понятно
Спустившись в подвал, он увидел, что Эд Маккарти сидит за верстаком и обедает. Два бутерброда, термос с чаем, банан, печенье.
Фрэнк стоял на пороге, оглядывая подвал. Наконец Эд услышал его дыхание и повернулся.
— Я было подумал, что ты умер, — сказал он. Он прожевал и откусил еще.
Возле верстака стоял включенный электрокалорифер. Фрэнк подошел к нему и протянул руки.
— Как я рад, что ты вернулся, — сказал Эд.
Он хлопнул Фрэнка по спине и вернулся к своим бутербродам, не сказав больше ни слова. Единственными звуками были гудение калорифера и чавканье Эда.
Положив пальто на стул, Фрэнк набрал горсть недоконченных серебряных сегментов браслета и отнес их к полировальному станку. Он насадил на ось круг и войлочную шайбу, включил мотор, смазал шерсть полировочным компаундом, надел защитные очки и, усевшись на высокий стул, начал снимать с сегментов, одного за другим, огненную стружку.

ГЛАВА 15

Капитан Рудольф Вегенер, теперь путешествующий под именем Конрада Гольтца, оптового поставщика медикаментов, смотрел в окно ракетного корабля “Люфтганзы”. Впереди была Европа.
“Как быстро, — подумал он. — Посадка на аэродроме Темпельхофа примерно через семь минут. Интересно, чего же я добился?”
Он смотрел, как быстро приближается земля.
“Теперь дело за генералом Телеки. Что он сможет предпринять на Родных островах? Мы передали ему всю информацию. Сделали, что могли. Однако особых причин для оптимизма нет, — решил он. — Вероятно, японцы ничего не смогут сделать для того, чтобы изменить курс германской внешней политики. У власти теперь Геббельс, и, скорее всего, его правительство удержится. После того как оно укрепит свое положение, снова вернется к идее “Одуванчика”. И тогда часть планеты будет уничтожена вместе со всем населением ради сумасшедших идеалов фанатиков. В сущности, можно предположить, что фашисты рано или поздно уничтожат всю планету, оставят на ее поверхности лишь пепел. Они на это способны: у них есть водородная бомба. Несомненно, в конце концов они так и сделают. Их образ мышления ведет их к этим “Сумеркам богов”. Возможно, они даже жаждут этого, активно стремятся к фатальному светопреставлению, уничтожению всего на свете. Что же они оставят после себя, этот безумный Третий Рейх? Будет ли он причиной исчезновения жизни на Земле во всех ее проявлениях, повсюду? И наша планета станет мертвой планетой, погибнет от наших же собственных рук?”
Он не мог в это поверить.
“Даже если вся жизнь на планете будет уничтожена, должна же быть где-то другая жизнь, о которой мы просто ничего не знаем. Невозможно, чтобы наш мир был единственным. Должны быть и другие миры, нам неизвестные, в другой части вселенной или даже в другом измерении, и мы просто не в состоянии их увидеть. Даже если я не могу доказать этого, даже если это противоречит логике, я верю в это”, — сказал он себе.
Громкоговоритель объявил:
— Meine Damen und Herren. Achtung, bitte.21
“Заходим на посадку, — размышлял капитан Вегенер. — Я совершенно уверен в том, что меня встретят агенты СД. Вопрос только в том, какую из группировок они будут представлять. Поддерживающую Геббельса или Гейдриха? Если, конечно, генерал СС Гейдрих еще жив. Пока я находился на борту этого корабля, его могли схватить и пристрелить. Все происходит так быстро во время кризиса власти в тоталитарном обществе. В фашистской Германии очень быстро составляются пухлые черные списки лиц, перед которыми большинство прежде трепетало…”
Несколькими минутами позже, когда ракета приземлилась, он поднялся и двинулся к выходу, держа пальто в руке. Перед ним и позади него тянулись возбужденные быстрым перелетом пассажиры. “На этот раз, — размышлял он, — среди них нет того художника-нациста, Лотце, который изводил меня своими изречениями, уместными только для кретинов”.
Служащие в униформе, одетые, как заметил Вегенер, не хуже самого рейхсмаршала, помогали пассажирам спуститься по трапу на поле аэродрома.
У входа в здание аэровокзала стояла небольшая группа чернорубашечников. “За мной?” Вегенер стал медленно отходить от ракеты. На балконе здания аэровокзала встречающие размахивали руками, что-то кричали, особенно детвора. Отделившись от остальных, к нему подошел один из чернорубашечников, немигающий блондин с плоским лицом, со знаками различия морской СС, щелкнул каблуками высоких сапог и отдал честь.
— Ich bitte mich zu entschuldigen. Sind Sie nicht Kapitan Rudolf Wegener, von der Abwehr?22
— Извините, — ответил Вегенер. — Я Конрад Гольтц, представитель “АГ Хемикалиен” по сбыту медикаментов.
Он попытался пройти мимо. К нему подошли двое других чернорубашечников, точно таких же. Теперь рядом с ним находились трое, и Вегенер оказался под охраной. У двоих эсэсовцев под плащами были спрятаны автоматы.
— Вы — Вегенер, — сказал один из них, когда они прошли в здание.
Он ничего не ответил.
— У нас здесь автомобиль, — продолжил эсэсовец. — Нам было велено встретить вас и немедленно отвезти к генералу СС Гейдриху, который в настоящее время вместе с Зеппом Дитрихом находится в штабе дивизий СС “Лейбштандарт”. В особенности нас предупредили, чтобы мы не давали вам связаться с какими-либо лицами из вермахта или партийного руководства.
“Значит, меня не пристрелят, — сказал себе Вегенер. — Гейдрих жив, находится в безопасном месте и пытается усилить свои позиции в борьбе против Геббельса. Может быть, правительство Геббельса все-таки падет”.
Его затолкнули в ожидавший их эсэсовский штабной лимузин фирмы “Даймлер”.
“Отряда флотских эсэсовцев, который ночью неожиданно сменил бы охрану Рейхсканцелярии, вполне достаточно. Тотчас же все полицейские участки Берлина выплюнут вооруженных людей из СД во всех направлениях — прежде всего, чтобы захватить радиостанции, отключить электричество, закрыть Темпельхоф. Грохот тяжелых орудий во тьме на главных улицах… Но какое все это имеет значение? Даже если доктор Геббельс окажется свергнут и операция “Одуванчик” отменена. Они все еще будут существовать, эти чернорубашечники, нацистская партия, проекты, если не на Востоке, то где-то в другом месте, на Марсе или на Венере. Удивительно, что Тагоми не смог этого вынести, — думал он, — ужасной дилеммы нашей жизни. Что бы ни случилось, все будет злом, не имеющим равного. Для чего же тогда бороться? Зачем выбирать, если все альтернативы одинаковы? Очевидно, мы все-таки будем продолжать в том же духе, как и прежде, изо дня вдень. В данный момент мы действуем против операции “Одуванчик”. Потом мы будем бороться за то, чтобы одолеть полицию. Но мы не можем сделать все сразу, должна быть определенная последовательность, непрекращающийся процесс. Мы сможем воздействовать на исход, только делая выбор перед каждым очередным шагом. Мы можем только надеяться и стараться изо всех сил. Где-нибудь еще, в каком-нибудь другом мире, все совершенно иначе. Там дело обстоит лучше: есть ясный выбор между добром и злом. А не эта туманная путаница, которая затрудняет возможность выбора, особенно когда нет инструмента, с помощью которого можно было бы разделить переплетенные между собой составляющие. У нас совсем не идеальный мир, который нам бы нравился, где легко было бы соблюдать моральные принципы, потому что было бы легко распознать их нарушение. Где каждый мог бы безо всяких усилий поступать правильно, так как мог бы легко постигать очевидное”.
“Даймлер” рванулся вперед. Капитан Вегенер сидел на заднем сиденьи в окружении чернорубашечников, держащих на коленях автоматы.
“Предположим, что даже сейчас это какая-то хитрость. — думал Вегенер, ощущая, как лимузин на высокой скорости несется по берлинским улицам, — что меня везут не к генералу СС Гейдриху, находящемуся в штабе одной из дивизий, а в какую-нибудь из их партийных тюрем, где меня изувечат и в конце концов убьют. Но я сделал выбор: я предпочел вернуться в Германию, избрал риск, связанный с тем, что меня могут схватить до того, как я доберусь до людей абвера и окажусь под их защитой. Смерть в любое мгновение — вот дорога, всегда открытая для нас. И мы выбираем ее, закрывая глаза на смертельную опасность, либо же сдаемся и прямо смотрим смерти в лицо”.
Он глядел на проносившиеся мимо берлинские здания. “Мой Volk, народ: мы снова вместе”. Обратившись к эсэсовцам, он спросил:
— Как дела в Германии? Есть что-нибудь свеженькое в политической ситуации? Я не был здесь несколько недель, уехал еще до смерти Бормана.
— Естественно, истерические толпы поддерживают маленького доктора, — ответил сидевший справа эсэсовец. — Именно толпа и вознесла его на пост канцлера. Однако не очень-то похоже на то, что, когда возобладают более трезвомыслящие, они захотят поддерживать ничтожество и демагога, который и держится-то только тем, что разжигает массы своим враньем и заклинаниями.
— Понимаю, — сказал Вегенер.
“Все продолжается, — подумал он — Междуусобица. Вероятно, именно в этом — семена будущего. Они в конце концов пожрут друг друга, предоставив остальным жить в этом мире. Нас достаточно, чтобы начать все заново, чтобы воплощать свои надежды и смотреть в будущее”.
В час дня Юлиана Фринк наконец добралась до Шайенна. В центре города, напротив огромного здания старого паровозного депо она остановилась и купила утренние газеты. Просматривая их, она нашла наконец то, что искала:
ОТПУСК ЗАКАНЧИВАЕТСЯ СМЕРТЕЛЬНЫМ РАНЕНИЕМ
“Разыскивается в связи с убийством своего мужа, совершенным в роскошном номере отеля “Президент Гарнер” в Денвере, миссис Джо Чиннаделла из Каньон-сити, уехавшая, по показаниям служащего отеля, очевидно, сразу после трагической развязки супружеской ссоры. В номере были найдены лезвия бритвы, которыми снабжаются постояльцы отеля в виде дополнительной услуги. Ими-то, по всей видимости, и воспользовалась миссис Чиннаделла — смуглая, стройная, хорошо одетая женщина около тридцати лет, — для того чтобы перерезать горло своему мужу. Тело было найдено Теодором Феррисом, служащим гостиницы, получасом раньше забравшим сорочки у Чиннаделла и, как ему было велено, пришедшим, чтобы вернуть их владельцу выглаженными. Он первым увидел это ужасающее зрелище. Как сообщает полиция, в номере отеля имелись следы борьбы, указывающие на то, что окончательным аргументом…”
“Значит, он мертв”, — подумала Юлиана и сложила газету.
Кроме того, она выяснила, что у полиции нет ее настоящего имени, они не знали, кто она и вообще ничего о ней.
Успокоившись, она поехала дальше, пока не нашла подходящую гостиницу. Здесь она сняла номер и перенесла туда багаж из автомобиля. “Теперь мне не нужно спешить, — сказала она себе. — Я могу даже подождать до вечера и только тогда пойти к Абендсену. В этом случае можно будет надеть мое новое платье. В нем просто не полагается показываться днем — такие платья надевают только в сумерки. И я могу спокойно закончить читать книгу”.
Она расположилась в номере, включила радио, принесла из буфета кофе, взобралась на тщательно застеленную кровать с новым, чистеньким экземпляром “Саранчи”, купленным в книжном киоске денверского отеля.
В четверть седьмого она прочитала последнюю страницу.
“Интересно, добрался ли до ее конца Джо? Здесь так много всего, что он вряд ли понял, что именно хотел сказать Абендсен этой книгой. Дело не в этом выдуманном мире. Разве я единственная, кто понимает это? Держу пари, что я права: никто не понимает “Саранчу” так, как я, — они все только воображают, что понимают ее по-настоящему”.
Немного возбужденная, она положила книгу в сумку, надела шубку и вышла из мотеля, чтобы где-нибудь пообедать.
Воздух был очень чист, отчего вывески и рекламы Шайенна выглядели как-то по-особенному. Перед входом в один из баров ссорились две черноглазые проститутки-индианки. Юлиана остановилась посмотреть. Тучи автомобилей, огромных, сверкающих, проносились мимо нее по улицам, все окружающее дышало атмосферой праздности, ожидания чего-то, глядело в будущее куда охотнее, чем в прошлое, с его затхлостью и запустением, с его обносками и выброшенным старьем.
Она зашла в дорогой французский ресторан — служащий в белом кителе парковал автомобили клиентов, и на каждом столе стояла зажженная свеча в большом бокале для вина, а масло подавалось не кубиками, а в круглых белых фарфоровых масленках. Юлиана с нескрываемым наслаждением пообедала, а затем, имея еще массу свободного времени, медленно прогулялась обратно к своему мотелю.
Банкнот Рейхсбанка у нее почти уже не осталось, но она не придала этому значения. Это мало ее заботило.
“Он поведал нам о нашем собственном мире, — думала она, отпирая дверь своего номера. — Об этом самом мире, который сейчас вокруг нас. — В номере она снова включила радио. — Он хочет, чтобы мы увидели его таким, каким он является на самом деле. Я вижу его, и многие другие тоже начинают прозревать и видеть его”.
Вынув из коробки голубое итальянское платье, она тщательно разложила его на кровати. Оно ничуть не было испорчено. Нужно было лишь хорошенько пройтись щеткой, чтобы убрать приставшие ворсинки. Но когда она открыла другие пакеты, то обнаружила, что не захватила в Денвере ни один из новых шикарных бюстгальтеров.
— Ну и черт с ними, — сказала она. Потом села в кресло и закурила сигарету. Может быть, надеть его с обычным лифчиком? Она сбросила кофту и юбку и натянула платье. Но бретельки от лифчика были видны, и к тому же торчали его верхние края, поэтому она отбросила эту мысль. “А может быть, — подумала она, — пойти вообще без лифчика?” Это напомнило ей былые дни в старших классах школы, когда у нее были очень маленькие груди. Они даже беспокоили ее тогда. Но годы и занятия дзюдо исправили это.
Тем не менее она попробовала надеть платье без бюстгальтера и встала на стул в ванной, чтобы видеть себя в зеркале. Платье сидело на ней потрясающе, но, боже милостивый, слишком рискованно было носить его так. Стоило ей только нагнуться, чтобы, скажем, прикурить сигарету, — и могла случиться беда.
Брошь! Она могла бы надеть платье без лифчика, подколов вырез брошью. Вывалив содержимое коробки с украшениями на кровать, она стала раскладывать броши и сувениры, которыми владела уже долгие годы. Некоторые подарил ей Фрэнк, кое-что — другие мужчины еще до замужества. Среди них была и брошь, которую купил ей Джо в Денвере. Да, небольшая серебряная брошь в виде лошадиной головы, из Мексики. Вполне подойдет. Она нашла место, где следовало подколоть, — теперь она все-таки сможет покрасоваться в платье.
“Я сейчас радуюсь каждому пустяку”, — подумала она. Случилось так много плохого, и так мало осталось от прежних замечательных планов и надежд, что сейчас любая приятная мелочь уже счастье.
Она энергично расчесала волосы, так что они начали потрескивать и блестеть, и ей осталось только выбрать туфли и серьги. Затем она надела шубку, взяла новую кожаную сумочку ручной работы и вышла из номера.
Вместо того чтобы самой ехать на своем старом “студебеккере”, она попросила хозяина мотеля вызвать по телефону такси. Пока она ждала в вестибюле, ей неожиданно пришла в голову мысль позвонить Фрэнку. Почему это стукнуло ей в голову, она так и не могла понять, но идея застряла в голове. А почему бы и нет? Она могла бы и не платить за разговор. Он был бы настолько рад и ошеломлен тем, что слышит ее, что сам с удовольствием заплатил бы.
Стоя у стойки администратора в вестибюле, она держала трубку и с восторгом прислушивалась, как телефонистки междугородных станций переговаривались друг с другом, устанавливали для нее связь. Она слышала, как далеко отсюда, в Сан-Франциско, телефонистка запрашивает в справочной номер, затем раздался треск и щелчки в трубке, и, наконец, появились долгие гудки.
Такси могло приехать в любой момент, но водителю пришлось бы обождать, таксисты к этому привычны.
— Ваш абонент не отвечает, — наконец сказала ей телефонистка в Шайенне. — Мы повторим вызов через некоторое время и…
— Не нужно. — Юлиана покачала головой. Ведь это был всего лишь мимолетный каприз. — Меня здесь не будет. Спасибо.
Она положила трубку — хозяин мотеля стоял неподалеку и следил за тем, чтобы плата за разговор по ошибке не была перечислена на его счет, — и быстро вышла на холодную, темную улицу, остановилась там и стала ждать.
К бордюру подрулил сверкающий новый автомобиль. Дверь кабины открылась, и водитель выскочил на тротуар, спеша к ней. Через мгновение она уже упивалась роскошью поездки на заднем сиденье такси, направляясь через центр к дому Абендсена.
Во всех окнах дома Абендсена горел свет. Раздавались музыка и голоса. Это был одноэтажный оштукатуренный дом с приличным садом, заполненным розами, и живой изгородью. Идя по дорожке, она подумала: “А туда ли я попала?”. Неужели это и есть “Высокий замок”? А как же слухи и сплетни? Дом вполне обыкновенный, в хорошем состоянии, сад ухожен. На длинной асфальтовой дорожке стоял детский трехколесный велосипед. А может быть, это совсем не тот Абендсен?
Она нашла адрес в телефонной книге Шайенна по номеру, который набрала вчера вечером, звоня из Грили.
Она взошла на крыльцо, огороженное литым ажурным узором железных решеток, и нажала кнопку звонка. Через полуоткрытую дверь была видна гостиная, довольно много людей, жалюзи на окнах, фортепиано, камин, книжные шкафы. “Отличная обстановка”, — подумала она. Какой-то прием? Но люди одеты свободно.
Взъерошенный мальчик лет тринадцати в тенниске и джинсах широко распахнул дверь.
— Да?
— Это дом мистера Абендсена? — спросила она. — Он сейчас занят?
Обращаясь к кому-то в доме, мальчик крикнул:
— Мам, она хочет видеть папу.
Рядом с мальчиком возникла женщина лет тридцати пяти, с каштановыми волосами, внимательными немигающими серыми глазами и улыбкой настолько дружелюбной, что Юлиана сразу же поняла: перед ней Каролина Абендсен.
— Это я звонила вам вчера вечером, — сказала Юлиана.
— О, да, конечно. — Улыбка ее стала еще шире. У нее были отличные белые ровные зубы. Юлиана решила, что она ирландка. Только ирландская кровь могла придать такую женственность ее губам и подбородку.
— Позвольте взять вашу сумочку и шубку. Вам очень повезло: здесь у нас несколько друзей. Какое прелестное платье! От Керубини, не так ли?
Она провела Юлиану через гостиную в спальню, где сложила ее вещи вместе с другими на кровати.
— Муж где-то здесь. Ищите высокого мужчину в очках, пьющего коктейль по старинке. — Глаза ее излучали полный понимания свет.
“Мы так хорошо понимаем друг друга, — подумала Юлиана. — Разве это не удивительно?”
— Я проделала долгий путь, — сказала она.
— Да, я понимаю. Сейчас я сама поищу его.
Каролина Абендсен снова провела ее в гостиную и подвела к группе мужчин.
— Дорогой, — позвала она, — подойди сюда. Это одна из твоих читательниц, которой не терпится сказать тебе несколько слов.
Один из мужчин отделился от группы и подошел к Юлиане, держа в руке бокал. Юлиана увидела чрезвычайно высокого мужчину с черными курчавыми волосами. Кожа его была смуглой, а глаза казались пурпурными или коричневыми из-за затемненных стекол очков, за которыми они скрывались. На нем был дорогой, сшитый на заказ костюм из натуральной, скорее всего, английской шерсти. Костюм, без единой морщинки, еще больше увеличивал ширину его дюжих плеч. Ни разу в жизни она не встречала подобных ему людей. Она чувствовала, что не может отвести глаз от этого человека.
— Миссис Фринк, — сообщила Каролина, — целый день ехала из Каньон-сити, Колорадо, только для того, чтобы поговорить с тобой о “Саранче”.
— Я думала, что вы живете в крепости, — сказала Юлиана.
Пригнувшись, чтобы лучше разглядеть ее, Готорн Абендсен задумчиво улыбнулся.
— Да, мы жили в крепости, но нам приходилось подниматься туда на лифте, и у меня возник навязчивый страх. Я был изрядно пьян, когда почувствовал этот страх, и, судя по рассказам других, я отказался войти в лифт потому, что мне показалось, будто трос его держит сам Иисус Христос. И поэтому я решил переехать сюда.
Юлиана ничего не поняла, но Каролина объяснила ей:
— Готорн говорил, что когда он доезжал до Христа, то не мог встать. А приветствовать Господа сидя — невежливо.
“Это из церковного гимна”, — вспомнила Юлиана.
— Значит, вы бросили “Высокий замок” и переехали в город? — спросила она.
— Я бы хотел налить вам чего-нибудь.
— Да, пожалуйста, — сказала она. — Только чего-нибудь нынешнего, не старинный коктейль. — Мельком она уже видела буфет с несколькими бутылками виски, все высшего качества, рюмками, льдом, миксером, настойками, ликерами и апельсиновым соком и сейчас направилась к нему в компании Абендсена.
— Немного “Харпера”, и побольше льда, — попросила она. — Мне он всегда нравился. Вы знакомы с оракулом?
— Нет, — ответил он, готовя выпивку.
Она удивленно уточнила:
— С “Книгой перемен”?
— Нет, — повторил он. Он передал ей бокал.
— Не дразни ее, — сказала Каролина Абендсен.
— Я прочла вашу книгу, — сообщила Юлиана. — Вообще-то, я дочитала ее сегодня вечером. Как вы узнали об этом другом мире, о котором написали?
Он ничего не ответил, только потер суставом пальца верхнюю губу, хмуро глядя куда-то за спину Юлианы.
— Вы пользовались оракулом? — спросила она.
Готорн взглянул на Юлиану.
— Я не хочу, чтобы вы дурачились или отшучивались, — сказала Юлиана. — Ответьте мне прямо, не пытаясь изображать что-нибудь остроумное.
Покусывая губу, Готорн уставился в пол. Он сложил руки на груди и покачивался на каблуках взад-вперед. Все собравшиеся в комнате притихли. Юлиана заметила, что и манеры их изменились. Они уже не казались такими беззаботными после того, как она произнесла эти слова, но она не желала ни смягчить их, ни взять назад. Это было слишком важно для нее. Она одолела такой долгий путь и так много сделала, что теперь могла требовать от него правду и только правду.
Он уже не казался вежливым, радушным хозяином. Юлиана заметила краем глаза, что и у Каролины на лице выражение едва сдерживаемого раздражения. Она плотно сжала губы и больше не улыбалась.
— В вашей книге, — сказала Юлиана, — вы показали, что существует выход.
— Выход? — иронически повторил он.
— Вы очень много сделали для меня, — продолжала Юлиана. — Теперь я понимаю, что не нужно чего-либо бояться, страстно желать, ненавидеть, избегать, преследовать.
Он смотрел ей в лицо, вертя в руках бокал, и, казалось, изучал ее.
— Мне кажется, что многое в этом мире стоит свеч.
— Я понимаю то, что происходит у вас в голове, — сказала Юлиана. Она давно привыкла к таким взглядам и выражениям лица мужчин, и сейчас это нисколько не волновало ее. Она больше не видела себя такой, какой была прежде. — В деле, заведенном на вас в гестапо, говорится, что вас привлекают женщины, подобные мне.
Абендсен не изменил выражения лица и сказал:
— Гестапо не существует с 1947 года.
— Тогда в СД или где-нибудь в этом роде.
— Объясните, пожалуйста, — резко сказала Каролина.
— Конечно, — ответила Юлиана. — Я до самого Денвера ехала с одним из них. Они собираются добраться до вас. Вам следует переехать в такое место, где они не смогут вас найти, а не держать дом открытым, как сейчас, позволяя всем, кому угодно, входить сюда — вот как мне. Скоро сюда приедет следующий убийца, и тогда вряд ли найдется кто-то, вроде меня, чтобы остановить его.
— Вы сказали “следующий”, — проговорил Абендсен после небольшой паузы. — А что же случилось с тем, который ехал вместе с вами до Денвера? Почему он не здесь?
— Я перерезала ему горло, — ответила она.
— Это нечто, — поразился Готорн. — Чтобы такое сказала девушка, которую я к тому же никогда раньше не видел…
— Вы мне не верите?
Он кивнул.
— Конечно, верю. — Он улыбнулся ей по-приятельски, даже нежно. По-видимому, ему и в голову не пришло подозревать ее во лжи. — Спасибо.
— Пожалуйста, спрячьтесь от них, — попросила она.
— Что ж, — ответил он, — как вам известно, мы уже пробовали. Вы могли прочесть об этом на обложке книги — все об арсенале и проволоке под напряжением. Я попросил напечатать это, чтобы создалось впечатление, что мы до сих пор принимаем все меры предосторожности. — Голос его звучал устало и сухо.
— Ты мог бы носить при себе оружие, — сказала жена. — Я уверена, что рано или поздно кто-нибудь, кого ты пригласишь и с кем будешь разговаривать, пристрелит тебя. Какой-нибудь фашист-профессионал расправится с тобой, пока ты будешь рассуждать на темы морали. Я это чувствую.
— Они доберутся до меня, — возразил Готорн, — если захотят, независимо от того, будет ли проволока под напряжением и “Высокий замок” или нет.
“Какой фатализм, — подумала Юлиана, — какая покорность перед угрозой собственного уничтожения. Он все о себе знает, так же как знает о мире из своей книги”.
Вслух же она сказала:
— Вашу книгу написал оракул. Не так ли?
— Вы хотите услышать правду? — спросил Готорн.
— Да, хочу и имею на это право, — ответила она, — после всего, что я сделала. Разве не так? Вы же знаете, что это так.
— Оракул, — сказал Абендсен, — спал все то время, пока я писал книгу, спал мертвым сном в углу кабинета. — В глазах его не было и следов веселости, напротив, лицо его вытянулось, стало еще более угрюмым, чем прежде.
— Скажи ей, — вмешалась в разговор Каролина, — что она права. Она имеет право знать. — Обращаясь к Юлиане, она сказала: — Я сама скажу вам, миссис Фринк. Готорн делал выбор возможностей, один за другим, перебрал тысячи вариантов с помощью гексаграмм. Исторический период. Темы, характеры, сюжет. Это отняло у него годы. Готорн даже спросил у оракула, ожидает ли его успех. Оракул ответил, что будет очень большой успех: первый настоящий успех за всю его карьеру. Так что вы правы. Вы, должно быть, и сами воспользовались оракулом для того, чтобы узнать это.
— Меня удивляет, зачем это оракулу понадобилось писать роман, — сказала Юлиана. — Спрашивали ли вы у него об этом? И почему именно о том, как немцы и японцы проиграли войну? Почему именно эту историю, а не какую-нибудь иную? Может ли в этом таиться, как обычно в его предсказаниях, неразгаданный смысл?
Ни Готорн, ни Каролина не проронили ни слова, слушая ее тираду. Наконец Готорн сказал:
— Он и я давным-давно пришли к соглашению относительно нашего участия в этом. Если я спрошу у него, почему он написал “Саранчу”, я должен буду вернуть ему его долю. Вопрос подразумевает, что я ничего не сделал, если не считать того, что печатал на машинке, а это, с одной стороны, неверно, а с другой — нескромно.
— Я сама спрошу у него, — сказала Каролина, — если ты не возражаешь.
— Разве это твой вопрос, чтобы его задавать? — возразил Готорн. — Пусть уж лучше спросит она. — Обернувшись к Юлиане, он сказал: — У вас почти сверхъестественный ум. Вы об этом знаете?
— Где ваш оракул? — спросила Юлиана. — Мой остался в автомобиле в мотеле. Я возьму ваш, если позволите, если же нет, то вернусь за своим.
Готорн вышел из гостиной и через несколько минут вернулся с двумя томами в черном переплете.
— Я не пользуюсь тысячелистником, — сказала Юлиана. — Мне не удается сохранить полную связку, я все время теряю стебельки. — Она села за кофейный столик в углу гостиной. — Мне нужна бумага и карандаш, чтобы записывать вопросы.
Остальные подошли к ним поближе и образовали кольцо вокруг нее и Абендсена, наблюдая за ними и прислушиваясь.
— Вы можете задавать вопросы вслух, — сказал Готорн. — У нас здесь нет друг от друга секретов.
— Оракул, — спросила Юлиана, — зачем ты написал книгу “Из дыма вышла саранча”? О чем мы должны были узнать?
— Ваш способ задавать вопросы производит потрясающее впечатление, — сказал Готорн. Он присел, чтобы лучше видеть, как падают монеты. — Начинайте. — Он передал ей три старинные китайские монеты с отверстиями в центре. — Обычно я пользуюсь этими монетами.
Юлиана начала бросать монеты. Чувствовала она себя спокойной и свободной. Абендсен записывал выпадающие черты.
После шестого броска она взглянула на его записи и спросила:
— Вы знаете, какая получается гексаграмма? Не глядя в книгу?
— Да, — ответил Готорн.
— Чжун-фу, — сказала Юлиана. — “Внутренняя правда”. Я знаю это, как и вы, и знаю, что она означает.
Готорп пристально посмотрел на нее. У него было почти безумное выражение лица.
— Она означает, что все, о чем сказано в моей книге, правда?
— Да, — ответила она.
— Что Германия и Япония потерпели поражение?
— Да.
Готорн захлопнул книгу и выпрямился. Долгое время он молчал.
— Даже вы не смеете взглянуть правде в лицо, — сказала Юлиана.
Он какое-то время размышлял над ее словами. Взгляд его стал совершенно пустым, и Юлиана заметила это. Она поняла, что он смотрит внутрь себя, поглощен собой. Затем его взор снова прояснился, и он, хмыкнув, сказал:
— Я не могу в это верить.
— Поверьте, — сказала Юлиана.
Он мотнул головой.
— Не можете? — спросила она. — Вы уверены в этом?
— Хотите, я поставлю автограф на вашем экземпляре?
Он встал. Она тоже поднялась.
— Думаю, мне пора уходить, — сказала она. — Большое спасибо. Извините, что я испортила вам вечер. С вашей стороны было так любезно принять меня.
Пройдя мимо него и Каролины, она направилась сквозь кольцо гостей к двери в спальню, где лежали ее шубка и сумочка. Когда она одевалась, вошел Готорн.
— Вы знаете, кто вы? — Он повернулся к Каролине, стоявшей рядом с ним. — Эта девушка просто какой-то демон, маленький дух из преисподней, который… — он потер бровь, приподняв очки, — который без устали рыщет по лику Земли. — Он водрузил очки на место. — Она совершает инстинктивные поступки, просто доказывая этим, что существует. У нее и в мыслях не было причинить здесь кому-то боль. У нее это получается само собой, как случаются погодные катаклизмы. И я рад, что она сделала это, и ничуть не жалею о том, что она заставила меня услышать это откровение книги. Она не знала, что ей предстоит здесь сделать и что обнаружить. Я думаю, всем нам в чем-то повезло. Так что не будем на нее сердиться. Согласны?
— Она несет в себе чудовищный дух разрушения, — задумчиво произнесла Каролина.
— Такова реальность, — сказал Готорн. Он протянул Юлиане руку.
— Спокойной ночи, — пожелала она. — Слушайте свою жену, носите какое-нибудь оружие.
— Нет, — ответил он. — Я решил все уже давным-давно. Я не хочу, чтобы это меня беспокоило. Я могу советоваться с оракулом, особенно если меня будут тревожить ночные страхи. Положение не так уж скверно. — Он слегка улыбнулся. — Сейчас меня беспокоит больше всего то, что пока мы здесь беседуем, все эти бездельники, которые околачивались возле нас и прислушивались к каждому нашему слову, вылакают все спиртное в доме.
Повернувшись, он большими шагами направился к буфету, чтобы бросить в свой бокал кусочек льда.
— Куда же вы теперь направитесь? — спросила Каролина.
— Не знаю. — Эта проблема мало тревожила ее. “Я, должно быть, очень похожа на него, — подумала Юлиана. — Не позволяю себе беспокоиться о некоторых вещах, какими бы серьезными они ни казались”. — Возможно, я вернусь к своему мужу, Фрэнку. Я пыталась созвониться с ним сегодня вечером. Может, попробую еще Раз — Зависит от настроения.
— Хотя вы сделали для нас так много, как говорите…
— Вы хотите, чтобы я больше никогда не появлялась в вашем доме? — угадала Юлиана.
— Если вы спасли жизнь Готорна, то это ужасно с моей стороны, но я настолько внутренне разбита из-за вашего разговора с ним…
— Как странно, — сказала Юлиана. — Я бы никогда не подумала, что правда может так сильно подействовать. — “Правда, — подумала она, — столь же ужасна, как смерть. Но добиться ее гораздо труднее. Мне повезло”. — Я думала, вам это покажется волнующим, как и мне. Но это всего лишь недоразумение, не так ли?
Она улыбнулась. После некоторого молчания на лице миссис Абендсен тоже показалась улыбка.
— Что ж, в любом случае спокойной ночи.
Миг — и Юлиана вышла на дорожку, миновала светлые пятна от окон гостиной и окунулась во мрак перед домом на тротуаре. Она шла не оглядываясь и искала взглядом кэб или такси, что-нибудь движущееся, яркое, живое, на чем она могла бы вернуться в мотель.
1962 

© Перевод О.Колесникова, 2003.

Север Гансовский
Демон истории

Есть мнение, будто существует муза истории — Клио, кажется, ее звать. Величественная женщина с прямым греческим носом и твердой мраморной грудью, одетая в белоснежную тунику. Говорят также, что ей свойственно влечение к особо одаренным, выдающимся личностям и что, полюбив одного такого, она уже не изменяет ему, проводя своего избранника через все ею же самой воздвигаемые в ходе времен препоны. Что всевозможные исторические события, несчастья и трагедии именно таким упорством ее симпатий и объясняются.
Но сомнительно все это. Сомнительно даже, что муза истории — вообще муза. Согласно последним научным данным, Клио и не прекрасная женщина совсем, а господин в пыльного цвета сюртучке, который, помните, являлся однажды к гениальному немецкому композитору Адриену Леверкюну. (При этой встрече, кстати, выяснилось, что он в известном смысле самим Леверкюном и был.)23

I

“…20 июля Астер подписал указание № 8 под названием “Методы ведения войны”. В тот же день, чтобы ободрить своих генералов, он собрал их в глубочайшем бомбоубежище виллы “Уца”. Сохранившийся отчет об этой беседе является одним из наиболее ярких документов, раскрывающих личность руководителя Объединенных Земель.
— Я созвал вас, — сказал Отец, открывая совещание, — чтобы обшить о своих мыслях по поводу надвигающихся событий. Мой разум полон настоящего, прошедшего и будущего. Я отдаю себе полный отчет в том, что нам предстоит пережить, и моя воля остаточно сильна для принятия самых жестоких решений. — При этих словах он прошелся по залу и остановился, закусив губу, оглядывая генералов своим завораживающим взглядом. Его тщательно убранная борода, известная всему миру по миллионам портретов, вызывающе выдавалась вперед. — Напомню вам, что одним из главных факторов сегодняшнего исторического развития является моя собственная личность — при всей скромности своей утверждаю: незаменимая. Людей такого масштаба не было и нет. Но как долго будет действовать этот фактор? Сейчас мне пятьдесят. Через десять-пятнадцать лет будет уже шестьдесят или шестьдесят пять, и преимущество, которым родина обладает, имея меня, перестанет играть такую огромную роль. Поэтому, если мы хотим чего-нибудь достигнуть, нужно действовать немедленно. Судьба всех вас, здесь присутствующих, будущее Объединенных Земель и человечества зависят от меня, и я намерен поступать соответственно. Но сначала несколько слов о вашем поведении при встрече с будущим противником — заметьте, что я еще не сказал, кто он. Определяющим тут должна быть решимость. Не бойтесь поступков, которые могут оказаться неправильными; я всегда предпочту того, кто вынес ошибочное решение, тому, кто не принял никакого. Во всем имейте перед собой конечную цель — то есть благо Объединенных Земель. С противником — я опять-таки еще не называю его — не разговаривайте. Этого противника вам, кстати, никогда и не переговорить. Меньше слов и дебатов. Полагайтесь во всем на свою волю, которая — я верю в это — сама собой и, возможно, даже вопреки логике (оно, между прочим, и лучше, если вопреки) произведет на свет единственно правильное решение. Плюньте также на нравственность. Если ваша цель будет достаточно велика, она оправдает любую жестокость и сделает ее гуманной. Помните, что нет подлости вообще. Есть подлость лишь по отношению ко мне, вашему Отцу, и по отношению к Объединенным Землям…
Так разглагольствовал Отец, подавляя слушателей жуткой силой воли, сверля их свойственным одному ему в целом мире пугающим, гипнотизирующим взглядом, который редкий человек мог выдержать больше двух–трех секунд. Бредом могла показаться эта речь, но за ней уже стояли последние достижения науки, миллионы рабочих уже собирали на заводских конвейерах оружие, были приготовлены огороженные колючей проволокой “резервации воодушевления”, и огромные эвроспиртовые котлы ждали поступления первых тысяч жертв. В течение целых пяти часов не закрывал рта Юрген Астер, а из генералов, сидевших тут, в зале, никто не задавался вопросом о том, что мания величия, овладевшая Отцом, уже сделала их обожествляемого руководителя безумцем…”
Чисон откинулся на спинку стула.
Толстая историческая книга лежала перед ним. На две тысячи страниц, из которых добрые тысяча девятьсот были заполнены описаниями предательств, массовых казней, дипломатической лжи, разрушений и убийств. И не такая уж давняя то была история. Отец самого Чисона потерял всех своих родных и сам едва спасся, когда на их город обрушился снаряд “Мэф”. А про эвроспиртовые котлы до конца своих дней так и не могла забыть тетка, которая в свое время единственная уцелела в одном из тех колоссальных, в сто тысяч человек, транспортов, которые по приказам Юргена Астера гнали и гнали в каменоломни Лежера.
Ужасом веяло от книги в желтой обложке. Плотным кирпичом она лежала на гладкой поверхности стола, освещаемой зеленоватым светом настольной лампы, и страдания миллионов были заключены в ней.
Чисон оглядел свою уютную комнату, пустоватую, правда, с голыми стенами, но с удобной атмосферической постелью и со вторым стулом из дерева, что по нынешним временам тоже было роскошью.
В углах комнаты дремала темнота.
Опять он подвинул книгу к себе. Даже страшно было читать дальше. Теперь он подошел к тем главам, где тысячи мелких подлостей должны были слиться в одно, а небольшие захваты и войны уже перерастали в великую войну — самую ужасную в истории цивилизации.
“На рассвете 15 августа воодушевленные бешеными речами Отца колесные полчища Объединенных Земель ринулись вперед. Катящиеся мины прокладывали путь пехоте в противогазных шлемах, длинные — в сорок метров, — низко летящие снаряды быстро разрушили пограничные укрепления противника, и словацкие крестьяне удивленно смотрели, как с грохотом развертывается перед ними несокрушимая военная машина Астера.
15-го же в британское посольство в столице Объединенных Земель пришла радиограмма из Лондона на имя посла сэра Эдгара Андерсона. Послу предписывалось не позднее трех часов дня встретиться с министром иностранных дел Объединенных Земель. Две недели назад Объединенным Землям был вручен меморандум с предложением немедленно удалить войска из Болгарии. Ответа не было, и теперь английский премьер пришел к заключению, что Астер хочет захватить как можно больше и словацкой территории, прежде чем начнутся переговоры. Чтобы избегнуть этого, британский руководитель предупредил, что, если ответ от Астера не поступит до 6 утра 16 августа, Англия и Франция объявят о состоянии войны с Объединенными Землями.
Однако французский Совет национальной обороны был далеко не единодушен. Генералы сомневались относительно возможности защищаться, не говоря уж о наступлении. По словам Кулондра, Франция могла рассчитывать на победу лишь в долгой войне, а к активным операциям подготовилась бы только через три-четыре года. Разгорелись споры. Тогда в момент кризиса Ренувен поставил перед Советом два вопроса:
1. Может ли Франция оставаться пассивной, если Чехословакия и Польша (либо одна из этих стран) будут стерты с карты Европы?
2. Какие меры против этого могут быть предприняты немедленно?
В конце концов все согласились, что ответы тут могут быть только военного характера. После дискуссии Совет вынес решение, тут же зафиксированное в протоколе:
“В настоящий момент Франция не так сильна, как Объединенные Земли. Однако в ближайшие месяцы потенциальный враг может только усилиться, поскольку получит в свое распоряжение экономические ресурсы Чехословакии и, возможно, Польши.
Таким образом, у Франции нет выбора”.
Придя к этим выводам, французское правительство начало действовать. На следующий день пограничные части были приведены в состояние боевой готовности, девятьсот тысяч резервистов стали под ружье, и официальное коммюнике уведомило английского премьера, что союзник “выполнит свой долг”.
И тем не менее мир еще можно было спасти. Несмотря на то, что срок британского ультиматума истек целых семьдесят два часа назад, правительство Ее Величества медлило. У Эдгара Андерсона возникла идея потребовать у агрессора лишь “символического отвода войск” из Чехословакии — бог знает, что он при этом имел в виду. Он же красочно описывал благоденствие, царящее в “усыновленной Болгарии”, и обе телеграммы горячо обсуждались в парламенте.
Между тем в Чехословакии группы армий Объединенных Земель — “Север” и “Юг” — уже с двух сторон шли на соединение. Снаряд “Мэф” упал на маленький чешский городок, розовое зарево пожаров освещало путь мотоотрядам, катящим к металлургическим заводам. А Юрген Астер со своей кликой продолжал безмолвствовать, выжидая.
Но тут уже начало проявлять нетерпение французское правительство. По телефону в частной беседе Кулондр, вытирая со лба градом катящийся пот, сказал британскому премьеру, что, если Англия и впредь будет оттягивать свое выступление, он не сможет далее контролировать колеблющийся Совет обороны.
Тогда наконец Великобритания решилась. 20 августа Андерсон, крайне тяготясь выпавшей на его долю миссией, отправился в министерство иностранных дел Объединенных Земель с документом, где значилось:
“…поскольку правительство Объединенных Земель за истекшие четверо суток не ответило на ноту Великобритании и поскольку агрессия против Чехословакии продолжается, а атаки на ее войска усиливаются, я имею честь уведомить Вас, что состояние войны между нашими двумя странами существует с 20 августа с 9 часов утра”.
В этот исторический день официальный переводчик мининдела Объединенных Земель доктор Райски встал слишком поздно и едва успел в кабинет министра, чтоб от его имени принять английского посла. “Андерсон выглядел очень серьезным, — вспоминал впоследствии Райски. — Мы пожали друг другу руки, однако он отклонил мое предложение сесть и, стоя посреди комнаты, торжественно прочел ноту”. Попрощавшись с послом — они снова обменялись рукопожатием, — переводчик бегом отправился в Ассамблею. В комнатах, окружающих контору, было полно народу. “Когда я вошел в зал, — значится в мемуарах доктора Райски, — там были только Отец, руководитель полиции и министр промышленности. (Позднее он стал министром уничтожения и одним из главных убийц в окружении Отца). Трое посмотрели на меня. Я остановился в двух шагах от стола и медленно, слово за словом, перевел английский текст. Отец закусил губу, задумавшись. Плечистый министр промышленности, глядя перед собой тяжелым взглядом, тихо сказал: “Не приведи бог проиграть эту войну…” Носатый, преждевременно поседевший руководитель полиции добавил: “Тогда нам конец””.
Вечерние газеты в столице Объединенных Земель вышли с огромными заголовками:
БРИТАНСКИЙ УЛЬТИМАТУМ ОТВЕРГНУТ
АНГЛИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ ОБЪЕДИНЕННЫМ ЗЕМЛЯМ!
МЕМОРАНДУМ МИНИНДЕЛА СРЫВАЕТ С АНГЛИЧАН МАСКУ
ОТЕЦ ОТБЫВАЕТ НА ФРОНТ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ!
Под утро 21 августа по приказу Юргена Астера сто пятьдесят субмарин всплыли на всем протяжении водного пути, связывающего Старый и Новый Свет, и первые торпеды ударили в мирные пассажирские суда. Среди потопленных на рассвете кораблей был и лайнер “Уэллс”, на борту которого находилось двести американских граждан — в том числе восемнадцать детей.
Величайшая всемирная война началась”.
Снова Чисон отодвинул книгу.
Безнадежным все представлялось в ней. Повсюду, буквально на каждой странице, был там этот Отец, зловещий баловень истории. С нечеловеческой энергией он произносил свои ежедневные трех — и пятичасовые речи на митингах и совещаниях, сыпал приказами и издавал законы. Он лично руководил военными операциями, и лишь благодаря его жуткому упорству Объединенные Земли, поставленные перед катастрофой на второе лето войны, сумели преодолеть этот кризис и еще пять лет длить свою агонию, унося в могилу новые десятки миллионов. По распоряжению Астера газовые облака повисли над Софией и Веной, и по его указанию флот Объединенных Земель стер с лица земли все до одного города Атлантического побережья Европы. Уже позднее, когда повсюду дымились руины и кучка приспешников Отца трусливой толпой стала перед Высоким судом, с полным основанием обвиняемые ссылались во всем на своего руководителя, загадочно погибшего в авиационной катастрофе. В самом деле, казалось, что не будь этого неисчерпаемого, почти немыслимо изобильного источника организующей злой силы, история последних десятилетий выглядела бы по-другому.
А называлась книга “Расцвет и падение Объединенных Земель”.
Чисон подвинул стул ближе к столу и перемахнул сразу сотню страниц.
Так и есть: лежерские каменоломни!
“…транспортами, а когда они не работают, просто по лестницам человеческий материал подается наверх, на высокую эстакаду, которая пересекает всю большую впадину, соединяя ее край с первым замаскированным под большую скалу котлом. С эстакады людям предлагают пройти вперед по снижающейся скользкой поверхности. Уклон здесь постепенно увеличивается, жертвы начинают падать и скользить, а некоторые даже сами садятся, чтобы не идти, а ехать вниз, сберегая силы, истраченные во время трудного подъема. Этот путь устроен таким образом, что лишь с первого поворота люди начинают видеть, что их ждет впереди, и именно на этом участке, по свидетельству немногих оставшихся в живых, возникает паника. Однако никто уже не может замедлить свое движение, и страшная новость никогда не поднимается по дороге смерти выше, чем…”
Не хотелось продолжать читать. Он, кстати, знал дальнейшее по рассказам тетки.
Чисон встал, выпрямился, расправил плечи, прошелся по комнате взад-вперед и опять сел к столу.
Ну неужели всего этого нельзя было предотвратить? И почему он стал таким — этот Юрген Астер? Откуда это все взялось у него?
Чисон раскрыл книгу на первых главах, где описывались ранние годы великого изверга.
Ничего особенного. Детство как детство. Он родился в семье почтальона в Крайне, на берегу Савы, в городке Лайбахе, столь ничтожном, что жители там не только все друг друга, но и каждый прыщ на лице друг у друга знали. Народная школа и после нее три класса музыкального училища при монастыре бенедиктинцев… Юность в столице семивековой Габсбургской династии, где молодой Юрген — сначала рассыльный в нотариальной конторе, затем ученик шлифовальщика, служащий на карусели и, позже, музыкант в маленьком ресторанном оркестре… Попытка поступить в Музыкальную академию — и снова тот же оркестр… Случайная встреча в ресторане с доктором Люгером, посещение митинга христианских социалистов в Пратере и первое выступление в качестве политического оратора на собрании гернальских лавочников. (Пока что, за исключением непобедимой лени, которая вынуждает Юргена каждый год менять профессию, в личности будущего вождя нации нет ничего из ряда вон выходящего.) Он еще не очень-то красноречив, ни в коем случае не обладает сильной волей и весьма трусоват.
“…20 июня того же года случилось происшествие, едва не оборвавшее в самом начале карьеру будущего государственного деятеля. Во время большого митинга на лугу возле Ротонды молодой Юрген заспорил с неким приезжим коммивояжером. Коммивояжер (история не сохранила имени этого лица), вспыльчивый и физически очень сильный человек, отвел Юргена вглубь леса и там едва не задушил его. Позднее место этой драки было сделано исторической святыней, и в течение целых пятнадцати лет на ежегодных встречах “У раздвоенного дуба” молодежь славила мужество вождя, выстоявшего в неравной борьбе.
Теперь уже невозможно установить, как в действительности вел себя Астер во время той схватки Известно, однако, что в дальнейшем он, не колеблясь посылавший на смерть и отдельных людей, и целые народы, сам до конца дней ни разу не подвергал себя физической опасности и даже по аллеям тщательно охранявшегося парка “Уца” прогуливался лишь в сопровождении нескольких специально тренированных вооруженных телохранителей”.
— Черт возьми! — Чисон вскочил из-за стола. — Ну черт же возьми! Неужели тот коммивояжер не мог?.. — Он задумался. — Ну что ему стоило? Тогда б, возможно, не было каменоломен Лежера, всех других мерзостей и даже самой всемирной войны.
В этот момент позади него в углу комнаты раздался шорох, и чей-то надтреснутый голос спросил:
— Да?
Чисон вздрогнул и обернулся.
Господин в пыльного цвета сюртучке стоял в темном углу возле стены. В первые несколько секунд Чисон был больше всего озадачен необъяснимостью его появления тут: дверь-то заперта, а ключ лежал в кармане. Но затем его внимание привлекла удивительная физиономия незнакомца. Все ее части находились в состоянии странного движения и изменения. Нос то удлинялся, то сам собой укорачивался, подбородок делался то острым, то тупым и раздвоенным, глаза ежесекундно меняли цвет, и все как бы искало нужный размер и нужную форму.
На миг Чисону показалось, что это один из его знакомых. Тотчас физиономия удивительного субъекта стала совершенно напоминать того знакомого, по фамилии Пмоис. Но тут Чисон сообразил, что Пмоис никак не мог бы к нему зайти, поскольку находится в отъезде, и подумал о другом. Как бы отвечая на это, и господин в сюртучке услужливо перекроил свою физиономию соответствующим образом. А когда Чисон на секунду вспомнил о своем друге Лихе и о его приятельнице Ви Лурд, незнакомец сразу же укоротил нос, удлинил глаза и стал ну просто родным братом этой дамы.
Что-то тут было нечисто…
Осторожно Чисоп скосил глаза книзу. В груди у него похолодело, горло само собой заперлось и щелкнуло, перехватив дыхание. Из-под обшлага недлинной брючины у господина нагло высовывалось не что иное, как раздвоенное козлиное копыто.
Ах вот в чем дело!.. Все сразу сделалось Чисону ясно. Стараясь сохранить спокойствие, он сделал шаг назад, сел на стул и откашлялся.
— Гм… Так, собственно, чему обязан честью?
— А, бросьте! — развязно сказал господин, как бы отметая формальности. Быстрым дробным шажком он подошел к Чисону. (Вблизи от него пахло серой. Но не сильно — как от новой автомобильной покрышки.) — Вы хотели бы, чтобы еще в то время, да?.. И в таком духе, не так ли?
— В известной степени, пожалуй, — согласился Чисон. — Но это не повод, чтобы вот так врываться.
Глаза у господина нехорошо сверкнули. В руке у него вдруг появился свиток, наподобие тех папирусных, на которых делали свои записи древнеегипетские жрецы. Господин поднял этот свиток; и не успел Чисон прикрыть голову руками, как неожиданно сильный удар оглушил его.
Он начал терять сознание. Все, что было в комнате, потускнело и заволоклось туманом. Красные, сыплющие раскаленными искрами колеса завертелись у него перед глазами. Резкий, наглый смех раздался рядом; он делался все громче, стал звучать как удары колокола, и Чисон почувствовал, что летит куда-то вкось, вниз, в черноту…

II

Был яркий солнечный день. Он спрыгнул со ступеньки вагона и огляделся. Тело чувствовалось большим, сильным, тренированным; он ощущал, как при каждом движении перекатываются плечевые и грудные мышцы.
Спеша к седеющему генералу, пробежал носильщик. Двое прошли рядом, разговаривая:
— И знаешь, кому он оказался племянником, этот “племянник”? Графу Лариш-Менниху!
Молодой человек с пышными усами, одетый в рваное грязное пальто, слишком длинное для него, стоял неподалеку на перроне. На его худом лице было обидчиво-презрительное выражение. Он скорчил злобную гримасу вслед генералу, затем, оглянувшись на застывшего монументом жандарма неподалеку, сделал приезжему какой-то знак рукой.
Тот нетерпеливо пожал плечами в ответ.
Усатый еще раз бросил взгляд на жандарма и скользнул к приехавшему.
— Разрешите?..
— Что?
— Вещи.
— Ах, вещи! Ну конечно.
Молодой человек взял чемодан с саквояжем. В его фигуре была некая странность: руки казались слишком короткими для сравнительно длинного туловища. Вдвоем обладатель грязного пальто и приезжий прошли через вокзал на площадь. Над городом только что отплясал короткий летний дождь. Камень мостовой светлел, подсыхая. Торговки-лоточницы наперебой предлагали груши, сливы, цветы. Треща крыльями, голуби опускались на кучку дымящихся конских яблок.
Поравнявшись с извозчиком, пышноусый спросил:
— В гостиницу?
— Да.
— В какую? Если в “Тироль”, тут близко. Не надо брать извозчика. Я донесу и так.
Приезжий задумался на миг. Он как бы рылся в самом себе. Потом твердо кивнул:
— В “Тироль”.
Но тут же выяснилось, что усатый молодой человек переоценил свои силы. Они свернули налево с площади и не прошли еще пятидесяти шагов, как он начал задыхаться. Угреватое лицо покрылось капельками пота, шея налилась кровью, на тощих, бледных запястьях набухли синие жилы. Он шагал все медленнее, потом остановился.
— Ф-ф-фу!..
Приезжий усмехнулся.
— Дайте я возьму.
Он легко подхватил чемодан.
Но и один саквояж скоро оказался слишком тяжел для усатого. Он дышал тяжело и со свистом, сильно кренясь в сторону ноши, перехватывая ее в другую руку через каждые несколько шагов. Возле кофейни с выставленными наружу столиками он с сердцем грохнул саквояж на тротуар.
— Железо у вас тут, что ли? — Лицо его исказилось злостью. — Вот всегда так получается: кто слабее, вынужден носить для сильного. — Короткой, похожей на тюлений ласт ручкой он вытер пот со лба. — Подождем минуту.
Приезжий опять усмехнулся.
— И при этом вы себя считаете носильщиком? Тогда хоть дорогу показывайте.
Он взял саквояж и пошагал широким шагом. Молодой человек, путаясь в длинном пальто, семенил за ним. “Тироль” был вовсе не рядом. Они прошли одну длинную людную улицу, вторую и лишь в конце ее увидели подъезд отеля.
Портье с просвечивающей сквозь начесанные волосы лысиной почтительно склонился.
— У меня тут должен быть заказан номер.
Портье взялся за регистрационную книгу.
— Фамилия господина?
Приезжий задумался.
— Разве вы меня не знаете?
Портье пожевал губами, глядя в сторону. Потом лицо его просветлело.
— Господин Адам Морауэр?
— Конечно.
— Тогда вот ваш ключ. Пожалуйста. Второй этаж.
Приезжий направился было к лифту. В этот момент рядом прозвучало обиженное:
— А я?
— Ах, верно, — сказал приезжий. Он повернулся к короткорукому. — Хотя помощь была не такой уж большой. — Он вынул кредитку из бумажника. — Вот.
— Спасибо.
Короткорукий направился к двери. Портье ошеломленно посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на приезжего.
— Что вы делаете? Вы же ему дали десять крон!
Выскочив из-за стойки, он ринулся на улицу. Приезжий последовал за ним.
— Эй!..
Молодой человек был уже шагах в двадцати. Он не оглянулся, решив, видимо, сделать вид, будто не услышал.
— Эй, любезный!..
Спина молодого человека вздрогнула. Он втянул голову в плечи, ускорил шаг, потом побежал и скрылся в толпе.
— Мы заявим в полицию, господин Морауэр, — сказал портье взволнованно. — Так этого нельзя оставить. Его разыщут.
— Ничего. — Приезжий положил на плечо портье большую мягкую ладонь. — В конце концов, это пустяки. Скажите-ка мне лучше, какое сегодня число?
— Сегодня? Пятнадцатое. — Глаза портье чуть расширились.
— Ну-ну, — сказал приезжий. — Не надо так удивляться. Бывают же разные чудачества. Мне, например, вздумалось забыть число и даже месяц… Но то, что сегодня только пятнадцатое, не так хорошо. Ждать еще целых пять дней. Так где, вы сказали, мой номер?
На самом-то деле он понимал, что вышло не худо с этими лятью днями. Получилась возможность освоиться, осмотреться, отдохнуть, ничего не делая.
А город вокруг был удивительно приспособлен именно для такого препровождения времени. Одна из красивейших столиц в Европе, город чиновников, аристократов и просвещенных королей. Здесь Иосиф Второй, сын Марии Терезии, мягко указал Моцарту на то, что в его пьесах слишком много нот, отнюдь не настаивая, правда, на немедленном их числа сокращении. Здесь же воспиталась и музыка новых времен — от Брамса, Брукнера, Малера до чарующих Штраусовых вальсов. Тут писали свои картины Ганс Макарт и несравненный Мориц фон Швинд. Здесь умели наслаждаться жизнью, в этой столице рококо и барокко, столице зеленых парков, тончайше отполированного камня и камня нарочито грубого, в городе просторных, протянувшихся на целые кварталы низких зданий и устремленных вверх изящных, нервных новых. Повсюду звучала музыка, шуршали фонтаны, на каждом шагу можно было найти свободную скамью, чтобы присесть, вытянув ноги, да подумать о том, чем же, собственно, сейчас заняться. По улицам разносился запах мокко из бесчисленных кофеен, где не только все европейские ежедневные газеты, но и целую энциклопедию обязательно держал в зале хозяин для любителей побездельничать три–четыре часа подряд и где каждый официант умудрялся совмещать глубочайшее, почти неправдоподобное уважение к самому себе с еще большим уважением к посетителю.
Впрочем, недалеко нужно было ходить за объяснением всему этому. В течение веков город был конторой по управлению обширным поместьем Габсбургов. “Мы, милостью Божьей… король Венгрии, Богемии, Далмации, Крайны, Славонии, Галиции и Иллирии; король Иерусалима, герцог Австрийский, великий герцог Тосканы и Кракова, герцог Зальцбурга, Штирии, Каринтии и Буковины; великий герцог Верхней и Нижней Силезии, Модены, Пармы…” и еще пятьдесят титулов. Сюда стекались подати и дани. Здесь не производили, а администрировали.
Правда, уже кончалось время империи, и мор пошел на династию. В 1867 году мексиканцы расстреляли императорова брата Максимилиана, в 1889 единственный сын-наследник покончил с собой, в 1897 году сестра сгорела во время пожара р Париже, а жену в 1898 заколол в Женеве анархист-итальянец. Облысевшим, с выпавшими перьями сидел на фамильном гнезде геральдический орел. Да и вообще, если присмотреться, не так уж благополучно Жил город. Ночами в Пратере опасно было свернуть с главной аллеи, в семьях бедноты дети начинали клеить коробки или сортировать бисер с пяти-шести лет. Окраина вставала на Центр, всеобщая стачка уже однажды сотрясла страну. Политические партии боролись за власть, ораторы на митингах требовали крайних мер.
Но это если присмотреться. А приезжий не хотел присматриваться. Зачем? Куда приятнее было бездумно бродить по улицам, любоваться поднимающейся к небу готикой собора святого Стефана, странной, как бы смиренно сжавшейся Миноритен-кирхе или затейливостью орнамента тонущих в зелени дворцов. Уходить в узкие тупички, где еще живо дышали XIV и XV века. Тишина, тень, непонятно как сюда проникший ломкий солнечный луч, сырость, запах затхлости. А во мраке нищей еврейской лавчонки неподвижно сидящая девушка, “белая, как шелковая лента”, с глазами такой исступленной ветхозаветной красоты, что, казалось, все проблемы мира могли бесповоротно потонуть в них.
В такие минуты он забывался, цель делалась смутной, терялась совсем, и он становился просто Адамом Морауэром, коммивояжером. Но и в этом состоянии он не мог избавиться от ощущения, что все с ним происходящее — повторение. Куда б он ни шел, он шагал по своим следам, двойную ниточку которых видел всякий раз, оглядываясь.
Во время таких скитаний он дважды встречал озлобленного короткорукого молодого человека. Один раз в очереди в ночлежку на Мельдеманштрассе. Второй — утром на Йозефштрассе недалеко от парламента. Проходили войска. Под музыку полкового оркестра шагал пеший строй драгун в синих венгерках. Молодой человек, сидя на скамейке со своим грязным пальто через руку, завороженно смотрел на слитно ударяющие по земле ноги.
Приезжий присел рядом. Усатый повернулся, вяло приподнял брови, показывая, что узнал его, затем опять стал смотреть на солдат.
— Как это удивительно, — сказал он глухо. — Такая масса людей, масса мускулов и мяса, и все это зависит от одной воли. — Он сладострастно вздохнул. Даже нездоровая, серая кожа его щек порозовела. — Неужели такого можно достигнуть? Все подчинить!
— А с какой целью? — спросил приезжий. — Чтобы делать что?
— Неважно. — Усатый пожал плечами. — Но подчинить! Неужели вы не чувствуете, какое в этом наслажденье?
Приезжий вдруг взял его за руку. У молодого человека в уголках непромытых с утра глаз белели светлые капельки грязи.
— Слушайте, вы бы хоть мылись. От вас даже пахнет.
— Я не ел со вчерашнего дня, — сказал усатый гордо. — А вы мне говорите о мытье.
Приезжий секунду смотрел на него, затем усмехнулся.
— Ладно. Пойдемте закусим где-нибудь. Но только держитесь от меня чуть подальше. Хотя бы на шаг.
Они пообедали у городского парка на открытой веранде. Молодой человек ел жадно и неряшливо, кусочки рыбы и желе от яблочного пирога падали у него изо рта. Насытившись, он отвалился на спинку стула и, презрительно сощурив глаза, скрестил на груди коротенькие ручки.
На Ринге уже начался обычный променад. Женщины, роскошно одетые, в ажурных юбках, сквозь которые можно было видеть чулки до колена, в синих, зеленых платьях с большим вырезом, покрытым газом, с выставленными напоказ драгоценностями. Мужчины с тростями, в шляпах, цилиндрах, молодые с усиками “кайзер”, постарше — в бакенбардах. Слышалась то темпераментная венгерская речь, то гнусавый немецкий говор аристократов из Богемии, и чешская фраза перебивала порой польскую или итальянскую.
— Хоть бы война какая-нибудь началась, что ли! — сказал вдруг пышноусый. Им овладел приступ злобы.
— Зачем?
— Чтобы все полетело к черту! — Взмахом руки он обвел и полную народом улицу, и здание Оперы с канделябрами дальше влево, и зелень каштанов, и голубое яркое небо. — Чтобы все пошло на мыло! — Затем он осекся и, переменив тон, искательно заглянул приезжему в глаза. — И кроме того, на войне можно выдвинуться, верно ведь?
Тому сразу сделалось скучно. Он вздохнул.
— Так вы куда сейчас?
— В Пратер. Там сегодня митинги. Буду открывать дверцы у карет.
— Какие митинги?
— Ну, христианских социалистов, например.
Приезжий вдруг забеспокоился.
— А какое сегодня число?
— Двадцатое июня.
Приезжий встал.
— Отлично. Поедемте вместе.
Асфальт Рингштрассе медленно тек под копыта коней, потом он сменился торцовой мостовой Главной Аллеи. Кончилась весна, полно и властно вошло в свои права лето. Могучие каштаны аллеи отцветали, легкий ветер нес в воздухе трепетные белые лепестки. Фиакр повернул к Ротонде: смягчая июньскую жару, донеслось дыхание водной глади Дуная. За береговой дорогой река изредка просверкивала золотом между домами и деревьями, и там, на другой стороне, над заливными лугами виднелись уже сельские домики с черепичными крышами, с аистиным гнездом возле трубы.
Тишина, уют, ласковое довольство…
Приезжий вдруг совсем забыл, зачем он здесь. Голубая бабочка села ему на колено — маленький комочек жизни, аккуратная, с белыми ножками под сереньким мохнатым туловищем. Он смотрел на нее, и крошечное животное отвечало ему покойным взглядом неподвижного, обведенного желтой каемочкой темного глаза.
Он схватился за голову. Кто он сам такой? Что он тут делает?.. Он дико оглянулся на пышноусого оборванца.
Возле здания Ротонды кучер обернулся.
— Господа прикажут здесь?
На поляне было пусто, но у входа теснился народ. Митинг начался.
Трое молодых людей стояли неподалеку от дверей, держась особняком от толпы. Один, в офицерском гусарском мундире, длинноносый, совсем юный, но уже потасканный, раскуривал сигаретку. Второй, плечистый, крутогрудый и, видимо, необычайно сильный, осматривался вокруг равнодушным тяжелым взглядом. Он был в штатском, как и третий, вертлявый, вислозадый, с белесыми ресницами на розовом поросячьем лице.
Пока приезжий расплачивался с кучером и шел к Ротонде, вертлявый успел дважды вынуть из кармана зеркальце и дважды самодовольно посмотреться в него.
Возле дверей в зал приезжий остановился. Налегая друг другу на спины, тесно стояли ремесленники, торговцы, служанки. Толпа молчала. Внутри очередной оратор рассуждал о городском самоуправлении.
Приезжий закусил губу. Он должен был что-то сделать здесь. Нечто большое и страшное начиналось на мирном лугу. Ему следовало что-то предпринять, чтобы остановить это. Но он не мог собраться с мыслями.
— Позвольте!
Его сильно толкнули. Он моментально пришел в себя.
Трое молодых людей стояли рядом. От всех несло пивом.
— Осторожнее!
Потасканный офицерик презрительно спросил:
— А что будет?
— Пощечина, — ответил приезжий. Его сильное тело напряглось, красные пятна гнева поплыли перед глазами.
— Ну-у?.. — недоверчиво протянул плечистый каким-то жутко пустым, равнодушным тоном. Он поднял палец, поводил им перед самым носом приезжего. В другой руке у него была толстая трость. — Ты что, кусаешься?
Третий, вислозадый, опять озабоченно глянул в зеркальце. (Как если б в его физиономии могли произойти изменения за истекшие несколько минут.) Вообще он был похож на актера, готовящегося к выходу. Он сказал:
— Оставьте, господа. Не время.
Чей-то голос произнес над самым ухом приезжего
— Не связывайтесь. Это же Юрген Астер.
Толпа уже расступилась, готовя проход для троих.
Юрген Астер!.. Приезжий сжал зубы и лихорадочно огляделся. Юрген Астер, будущий “Отец” и “Руководитель”! Вдруг все ему сделалось ясно. Здесь, в этом мирном парке, в летний светлый день начинается дорога к каменоломням Лежера. Сегодня 20 июня 1914 года. Подходит исторический рубеж. Уже близок конец австрийской империи и всей прежней “мирной” Европы. Считанные дни остались до начала Первой мировой войны, которая перекроит лицо земли. Он сам сейчас в Вене, в парке Пратер. На митинге, где своего первого большого успеха добьется будущий руководитель Объединенных Земель. И от него, от приезжего коммивояжера Адама Морауэра, который одновременно является и кем-то другим, зависит, возможно, дальнейший ход времен.
Трое уже входили в зал.
Он бросился за ними и взял вислозадого за плечо.
— Господин Астер. На два слова.
Тот недоумевающе обернулся.
— Всего два слова. Вопрос необычайной важности. О вашем будущем. О будущем вашего движения.
Вислозадый приосанился. Затем он глянул на часы.
— Что такое? У меня только пять минут.
Офицер и плечистый недоверчиво и подозрительно смотрели на приезжего.
Он заторопился.
— Этого достаточно. Но я могу сказать только вам лично. Выйдемте отсюда.
Взяв вислозадого под руку, он повлек его за собой. Поляна распахнулась перед ними. Почти бегом, таща своего спутника, он бросился тропинкой между кустами сирени. Лужок, заросший зеленой муравой, мелькнул слева. Тропинка кончилась. Куда?.. Он пробежал еще десяток шагов вперед и остановился.
Рядом был огромный раздвоенный дуб.
— Ну так что? — спросил вислозадый. Он поправил сбившийся на сторону черный галстук. — Тут нас никто не услышит. Не надо дальше.
Приезжий тяжело дышал. Потом, как в омут бросаясь, спросил:
— Вас зовут Юрген Астер?
Вислозадый кивнул.
— Мне кажется, у вас большие планы. Вы считаете, что история предназначила вас для великих дел.
Некое подобие мысли мелькнуло на пустой физиономии вислозадого. Он нахмурил брови, стараясь придать своему лицу выражение значительности.
— М-может быть. Видите ли, я думаю объединить всех людей с чистой кровью. По всей Европе и, конечно, прежде всего в пашей стране.
— А что будет с теми, у кого она нечистая? У кого она, по-вашему, нечистая?
Тот оглянулся.
— Вы читали Гобино или Хаустона Чемберлена? Они говорят о расе сильных. Я считаю, что это правильно. Чистые и сильные должны управлять, а нечистые подчиняться. Ну, при этом часть слабых и ненужных придется, наверное, уничтожить. Тут уж ничего не поделаешь. Вам-то, по-моему, нечего беспокоиться. — Он с уважением оглядел рослого, крепкого приезжего.
— Но ведь им будет больно, — сказал приезжий. (Он чувствовал, что пора начинать. Но как?)
— Больно… Кому?
— Тем, кого придется уничтожить.
— Естественно, — согласился вислозадый. — Но такова историческая необходимость. — Он лицемерно вздохнул. — С другой стороны, не советую вам слишком увлекаться жалостью. Быть на стороне слабых можно, только чувствуя, что сам слаб. Зачем вам? Ведь в конечном-то счете все разговоры о том, что нужно помогать угнетенным, — это самозащита. — Он взглянул на часы. — Но у меня нет времени. Что вы хотели сказать?
Неподалеку прошелестели листья, раздался голос офицерика (того длинноносого, которому надлежало стать руководителем полиции).
— Юрген!
— А как вы их будете уничтожать? — спросил приезжий. — Вот так?
Он протянул руки, схватил вислозадого за горло и сильно сдавил. Полсекунды на лице Астера сохранялось выражение самодовольства, потом его сменили удивление и ужас. Щеки и лоб побагровели, глаза выпучились. Он слабо пискнул, стараясь оттолкнуть приезжего.
Того прошиб пот. Он чувствовал омерзение. В голове у него мелькнуло: “О господи! Ведь я же убиваю человека…”. Но затем ему представились тысячи газет с портретами чванного бородатого “Отца”, митинги, где тот, величественно протягивая руку, станет указывать своим бандитам путь то на запад, то на восток, торпедированные переворачивающиеся корабли, бесчисленные повестки о смерти, разносимые почтой, города, объятые пламенем, с повисшим в высоте снарядом “Мэф”, извергающим длинные искры, “резервации воодушевления”, где под однообразный барабанный бой тысячные шеренги людей с потухшим взглядом будут вышагивать взад и вперед, эвроспиртовые растворительные котлы, и матери, которые, идя дорогой смерти, станут закрывать ладонью лица детей, чтоб те не видели, что их ждет. Весь мрак и ужас наступающей эпохи…
Нет, этого нельзя допустить!
Он судорожно набрал воздуха в легкие, стиснул челюсти, один раз ударил вислозадого головой о ствол дуба, затем с удесятеренной силой еще и еще… Что-то дважды противно хрустнуло, и будущий вождь Объединенных Земель перестал существовать.
Приезжий, дрожа, шагнул в сторону. Его тошнило, он отряхнул руки. В тот же миг кусты зашелестели рядом. На поляну, глядя на лежащее навзничь тело, вышел плечистый. Он поднял пустые глаза на приезжего, что-то крикнул и взмахнул тростью.
Последнее, что тот увидел в этом мире, был удивленный, жадный взгляд неожиданно появившегося из-за деревьев молодого человека с пышными усами.
Теменью заволокло глаза, он стал задыхаться, погружаясь в черную болотную воду. Ударил колокол, громко и торжественно. Раз, второй… Черные воды смыкались над головой теснее. Он агонизировал, тело страшно напряглось, выгнулось. Колокол сыпал все чаще, звук делался нагловатым, похожим на смех. Последним усилием он разорвал воротничок рубашки, развел руки, взмахнул ими, вдруг куда-то вынырнул и хватил воздуха.
Туман окружал его. В нем смутно сияло зеленое пятно.
Чисон вздохнул и помотал головой. Что такое?..
Туман окружал его, потом он стал рассеиваться. Обозначились зеленая лампа и полированная поверхность стола.
Сознание он потерял, что ли?
Он оглядел комнату. Кто-то здесь был недавно. Или это галлюцинация?.. Но пахло серой, и отзвуком уходил, растворялся в тишине чей-то ехидный смешок.
Толстая в коричневой обложке книга лежала на столе. Он открыл ее.
“…тической борьбы в десятых годах был весьма высок. Доходило даже до убийств. Так, например, 20 июня 1914 года незадолго перед выстрелом в Сараеве приехавший из Линца с образцами шлифованного стекла коммивояжер Антон (или Адам?) Морауэр задушил в Пратере во время митинга Юргена Астера, одного из молодых демагогов, быстро завоевавших влияние в кругах мелкой буржуазии. Партия христианских социалистов ответила…”
Чисон вздрогнул.
Выходит, то был не сон и он действительно задушил этого изверга еще в зародыше. Если так, тогда, жуткая воля Астера уже не повлияет на ход событий и в книге многое должно перемениться.
Он лихорадочно перекинул сотни полторы страниц.
“23 ноября главнокомандующий пригласил весь состав Генерального штаба в свою резиденцию в столице. Благодаря сохранившимся дневникам участников совещания теперь можно довольно точно восстановить ход этой встречи.
— Мой разум, — заявил вождь, — полон настоящего, прошедшего и будущего. У меня есть отчетливое представление об ожидающемся движении событий, и, вооруженный им, я ощущаю в себе силы для принятия самых жестоких решений. Имейте в виду, что важнейшим фактором сегодняшней обстановки в мире является моя собственная личность — при всей скромности своей утверждаю: незаменимая. Того, чего я достиг, не добивался еще никто на протяжении веков. Восполнить потерю меня не смог бы сегодня никакой другой гражданский или военный руководитель. Я есть воплощение воли и энергии нашего великого народа. А может быть, и наоборот: он является воплощением великого меня — тут еще надо будет подумать. Во всяком случае, родина должна использовать это единственное обстоятельство, пока я еще есть я и не перестал быть мной.
Тут главнокомандующий умолк на миг и оглядел генералов, которые все сидели не шелохнувшись. Он тряхнул челкой, известной всему миру, размноженной в миллионах газетных оттисков, лезущей всем в глаза с плакатов, марок и денежных знаков.
— Нам следует нанести неожиданный удар, подкрепив трезвый расчет теми гениальными озарениями, которые посещают меня, а потом уже специально назначенных мною по старшинству лиц. Но сначала несколько слов о предполагаемом противнике…”
Что такое?
Он открыл книгу наугад в другом месте.
“На рассвете 1 сентября воодушевленные бешеными речами своего главнокомандующего бронированные полчища Третьей империи ринулись вперед. Огнеметное пламя прокладывало путь пехоте в рогатых шлемах. Самолеты с черными крыльями пересекли польскую границу, неся с собой тот ужас ожидания падающей с небес смерти, которому на долгих шесть лет предстояло стать привычным для мужчин, женщин и детей повсюду в Европе и в половине Азии.
В тот же день в британское посольство в столице Третьей империи пришла радиограмма из Лондона на имя посла сэра Невиля Гендерсона. Послу предписывалось…”
Неужели ничего не переменилось? Неужто и каменоломни Лежера появятся снова? Но ведь Юрген-то Астер не существует! Чисон перевернул несколько десятков страниц.
“Прежде всего по прибытии людей заставляют пройти мимо трех врачей, которые на месте выносят мгновенное решение о судьбе каждого. Те, кто еще может быть использован в качестве рабочей силы, направляются в лагерь, остальных гонят прямо в блоки уничтожения. Массовое убийство организовано таким образом, что лишь на последнем этапе люди узнают об ожидающей их участи. Согласно показаниям палачей, захваченных в плен советскими солдатами, жертвы до последнего момента…”
Чисон вздохнул и отодвинул книгу в коричневой обложке. Теперь она называлась уже иначе — “Величие и падение Третьей империи”.
Какой-то процесс происходил в его сознании: уходило все то, что было связано с личностью бородатого “Отца”. Одно представление о прошедшей эпохе сменялось другим, и то, прежнее, растворялось безвозвратно в небытии.
Нет, не о снарядах “Мэф” рассказывал в детстве отец — они назывались “ФАУ”. И не было эвроспиртовых растворительных котлов. Это о газовых камерах и трубе крематория в Треблинке до конца своих дней не могла забыть тетка…
Такие вот дела, уважаемые товарищи. В этой связи становится ясно, что не стоит повторять старые сказки о симпатиях и влечениях богини Клио. Никакой такой музы, как выясняется, нет, и истории безразлично — один, второй или третий. Если исчезает “Отец”, возникает кто-нибудь другой. Не будем поэтому валить все на личность Юргена Астера или этого, как его… следующего. Суть не в личности, а в чем-то большем: в инерции обстоятельств, экономике, расстановке классовых сил и самой системе капитализма, рождающей диктаторов. Ведь, в конце-то концов, никто не силен настолько, чтоб одним собой образовать атмосферу времени.
И оставим также разговоры о необыкновенных якобы индивидуальных качествах так называемых “избранников истории”. Их “непобедимая железная воля” — лишь следствие угодничества окружающих, а “красноречие” и “смелость” развиваются только за счет тех, кому надлежало бы быть мужественными. Сила Юргена Астера и того, второго, кто его сменил, выросла не сама из себя, а сложилась из тупости, эгоизма, злобы, свойственных прусской военщине, юнкерству, воротилам промышленного капитала и вообще немецкому мещанству той эпохи…
Да, кстати! Шикльгрубер была фамилия пышноусого, с болезненной физиономией и странно короткими ручками молодого оборванца в Вене… Гитлер!
1968 

© С.Гансовский, 1968.

Кит Робертс
Павана

ПРОЛОГ

Теплым июльским вечером 1588 года в Лондоне в гринвичском королевском дворце лежала на смертном одре женщина — пули убийцы засели у нее в груди и животе. Смерть похитила все ее величие: черты лица исказились, губы посинели. Но отзвук ее последнего хрипа потряс полмира. Ибо в могилу сошла сама Королева-Фея, Елизавета I, верховная владычица Англии…
Ярости англичан не было предела. За неосторожное слово, даже шепотом произнесенное, можно было поплатиться головой. Одного туповатого юнца, благожелательно отозвавшегося о папе римском, толпа мигом разорвала на куски. Уже обобранные до нитки непомерными штрафами, еще втайне скорбящие о казненной шотландской королеве, еще лелеющие память о славных деньках мятежа единоверцев на севере, английские католики стали жертвами очередных погромов. Дабы оборониться от соотечественников, пришлось им браться за оружие, когда от вспыхнувшей в Вальсингаме искры заполыхала вся страна и повсюду сигнальные костры принялись перемигиваться со зловещими всполохами аутодафе.
Весть пошла гулять по свету: не миновала ни Парижа, ни Рима, ни таинственной крепости Эскориал, где Филипп II не оставлял мысли прибрать к рукам Англию. Слух о том, что в стране брат пошел на брата, достиг грозных кораблей Армады, как раз огибающих мыс Лизард, чтобы соединиться на фламандском берегу с готовой к вторжению армией Пармы. Целые сутки, пока Медина-Сидония в раздумьи мерил шагами палубу “Сан-Мартина”, судьба половины мира висела на волоске. Но вот он принял окончательное решение. Поочередно все галеоны и караки, все галеры и неуклюжие уркасы развернули носы на север в сторону английского берега. В сторону Гастингса и места давней битвы при Сантлахе, где судьба страны решалась несколько веков назад. В результате последовавших событий Филипп очутился на английском троне, а во Франции сторонники Гиза, окрыленные победами католиков по ту сторону Ла-Манша, свергли ослабленную династию Валуа. “Война Трех Генрихов” завершилась полным триумфом Священной лиги, и римско-католическая церковь вернула утерянную было безграничную власть.
А победители своего не упустят. Коль скоро власть католической церкви стала незыблемой, то крепнущая нация британцев все силы обратила на службу папам: привела в покорность нидерландских протестантов, после продолжительных антилютеранских войн поставила на колени все германские города-государства. Поселенцы на североамериканских землях остались под властью испанцев. Капитан Кук водрузил над Австралией синий стяг Престола Петра.
В самой же Англии на пространствах, где ветхая старина соседствовала с робкой новизной, где, словно в варварские времена, воздвигались сословные, национальные и языковые барьеры, по-прежнему процветали средневековые замки. Мили и мили непроходимых чащоб разделяли жителей новой эпохи. Одни упивались наступившими временами в уверенности, что сбылись их упования и восторжествовал Божий Промысел. Другие полагали, что сгустилась тьма средневековья и воспрянуло к жизни все вроде бы безвозвратно канувшее в прошлое, чего и вспоминать-то не хотелось. Леса заполнились медведями и дикими кошками, наглыми волками и злющими гномами.
Над всем и всеми царила карающая и милующая папская десница — духовенство Воинствующей Церкви властвовало безраздельно. Однако к середине двадцатого столетия глухой ропот стал раздаваться все слышней. В который раз запахло бунтом…

ФИГУРА ПЕРВАЯ. “ЛЕДИ МАРГАРЕТ”

Дурновария, Англия, 1968 год 
В назначенное утро предавали земле прах Илая Стрэнджа. Лишенный черных и пурпурных покровов гроб опускается в отверстую могилу; белые ленты скользят в ладонях могильщиков. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Земля принимает ей принадлежащее. Неподвижно стоящая в нескольких милях от клад-биша “Леди Маргарет” взревела, пустив струю пара, и огласила окрестные холмы громовым ревом морского чудища.
Уже в три часа дня в депо царил полумрак, напоминая о приближении ночи. Свет, сизый и тусклый, просачивался сквозь длинные световые люки, и поперечные балки крыши поблескивали, будто металлические ребра. Под ними томились в ожидании локомотивы: корпус каждого — в два человеческих роста, а кабины чуть не касаются потолка. Тут и там скользили блики света — отражения то ли хомутов парового котла, то ли звездчатого рельефного орнамента на маховике. Массивные ведущие колеса утопали в густой тени.
В полумраке шагал мужчина. Он двигался уверенно, насвистывая сквозь зубы и постукивая подошвами ботинок об истертый кирпичный пол. На нем были джинсы и толстая фуфайка буксировщика с поднятым от холода воротником. На голову натянута шерстяная шапочка — когда-то красная, а теперь почерневшая и засаленная. Фонарь покачивался в его руке, и отблески света метались по темно-бордовым полосам на боках локомотивов.
Он остановился у последнего в ряду локомотива, дотянулся до буксовой челюсти и повесил на нее фонарь. На мгновение застыл, любуясь здоровенными корпусами машин, безотчетно потер руки, вдохнул привычный ненавязчивый запах дыма и машинного масла. Затем взобрался по лесенке в незастекленную кабину и распахнул дверцы топки. Присел и принялся размеренно трудиться. Кочерга звякала о чугунные решетки, пар от дыхания вился у плеч. Растопка готовилась со всей тщательностью: сперва обрывки бумаги, потом сложенные крестиком щепки, наконец, несколько лопат угля, брошенных ритмичными движениями из тендера. Поначалу пламя должно быть небольшим — в самый раз для холодного парового котла. Если сразу наддать жару, то расширение будет внезапным, пойдут трещины, начнутся протечки на изгибах воздуховодов — хлопот не оберешься. Такие могучие с виду локомотивы на самом деле капризны, как дети: их надо ублажать, с ними надобно няньчиться, и только тогда они проявят всю свою силищу.
Мужчина отложил лопату и склонился над зевом топки, разбрызгивая парафин из склянки. Теперь смоченный лоскут, спичка… Чирк — и затрещал огонек, вспыхнуло масло. Он затворил дверцы, повернул ручку регулятора, чтобы создать тягу. Выпрямившись, вытер руки ветошью, выбрался из кабины и машинально стал протирать тряпкой полированные поверхности. Над его головой виднелась длиннющая надпись с чванливыми завитушками — название фирмы: “Стрэндж и сыновья из Дорсета. Дорожные перевозки”. Пониже, на боку большого котла, на медной табличке, было начертано имя самого локомотива — “Леди Маргарет”. Перед этой табличкой рука с тряпкой помедлила, а потом принялась начищать ее без спешки, с ласковой заботой.
“Маргарет” сипела — тихонечко, как бы про себя; вокруг зольника плясали отсветы пламени. Днем сменный бригадир загрузил ей утробу, наполнил котел и цистерны тендера. Уже сцепленные вагоны поджидали на сортировке возле погрузочной платформы склада. Мужчина подбросил угольку, чтоб огонь горел веселей, и понаблюдал, как лениво передвигается стрелка манометра на рабочем цилиндре; потом вытащил из-под колес увесистые дубовые клинья и сложил их в машинном отделении. От разогревающегося бака в сторону кабины шло слабое тепло.
Водитель локомотива задумчиво глядел в сторону световых люков на крыше. Середина декабря. И, как всегда, чудится, что Господь скупится на свет, — глядь, а дня как и не было, будто моргнул мутный серый глаз. А там и мороз ударит. Уже подмораживает: пока шел по сортировке, ледок на лужах с хрустом проламывался под башмаками — ночная корочка не успевает толком оттаять. Для тех, кто занимается железнодорожными перевозками, погода хуже некуда, многие уже свернули работу. Пришла пора, когда волкам, сколько бы их ни осталось, не сидится в лесу. Да и разбойнички… Им сейчас самое раздолье, время года как раз для налетов и грабежей: поздние зимние дорожные поезда — знатная добыча. При этой мысли мужчина поежился. Ладно, последняя ездка. Месяц, а то и больше, ни один поезд не отправится в сторону Побережья. Разве что старый козел Серджантсон рванет на своем хваленом фаулеровском составе. Тогда “Маргарет” снова пускаться в путь, потому как не бывало, чтобы последним к Побережью отправлялся кто другой, а не “Стрэндж и сыновья”. Так повелось, так и останется…
На рабочем цилиндре уже сто пятьдесят фунтов на дюйм. Мужчина повесил ручной фонарь на ближайший кронштейн и залез обратно в будку: проверил, на холостом ли ходу привод, открыл клапаны цилиндра, плавно повернул рукоять регулятора. “Леди Маргарет” пробудилась, с шумом заходили поршни, заработали ползуны, размеренные звуки выхлопов внезапным громом отдавались под невысокой крышей кабины. Изо всех щелей валил пар, от дыма, густого и золистого, запершило в горле. Машинист ухмыльнулся — слабо и невесело. Цепочка необходимых действий давно впечаталась в мозг. Проверить сцепление, клапаны цилиндра, регулятор… Маху он дал только однажды, еще мальчишкой, много лет назад — на четырехсильном “Роби” врубил тягу при закрытых клапанах, отчего сжатый пар вышиб поршень из гнезда. От такой беды у него тогда сердце кровью облилось, но папаша Илай на это не посмотрел, сорвал ремень да отхлестал железной пряжкой.
Он затворил клапаны, поставил рычаг реверса на полный ход и снова открыл регулятор. Откуда-то из сумрака возник старик Дикон, бригадир с сортировочной станции, и налег на тяжелые ворота, распахивая их перед “Маргарет”, которая, пуская облачка пара, с грохотом выкатилась к сортировке, где ее поджидали вагоны с грузом.
Дикон — холод ему нипочем, он без куртки — проворно зафиксировал сцепку на тяговом брусе “Леди Маргарет”, соединил тормозные принадлежности. Потом застыл, руки в боки: бриджи, рубашка грязнющая, седые волосы завитками над кружевным воротником.
— Оно бы лучше мне с вами поехать, хозяин…
Джесс, не разжимая челюстей, угрюмо помотал головой. Этот вопрос давно решен. Его отец чурался избытка рабочей силы, выжимая все возможное из горстки своих работников, денежки даром не платил. Впрочем, долго ли сохранится подобная традиция, зависит от гильдии механиков, которая становится все несговорчивей. Илай вкалывал в транспортном бизнесе почти до смертного часа: за неделю до своей смерти он поручил Джессу объездить на “Маргарет” селения на взгорье у Бридпорта, собрать саржу и камвольную ткань от тамошних чесальщиков — нынче часть именно этого груза поджидала отправки в Пул. В конторе у старика Стрэнджа не оказалось достойного преемника, и с его смертью фирма стала ощущать нехватку рабочих рук. Было бы глупо нанимать новых машинистов сейчас, когда до конца рабочего сезона остались считанные дни. Джесс положил ладонь Дикону на плечо.
— Дик, мы без тебя как без рук. Распоряжайся на сортировке, присматривай за моей матушкой. Он  хотел бы именно этого. — Тут его лицо на миг исказила страдальческая гримаса. — Это прежде я не мог управиться с “Маргарет”, теперь-то научился.
Джесс прошел вдоль состава, подергивая веревки, стягивающие брезент. В тендере и первых двух вагонах все было увязано на славу. Да и в хвосте не стоило проверять сохранность груза — сам паковал накануне, сколько часов ухлопал. Однако он проверил, а заодно убедился, что горят хвостовые огни и фонарь у таблички с номером, и только после этого взял накладную из рук Дикона. Поднявшись обратно в будку машиниста, он натянул увесистые дорожные рукавицы с кожаными ладошками. Бригадир флегматично наблюдал за ним.
— Поглядывайте насчет головорезов. Эти норманнские выродки…
— Пусть они сами поглядывают, — проворчал Джесс. — Завтра буду.
— Бог в помощь.
Джесс толкнул рычаг от себя и поднял руку, прощаясь с коренастой фигурой, поплывшей назад. “Маргарет” шумно выволокла свой состав через ворота сортировочной и покатила по колдобистым улочкам Дурноварии.
Пока он выезжал из города, хлопот с управлением было более чем достаточно — про разбойников он и думать позабыл. Теперь, когда боль утраты чуть отпустила, он начал сознавать, до какой степени им всем не хватает Илая. Джесс и ахнуть не успел, как на него навалились многотрудные дела фирмы, а то ли еще будет! Церковники открыто поддерживают требования гильдий сократить рабочий день и увеличить зарплату — стало быть, транспортным фирмам придется потуже затягивать пояса, хотя, видит Бог, уже сейчас доходы смехотворны. Ходят слухи, что на транспортников обрушат новые правила: на сей раз вроде бы удумали ограничить длину составов — не больше шести вагонов в составе плюс одна цистерна с водой. Причина — растущее загрязнение вокруг больших городов. А также дурное состояние дорог. Чему тут удивляться, раздраженно думал Джесс, ежели половина всех взимаемых в стране налогов уходит на то, чтобы церкви приобретали всякие там золотые подносы. Может статься, это просто начало нового экономического спада — наподобие того, что был спровоцирован Гизевиусом пару столетий назад. О тогдашней жути до сих пор вспоминают с содроганием, по крайней мере на Западе. Сейчас, в кои-то веки, английская экономика стабильна, а стабильность значит процветание, приумножение золотого запаса. Но к каким бедам может привести столько золотища, которое знай себе оседает в легендарных сейфах Ватикана?
Несколько месяцев назад Илай, ругаясь последними словами, принял меры, дабы обойти новейшие постановления. По его приказу к дюжине товарных прицепов приладили оцинкованные баки на пятьдесят галлонов воды каждый — прямо над тяговым брусом. Баки практически не отнимали места у оплаченного груза, зато шерифу придраться было не к чему. То-то похвалялся бы старик своей победой, да вот не дожил. Джесс соскальзывал в воспоминания об отце как-то невозвратно, словно гроб в могиду. Не вытравить из памяти то, каким он видел его в последний раз: этот восково-серый нос, торчащий меж покровов, — а мимо движется цепочка соболезнующих, среди которых и водители его локомотивов. Смерть не смягчила лицо Илая Стрэнджа — даже недвижное, оно оставляло впечатление мощи, подобно срезу выработанного карьера.
Диву даешься, сколько времени остается на размышления, когда ведешь поезд. Даже если едешь в одиночку и приходится следить за манометрами парового котла, за давлением на поршне, поддерживать огонь в топке… Руками Джесс ощущал привычное подрагивание обода рулевого колеса — слабенькое, но со временем чувствуешь его все сильнее, до жгучей боли в плечах и спине. Впрочем, нынче поездка не затянется: миль двадцать до Вула, потом через Великие Пустоши к Пулу. Пустячное путешествие для “Леди Маргарет” с пустячным грузом — всего-то тридцать тонн, да и местность без сложных подъемов. У локомотива было только две передачи; Джесс пустился в путь на второй и собирался до конца не сбавлять ход. Номинальная мощность “Маргарет” — десять лошадиных сил, но это раньше так считали: десять круговых дюймов на поверхности поршня равны-де одной лошадиной силе. А ведь случалось тащить груз в гору с усилием в семьдесят–восемьдесят лошадиных сил — достаточно, чтобы на равнине справиться со ста тридцатью тоннами груза. Илай однажды поспорил, что “Маргарет” справится с поклажей такого веса, и выиграл…
Джесс бросил взгляд на манометр: десять фунтов до максимального. Пока сойдет. Вообще-то он наловчился подбрасывать уголь в топку, не снижая скорости локомотива, но сейчас в этом нужды нет. Он миновал первый перекресток, посмотрел налево-направо и повернул рулевое колесо, поглядывая назад и наблюдая, как вагоны один за другим описывают плавную дугу в одном и том же месте. Здорово! Илай был бы доволен тем, как он взял этот поворот. Разумеется, вагоны при повороте совсем перекрыли дорогу, но это уж не его забота. Бортовые лампы у него зажжены, и ежели какой водитель не разглядит такую махину, как “Маргарет” и ее прицепы, пусть пеняет на себя. Грохоча, катятся аж сорок тонн — тут всякой мелочи на колесах лучше держаться подальше.
Как у всех буксировщиков, у Джесса было неодолимое отвращение к машинам с двигателем внутреннего сгорания, хотя он чутко прислушивался к аргументам “за” и “против”. Может статься, из бензинового двигателя когда-нибудь и выйдет толк; а есть еще одна занятная система, как бишь ее… дизель. Но — наш пострел и тут поспел! Как же без Церкви-то! Согласно папской булле 1910 года — “Petrolium Veto”, — рабочий объем двигателей внутреннего сгорания не должен превышать ста пятидесяти кубических сантиметров. С тех самых пор никакие конкуренты буксировщиков не волнуют. А на колымаги с бензиновым двигателем приходится цеплять потешные паруса, иначе — ни тпру ни ну! Чтоб эти мотыльки чего-нибудь отбуксировали — об этом и думать смешно.
Эх, матушка-Богородица, холодно-то как! Джесс укутался поплотнее в телогрейку. На “Леди Маргарет” не было ветрового стекла; на очень многих паровиках его уже установили — даже в депо Стрэнджа им оборудованы два локомотива, но Илай в свое время побожился, что “Маргарет” он этой штуковиной не осквернит… Она — произведение искусства, ничего ни убавишь, ни прибавишь; пусть и остается в том виде, в каком была создана мастерами. Старика прямо воротило от мысли, что на нее навесят новомодные финтифлюшки. Тогда она станет похожа на паровозы, а их Илай презирал всеми фибрами своей души… Чтобы видеть дорогу, Джессу приходилось непрестанно щуриться из-за обжигающего ветра. Он скосил глаза вниз, на тахометр. Скорость — пятнадцать миль в час, в полтора раза больше положенной. Рука в перчатке потянула рычаг реверса. В городах по законам королевства больше десяти миль в час развивать запрещено, а Джесс не хотел лишних неприятностей. Фирма Стрэнджа с незапамятных времен поддерживала добрые отношения с мировыми судьями и полицейскими — ее процветание объяснялось отчасти и этим.
Въезжая на длинную Хай-стрит, он притормозил еще. “Маргарет” заартачилась, обиженно взревела, и фасады зданий из серого камня отозвались зычным эхом. Джесс даже через подметки ощутил, как ослабло напряжение на тяговом брусе, и крутанул обратно тормозное колесо; для буксировщика наихудший срам, если вагоны наползут на локомотив.
Сержант-караульный небрежно отсалютовал ему алебардой: проезжай! Джесс толкнул рычаг и отнял тормозные колодки от колес. Если их чрезмерно прижимать, может вспыхнуть пожар в любом месте поезда. Тогда быть беде.
Он мысленно прошелся взглядом по накладной. Большую часть груза составляли уложенные друг на друга объемистые тюки саржи. Английские шерстяные ткани славятся на континенте, потому-то чесальщики саржи — одна из могущественнейших промышленных групп на юго-западе. Их фабрики и склады разбросаны по многим тамошним селениям, а монопольный договор позволял Илаю обставлять всех конкурентов. “Маргарет” везет также изделия из крашеного шелка от Антони Харкура из Меллса — харкуровские женские сорочки отлично идут даже в Париже. Опечатанный представителем властей графства сундучок со звонкой монетой, который отправится в Рим, — последний налоговый сбор в этом году. Запчасти для машин, сыры лучших марок и прочая розница. Глиняные трубки, роговые пуговицы, ленты и тесьма, даже партия вырезанных из вишневого дерева Мадонн производства той фирмы в Биминстере, что финансируется из Нового Света. Как бишь они себя называют — “Успокоители душ”? Однако шерстяные и камвольные ткани над водным тендером и в первом вагоне по цене превосходят все остальные товары вместе взятые. Так что следить надо не за тем грузом, что в хвосте. Если там что и пропадет — невелик убыток.
Впереди показались Восточные ворота и черная громада стены. Джесс предупредительно замедлил ход. В этом не было нужды: алебардщик уже просигналил, чтобы те немногочисленные машины-мотыльки, которые не убоялись стихии в столь морозную ночь, безопасности ради очистили проезд для дорожного поезда. “Маргарет” освистала их, оставив за собой серебристое в густеющих сумерках облачко пара, миновала крепостной вал и покатила вниз — к пустошам и холмам.
Джесс наклонился подвернуть рукоять клапана впрыскивания. Вода, подогретая при прохождении вокруг дымохода, устремилась в паровой котел. Локомотив увеличил скорость, и Дурновария исчезла из виду, затерялась где-то позади во мгле; в такое время огни быстро теряют яркость. Справа и слева темнело бесформенное пространство; перед ним, видимый лишь наполовину, вращался коленчатый вал и катился вперед почти осязаемый грохот могучего локомотива. Буксировщик усмехнулся, все еще возбужденный физическим наслаждением от управления машиной. В отсветах пламени, бившегося за дверцами топки, можно было разглядеть широкую массивную челюсть, глубоко посаженные глаза под прямыми густыми черными бровями. Попробуй теперь старина Серджантсон сделать последнюю ездку, “Маргарет” запросто обставит его “фаулер” что в гору, что под гору — Илай так бы и заворочался от радости в своем новеньком гробу…
“Леди Маргарет”. Невольно Джессу вспомнилась давняя сцена. Он увидел себя мальчишкой с ломающимся голоском. Как давно это было — лет восемь-десять назад, да? Годы как-то проходили, громоздясь незаметно друг на друга, не считались, не замечались; так-то юноши превращаются в старцев. Он вспомнил то утро, когда “Маргарет” впервые появилась в депо. Надменно пыхтя, она проследовала через всю Дурноварию — прямехонько с завода Бурреля в далеком Тетфорде, сияющая свежей краской, радостно посвистывающая, блестя начищенными медными поверхностями; внутри паровая машина с двумя цилиндрами, расчетная мощность — десять лошадиных сил; внешние элементы конструкции индивидуализированы — от орнамента на маховом колесе до статических выпускных клапанов. Все до мельчайших деталей было сделано так, как хотел Илай. Короче, парокат, краше которого нет на всем английском Западе. Отец сам пригнал его, даром что для этого пришлось совершить малоприятное путешествие через кучу графств в Норфолке; но разве он мог передоверить кому-то доставку с завода красы и гордости его гаража? Илай влюбился в этот локомотив с первого взгляда и навсегда; если та непробиваемая гранитная глыба, которая называлась Илай Стрэндж, любила в жизни кого-либо или что-либо, так это был могучий “буррель”.
Джесс выбежал навстречу. С ним рядом были младший братишка Тим и двое других, Джеймс и Михей, которых — упокой, Господи, их души! — прибрала чума во время поездки в Бристоль.
— И как мы назовем эту машинищу? — прокричала его мать, стараясь пересилить грохот. Илай взъерошил волосы и потер свою красную физиономию.
— Разрази меня гром, ежели я знаю…
У них уже имелись “Рыкающий”, “Апокалипсис”, “Оберон”, “Баллард-Даун” и “Силища Запада” — машины в самом деле достойные столь звучных имен.
— Разрази меня гром, ежели я знаю… — с широкой улыбкой повторил Илай. И тут Джесс внезапно брякнул без позволения своим прерывистым мальчишечьим йодлем:
— “Леди Маргарет”, сэр… “Леди Маргарет”…
Считалось, что мальчикам непозволительно говорить, когда к ним не обращаются; Илай покосился на него, приподнял шляпу, снова почесал макушку и разразился раскатистым смехом.
— А что, мне нравится… Чтоб мне лопнуть, ежели мне не нравится…
Вот так она и стала “Леди Маргарет”, наперекор возражениям машинистов, даже вопреки протестам самого Дикона. Тот твердил, что не к добру называть благородный локомотив именем “какой-то бабы”… Джесс уж и не помнил, от чего у него тогда горели уши — от смущения или от гордости. Потом он тысячу раз проклинал это имя, но оно прижилось. Илаю оно нравилось, а старшему Стрэнджу избегали перечить, особенно когда он вошел в силу.
И вот Илай умер. Внезапно. Просто закашлялся, схватился за локотники кресла, взгляд остановился, и лицо его вдруг стало лицом незнакомого человека. Изо рта хлынула кровь, при вдохе в легких что-то забулькало — и все, на кровати распростерт старик с лицом глиняного оттенка, горит одна лампа, священник читает отходную, а мать Джесса отупело смотрит на происходящее. Отец Фома был весьма сдержан, ибо не одобрял жизни старого грешника; вокруг дома завывал и завывал ледяной ветер, а губы священника механически бормотали и бормотали слова отпущения грехов и благословения… но то была еще не смерть. Смерть была чем-то большим, нежели конец; как будто тыкаешь иглой в толстую плотную ткань, а игла не проходит, не проходит. Илай был частью жизни Джесса — такой же частью, как, скажем, его детская спаленка на чердаке в старом доме. Смерть ударила по тем струнам, которые лучше бы совсем не трогать. Почти не напрягая память, Джесс вспоминал, как выглядел отец за работой: спокойный, лицо словно из камня вырублено, обветренные руки, засаленная форменная фуражка буксировщика надвинута по самые брови. На шее завязан шарф, толстое пальто, обтрепанные рабочие штаны из плотного плиса. Всего больше его недоставало именно здесь, среди лязга и темени, среди запахов раскаленного машинного масла и щиплющего глаза дыма, который временами сносило из высокой трубы Джессу прямо в глаза. Он знал, что самая тоска поджидает именно тут. А может, ее-то он и искал.
Пора подкормить зверя. Джесс мельком взглянул на расстилающуюся перед ним прямую дорогу. Парокат в сторону не вильнет — благодаря рулю на червячной передаче. Буксировщик открыл дверцы топки, взялся за лопату. Он подкидывал уголь и шуровал толково и проворно, добиваясь предельного жара. Наконец он захлопнул дверцы и выпрямился. Ровный грохот локомотива уже стал частью его существа, сливался с ритмом его крови. От металла на площадке машиниста исходило тепло, ощущаемое подошвами; горячий воздух у топки тут же унесло встречным ветром. Чуть позже мороз опять обнимет его и проберет до костей.
Джесс родился в обветшалом домишке на окраине Дурноварии вскоре после того, как его отец открыл там свое дело, имея две машины для вспашки, молотилку да трактор фирмы “Эвлинг и Портер”. Будучи третьим из четырех братьев, Джесс не питал надежды унаследовать капиталы “Стрэнджа и сыновей”. Однако Господь распорядился по-своему: двух братишек, с почерневшими лицами, забрал к себе в рай, а теперь вот и Илая… Мысли Джесса вернулись к долгим летним месяцам дома — тем летним месяцам, когда в локомобильном гараже жарко, как на сковороде, и дуреешь от дыма и запаха машинного масла. Он целыми днями пропадал там, наблюдая прибытие-отправление дорожных поездов, помогая при разгрузке на сходнях товарного склада, карабкаясь по необъятным штабелям и навалам коробок и тюков. Там тоже было море запахов: богатые ароматы ящиков с сухофруктами, абрикосами, фигами и виноградом; сладкий запах еловых и сосновых досок; крепкий — кедровой древесины; пьянящий — прессованного табачного листа, перед сушкой вымоченного в роме. Были там такие товары для богачей, как шампанское и португальский портвейн “Опорто”, коньяки и французские кружева, мандарины и ананасы; а также каучук и селитра, джут и пенька…
Иногда он до того настырно канючил, что его брали на локомобиль, идущий на юг, до Пула или до Боурн-Маута — через Бридпорт и Уэй-Маут, или же на запад — в Иску, в Линдинис. Однажды он доехал до самого Лондониума, побывал и в Камулодунуме — опять-таки на северо-востоке. “Буррели”, “клейтоны” или “фоденсы” лихо пожирали мили, и было несказанно приятно сидеть поверх груза на какой-нибудь платформе в хвосте одного из этих видавших виды поездов; оттуда казалось, что до посвистывающего и поплевывающего паром локомобиля не меньше полумили. Джесс опрометью мчался к сборщикам дорожной пошлины, расплачивался с ними и задерживался, чтобы помочь им спустить за поездом полосатый красно-белый шлагбаум, а потом на ходу вскакивал на подножку последнего вагона. Ему помнился лязг множества колес, густые клубы пыли, которая поднималась из разбитой колеи. Слой пыли лежал на обочинах и на ближайших живых изгородях, и дороги казались белыми шрамами на лице земли. А какие диковинные ночи он проводил вдали от дома, сидя молчком где-нибудь в уголке таверны, покамест отец бражничал! Порой у Илая случались припадки хандры, тогда он подзатыльниками отсылал сына наверх — спать; в хорошем же расположении духа он становился говорлив, засиживался допоздна, травил байки про то, как он сам был мальчишкой и как у тогдашних локомобилей впереди, перед паровым котлом, были оглобли, в которые впрягали-де лошадей. В восемь лет Джесс уже работал тормозным кондуктором, а в десять ему позволяли управлять локомобилем во время поездок на небольшие расстояния. Когда его наконец отослали в школу, то это было целой трагедией.
Знать бы, что думал Илай, посылая его учиться. Должно быть, родитель сказал что-то вроде: “Пущай поднаберется знанья. Это, скажу я вам, штука не без надобности…” Джесс хорошо помнил свои ощущения — как он бродил по саду за домом, глядя па гнущиеся под тяжестью мирабели ветки старых деревьев, приземистых и разлапистых, лазить по ним было одно удовольствие. А яблок-то, яблок — и бремлиевка, и лейновка, и хейливские оранжевые; груши Коммодор висят словно толстокожие бомбочки на фоне стен нежного колера — благодаря сентябрьскому солнышку. Прежде Джесс всегда помогал снимать урожай в саду, а теперь вот — баста. Его братья научились читать, писать и считать в крохотной деревенской школе, на том и закончилось их образование; а Джес-са отправили сперва в Шерборн, потом в колледж старинного университетского города. Он прилежно изучал языки и естественные науки и справлялся неплохо; однако ему постоянно было как-то не по себе. Только годы спустя он сообразил, чего ему не хватало — руки тосковали по смазанной стали, ноздри маялись без запаха локомобильного пара. Он собрал пожитки, вернулся домой и стал работать простым буксировщиком, на что Илай ни слова не сказал. Ни похвалы, ни ругани. Джесс тряхнул головой. Подсознательно он всегда точно знал, к чему у него душа лежит. Он был прирожденным буксировщиком — подобно Дикону, подобно Тому, подобно старому Илаю. В этом заключалось все, и этого для него было вполне достаточно.
“Маргарет” взяла подъем и покатила вниз по склону. Джесс посмотрел на продолговатое стеклянное окошко прибора, почти инстинктивно прикрыл форсунку и впрыснул воду в паровой котел. У локомобиля длинная рама — значит, следует быть предельно осторожным при езде под гору. Если в этот момент в цилиндре окажется мало воды, наклон вперед может оголить верхушку огневой коробки и тогда расплавится находящаяся там заслонка. На любом парокате имеется запасная, но прилаживать ее — та еще работенка. Надо загасить огонь, вползти в пышущую жаром топку и в темноте целую вечность шарить руками над собой. В свое время, подобно всем новичкам, Джесс спалил немало заслонок, и это навеки приучило его не оголять верх огневой коробки. Однако переборщить тоже опасно: чуть поднимешь воду выше, чем следует, и она доплеснется до паровых отверстий; тогда водителя ошпарит облако брызг. И такое с ним уже случалось.
Он прикрутил вентиль, шипение форсунки стихло. “Маргарет”, наращивая скорость, загрохотала вниз по склону. Джесс потянул назад рычаг реверса, для контроля за составом чуть прижал тормоза; ухо зафиксировало новый тон в работе машины — локомобиль миновал впадину и снова пошел вверх, и Джесс опять прибавил пару. Он знал каждую пядь этой дороги, как и положено всякому классному водителю.
Одинокий огонек подсказал, что впереди Вул. “Маргарет” пронзительно крикнула, предупреждая городишко о своем приближении, и загрохотала между домиками с закрытыми ставнями. Дальше дорога была прямая, как стрела, — по вересковым пустошам до самого Пула. Через час он окажется у городских ворот, примерно полчаса добираться до набережной. Только бы не было пробок на дорогах…
Зябли руки, холод пробирал все сильнее.
Джесс посмотрел направо и налево. Стемнело окончательно, и Великие Пустоши тонули в кромешной мгле. Где-то вдалеке он видел — или это только казалось? — блуждающий огонек, будто мечущийся над каким-нибудь вонючим болотцем под завывание ледяного ветра. Джесс прислушивался к ровному пыхтению “бурреля”, и в его сознании уже не впервые возник образ корабля. “Леди Маргарет” — островочек света и тепла — движется меж пустынных горизонтов, подобно кораблю, который пересекает бесконечный и враждебный океан.
На дворе двадцатый век — век разума, однако, по мнению людей, пустоши по-прежнему населены нечистой силой. Боятся волков-оборотней и ведьм, призраков и злых гномов, ну и, конечно, разбойников… Джесс криво усмехнулся. Дикон обозвал их “норманнскими выродками”. А что, не так уж далеко от истины. Ведь говорят, они и в самом деле потомки норманнов, но в католической Англии спустя почти тысячу лет после норманнского завоевания линии потомков норманнов, саксов и первых жителей этой земли — кельтов — безнадежно перепутались. Существующие различия обозначены более или менее произвольно, введены несколько веков назад исходя из расовых теорий великого Гизевиуса. Большинство людей хоть немного, но владеют сразу пятью господствующими в стране языками: французским, на котором говорят представители правящих классов; латинским — языком церкви; современным английским — языком купцов и предпринимателей; устаревшим среднеанглийским и кельтским языком простолюдинов. Разумеется, есть и другие языки: гэльский, корнуоллский и уэльсский. Эти три языка бережно лелеет церковь, хотя их употребление сошло на нет уже много столетий назад. Зато это способствует раздроблению страны, установлению языковых барьеров наряду с классовыми. Политика Рима издавна основывалась, пусть и неофициально, на принципе “разделяй и властвуй”.
Вокруг самих разбойников роились легенды. На юго-востоке с незапамятных времен не переводились пешие грабители — занимались контрабандой, поворовывали, грабили дорожные поезда.
Обычно, хотя не без исключений, они избегали убийств. В течение нескольких лет больше, чем другим, доставалось буксировщикам. Джесс помнил, как в одну темную ночь “Леди Маргарет” приползла домой и водитель, раненный стрелой самострела, свалился замертво. Половина поезда была охвачена огнем; старик Илай изрыгал угрозы и проклятья. Прибыли войска аж из Сорвиодунума, в течение нескольких дней прочесывали пустоши… Напрасно. Банда на время разбежалась. Если предположения Илая были верны, то разбойники затаились по домам, превратившись опять в добропорядочных и богобоязненных граждан. Хоть бы что нашли на пустошах — ни следа от пресловутых бандитских укрепленных лагерей, о которых деревенские кумушки все уши прожужжали.
Окоченевший Джесс еще раз подбросил угля в топку. На “Маргарет” ружей не имеется: если нагрянут разбойники и если тебе жизнь дорога, лучше не сопротивляться. Вывернуться можно разве что с помощью хитрости — у Илая на сей счет были свои соображения, хотя ему и не довелось опробовать их. Джесс стиснул губы. Нагрянут так нагрянут, но как бы им не подавиться отнятым у фирмы Стрэнджа. В сегодняшней Англии водить дорожные поезда — ремесло не для слабаков.
Примерно через милю будет переезд через речушку, приток Фрома. На этой дороге именно там разбойники останавливаются для пополнения запасов воды. На болотистых пустошах нет колодцев — их рытье слишком дорого станет. А застойная вода в ямах — испорченная и омерзительная на вкус, пить ее опасно; колодцы пришлось бы укреплять цементом, на что ушла бы прорва денег — все предприятия по его производству строго опекает церковь, и стоимость цемента мало кому доступна. Разумеется, производство этого материала, столь удобного для быстрого возведения укреплений, лимитировали неспроста. Страна знавала столько мятежей, что даже римские папы научились осторожности.
Пристально вглядываясь в дорогу, Джесс различил сверкание то ли воды, то ли льда. Рука потянулась к рычагу реверса и тормозам. “Маргарет” остановилась на середине мостика. На парапете красовался запрет проезда тяжелому транспорту, но немногие буксировщики обращали внимание на подобные знаки, особенно после сумерек. Джесс нагнулся и достал из-под парового котла шланг в массивном металлическом кожухе и швырнул его конец с моста. Лед с треском проломился, забулькала засасываемая вода, а из воздушных клапанов повалил пар. Работа была завершена в считанные минуты. “Маргарет” и без этого благополучно доехала бы до Пула, но любой буксировщик, который не даром ест свой хлеб, спокоен лишь тогда, когда цистерны наполнены почти до края. Особенно в ночное время, при постоянной угрозе нападения. Теперь парокат был готов — если понадобится — к долгому и изнурительному бегству от погони.
Джесс втащил обратно шланг и вынул из тендера ходовые лампы. Две он повесил по обе стороны от парового котла, две над передней осью, затем открыл вентили, чтобы в них поступал карбид, всякий раз снимая стеклянную переднюю заслонку и принюхиваясь, не пахнет ли ацетиленом. В ярких секторах белого отчетливого лампового света на дороге перед локомобилем заблестели кристаллики льда. Джесс снова тронулся в путь.
Холод был чувствительный, несколько градусов ниже нуля, а ночной мороз только-только разыгрывается. Наступал тот этап поездки, когда начинаешь воспринимать холод как своего личного врага. Он берет тебя за горло, когтит спину — и с этим мерзавцем приходится бороться постоянно, всем телом и всем сознанием. Человек может оцепенеть от холода, замерзнуть прямо на площадке машиниста, уже не замечая, что огонь в топке угасает, давление пара падает и следует подбросить угля. Такое случалось, и не раз: на дорогах подобным образом погибло немало буксировщиков. Никто от этого не застрахован.
“Леди Маргарет” размеренно неслась вперед; ветер завывал на пустошах. Там, где они кончались, были дома и домики Пула, сгрудившиеся за мощными крепостными стенами и рвом с водой. На стенах горели факелы — на пустынной равнине их свет был виден за много миль. “Маргарет” неуклонно приближалась к ряду помигивающих огней. Возле Западных ворот Джесс крутанул тормозное колесо и ругнулся. В слабом свете факелов из-за стен вытягивалась бесконечная вереница машин: “буррели”, “эвлинги”, “клейтоны” и “фаулеры” — и каждый локомобиль с длиннющим поездом. Между ними сновали приставы; в воздух поднимались клубы пара; многие машины приглушенно сопели. “Леди Маргарет” замедлила ход, выталкивая облачка пара, словно запыхавшись на морозе, и пристроилась за десятисильным “фаулером”, раскрашенным в цвета “Мерчент Эдвенчерерс”.
Джесс оказался всего в пятидесяти ярдах от ворот, но пробка грозила рассосаться в лучшем случае через час — лишь тогда все машины выедут из города и освободят проезд. Шуму-то, шуму: машины ревут, водители орут, городские чиновники ругаются, регулировщики огрызаются. А рядом с огромными колесами снуют ватаги “папских ангелов”, распевая псалмы и тыча всем и каждому кружку для пожертвований. Джесс помахал обалдевшему от гама констеблю. Тот в ответ потряс алебардой, метнул взгляд в сторону груза “Леди Маргарет” и расплылся в улыбке.
— Что, приятель, опять везешь благословение от епископа Блейза?
Джесс крикнул, что так оно и есть; в это время стоящий рядом “фаулер” несколько раз оглушительно свистнул.
— А ну-ка прекрати! — проорал полицейский. — Чего тебе не терпится — какой такой срочный груз?
Водитель — коротышка в пальто, обмотанный длинным шарфом, — выплюнул на землю бычок и язвительно рявкнул:
— Вустрицы для ихнего святейшества. Сегодня вроде как Рим думают спалить…
История о том, как римский папа Орландо ужинал устрицами, а тем временем наемные солдаты подвергали разграблению Флоренцию, уже вошла в легенду.
— Еще раз вякнешь об этом, — в бешенстве выкрикнул констебль, — и вообще перед тобой ворота закрою. Околачивайся всю ночь на пустошах — пусть разбойнички тебя пообчистят. А теперь живо кати свою жестянку, давай-давай!..
“Фаулер” без повторного приглашения быстро юркнул в образовавшуюся между машинами брешь. Джесс устремился за ним. Пришлось целую вечность маневрировать и хвататься за свисток, прежде чем его поезд миновал узкую горловину ворот и покатил по главной улице Пула.
“Стрэнджу и сыновьям” принадлежал таможенный склад для товаров, не облагаемых пошлиной, — поблизости от старинного здания таможенной службы. “Маргарет” пришлось пробираться к нему между грудами товаров, наваленных на погрузочных площадках набережной. Для этой поры в доках было чрезвычайно оживленно. Джесс проехал мимо шотландского угольщика, большого германского грузовоза, потом — французского, мимо судна из Нового Света (судя по широким обводам — бывшего невольничьего), а также красавца — шведского клипера, еще не спустившего паруса; мимо “Гронингена” — потрепанного датского кораблика, на котором, как Джессу было известно, сохранились несуразные ртутные паровые котлы. Он подогнал поезд к складскому помещению своей фирмы с часовым опозданием.
Обратный груз уже подготовили; Джесс с облегчением избавился от вагонов, отдал накладную служащему и прицепил новый состав. По привычке тщательно проверив, хорошо ли увязан груз, он прибавил пару и выехал с территории доков.
Холод успел пробрать его до костей, а окна трактиров так манили теплом, выпивкой, горячей едой… Но нет, сегодня “Маргарет” в Пуле не заночует. Время шло к восьми. Ворчливый констебль распахнул ворота крепостной стены, и Джесс выехал из города и покатил по безлюдной дороге. Луна стояла уже высоко в безоблачном небе, мороз усилился.
Сперва медленный подъем в юго-западном направлении, вокруг пулской гавани, до развилки на Уэрхэм, где Джесс свернул влево на Дурноварию. И тут он дал “Маргарет” разгуляться, погнал по пустой дороге со скоростью двадцать миль в час. Доехал до Уэрхэма, взял трудный поворот у железнодорожного переезда; миновал Блэк-Бер, пересек по мосту Фром почти у места впадения в море. Потом снова вересковые пустоши, за ними — Стобара, Слейп, Миддлбер, Норден, пустынный и огромный, только ветер гуляет по улицам. Наконец, впереди — справа, выше уровня дороги — задрожали огоньки, и вскоре “Маргарет” с грохотом въехала в Корвесгит — старинный перевалочный пункт на пути через Парбекское взгорье. Стоящий на холме четырехугольный замок Корф занимал командную высоту над дорогой. Из всех окон струился свет. Должно быть, властелин Парбека принимает в своей резиденции гостей по случаю Рождества.
Парокат обогнул холм и вскарабкался выше, к деревушке, пересек ее главную площадь — по колесам и полированным поверхностям корпуса скользнуло отражение шумной толпы у входа в трактир “Серая собака”. Но прочь, дальше по главной улице, к пустошам — плоским, пустынным, где только ветер да звезды.
И вот дорога на Сванидж. Вконец окоченевший Джесс гнал от себя мысль, что “Маргарет” несется сквозь пустое пространство, шумно выдыхая пар во тьму, подобно проклятому Богом духу, навеки сосланному в ледяной ад. Теперь он обрадовался бы любому живому существу — даже разбойникам. Но ни-ко-го. Пронизывающий ветер, тьма… Он похлопывал руками в рукавицах, притоптывал ногами на площадке, таращился назад во тьму, на высокие очертания груза на платформах, вилявших в хвосте, — их лампы едва поблескивали, словно были за тридевять земель. Джесс уже давно устал честить себя. И дураку понятно, что следовало остаться в Пуле, а с рассветом трогаться в путь. Но в тот вечер ему казалось, что не он управляет поездом, а кто-то чужой говорит, куда ему ехать.
Джесс впрыснул воду через устройство предварительного нагревания, подбросил угля в топку, снова впрыснул воду. В один прекрасный день пожирателей твердого топлива вчистую вытеснят машины с масляными двигателями. Такие машины уже разработаны, однако до практики дело не доходит — ждут окончательного вердикта папы римского. Может, он последует через год–другой, а может, никогда. Пути Вселенской Церкви неисповедимы, и пастве не по рылу вопрошать о ее намерениях.
Старый Илай поставил бы на машины масляные двигатели ничтоже сумняшеся, да еще посмеялся бы в рожи чернорясым, но его водители спасовали бы из страха перед неизбежным в этом случае отлучением от церкви. Что и говорить, тут фирма “Стрэидж и сыновья” расшаркалась перед властью — ну да ей не привыкать. Джесс обнаружил, что, покуда “Маргарет” вскарабкивалась на новую гряду холмов, мысли опять вернулись к отцу. Странно, но ему почудилось, что сейчас он сумел бы рассказать старику все-все. Сейчас он бы с легкостью выложил все свои надежды и страхи… Да только поздно. Илай мертв, Илая больше нет. На него навалено шесть футов мокрой дорсетской глины. Неужели так от века в этом мире? Неужели люди всегда ощущают, как бесконечно много могли бы сказать друг другу, только после того, когда становится уже поздно?
Справа показались тусклые огни Кингс-Хеда — дорожный знак надрывно скрипел, качаясь на ветру. Колеса “Маргарет” пошли юзом на обледенелом булыжнике, Джесс подвернул тормозное колесо и взял на себя рычаг реверса, чтобы поршни работали не с такой силой. Тут изрядно подморозило, местами дорога была прямо как стеклянная. И вот “Маргарет” устремилась с вершины холма к Сваниджу — прямехонько в свой рай. С резким свистом ветер стеганул мокрым снегом по ее передним огням.
Казалось, все крыши городка срослись в одну под слоем снега. Джесс снова дал свисток — между домами звук приобрел необычайную силу. Откуда-то вынырнула гурьба мальчишек, которые с гиком побежали за вагонами. Впереди был перекресток, горели огни гостиницы “Георг”. Джесс направил локомобиль к въезду во двор гостиницы. Вот когда возникла нужда в помощнике — в огороженном пространстве пар сносило на машиниста, и маневр приходилось проделывать, считай, вслепую. Детишки исчезли так же внезапно, как появились. Он мягко потянул рычаг реверса и на малой скорости вкатил во двор. Грохот выхлопа заметался среди стен, но “Маргарет” аккуратно прошла между створками ворот и повернула, втягивая свой состав в просторный двор, рассчитанный на стоянку для дорожных поездов. Джесс пристроил состав между “гарреттом”, шестисильным “клейтоном” и “шаттлвортом”, поставил рычаг реверса в нейтральное положение и перекрыл регулятор. Громыхание машины наконец-то стихло.
Джесс потер лицо. Плечи припорошило снегом; он отряхнулся и, с усилием ворочая озябшим телом, спустился на землю, подпихнул бревна под колеса и потушил фонари. Во дворе гостиницы не было ни души, ветер завывал на крышах ближайших домов; паровой котел локомотива тихонько сопел. Джесс сбросил избыток пара, притушил огонь, чтобы тот теплился до утра, забрался на переднюю ось и накрыл трубу перевернутым ведром. Теперь “Маргарет” переночует безбедно. Он слегка отступил, бросил последний взгляд на все еще пышущий теплом корпус — от зольника исходило слабое мерцание, — подхватил рюкзак и направился к “Георгу”.
Ему показали комнату и оставили одного. Джесс воспользовался рукомойником, вымыл лицо и руки и вышел из гостиницы. На расстоянии нескольких ярдов из окон пивной сквозь нарисованные занавески просачивался малиновый свет. Вывеска приглашала в трактир “Морская дева”. В задней комнате стоял гомон, висел густой табачный дым. “Морская дева” была пивной для буксировщиков; Джесс сразу увидел своих знакомых: Тома Скиннера из Пауэрстока, Джеффа Холроида из Уэй-Маута, обоих сыновей старика Серджантсона. Новости путешествуют по дорогам на всех парах — вот и сейчас ребята обступили Джесса и заговорили наперебой. По дороге к стойке он сыпал ответами. Да, с отцом приключился внезапный удар; нет, прожил после этого недолго. Уже на следующий день, в пять вечера… Он достал бумажник, сделал заказ, взял пинту эля и двойное виски. Раскаленная кочерга, для подогрева пива опущенная в высокую кружку с крышкой, расплескала белую пену. Виски обожгло горло и вышибло слезу. Дорожной усталости как не бывало; Джесс вытянул ноги к огню и посасывал пиво, чувствуя, как тепло приливает к бедрам, охватывает живот. Однако в сознании еще догромыхивал “буррель”, а пальцы не забывали тряский руль. Успеется поговорить и порасспросить, сначала надобно обогреться. Мужчине согреться — первейшее дело.
Вышло так, что она пересекла комнату, остановилась за его спиной и заговорила, и только тогда он обнаружил ее присутствие. Он бросил тереть руки и неуклюже выпрямился, вдруг ощутив как помеху свою рослость и массивность.
— Привет, Джесс…
Знает ли она? Эта мысль всегда была тут как тут. Все годы, что прошли с тех пор, как он окрестил локомотив женским именем; тогда она была глупой девчушкой, голенастой и глазастой, но “Леди” — это в ее честь. Это ее образ неотвязно преследовал его, подростка, душными ночами, это ее аромат чудился ему среди садовых цветов. Когда Илай заключил то дикое пари, Джесс сидел на паровике и как дурачок захлебывался слезами, потому что
“Маргарет” спасовала перед последним подъемом, не выиграла пятидесяти золотых гиней для папаши и уронила имя той, в чью честь была названа. Теперь уже нет той девчушки; она глядит на него, моргая, с лукавой усмешкой на губах, темно-русые волосы блестят в свете ламп…
— Добрый вечер, Маргарет, — пробормотал он в ответ.
Она принесла ужин, села рядышком и не встала, пока он не поел. От этого у него сперло дыхание в груди, пришлось силой напомнить себе, что ничего это не значит. Ведь не каждую неделю у человека умирает родитель. На шее Маргарет носила узкий обруч со светло-голубым камушком; при разговоре она имела привычку непрестанно крутить его. Пальцы у нее были тонкие, ногти плоские и блестящие, костяшки широкие, как у мальчишки. Джесс следил, как она прикасалась к своим волосам, смахивала сигаретный пепел на чайное блюдце. Ему было нетрудно вообразить, как эти руки занимаются уборкой, чисткой, метут и стирают пыль, будто по волшебству вносят в дом тепло и нежность…
Она полюбопытствовала, что он везет. Всегда спрашивает. Отвечая, Джесс называл локомотив, как и прочие буксировщики, усеченным именем — “Леди”. И снова он задался вопросом: разглядывала ли она хоть раз локомотив? Сообразила ли, что это за “Леди Маргарет”? Придала ли этому хоть малейшее значение?.. Потом она принесла новую порцию выпивки, сказала, что это за счет хозяина, и добавила, что ей пора вернуться за стойку, но они еще увидятся.
Сквозь пелену он наблюдал, как она смеется с посетителями. И смех у нее был особенный — что-то вроде глухого фырканья, при котором верхняя губа подскакивала, обнажая зубки, а глаза тем временем насмешливо наблюдали за собеседником. Официантка из нее вышла что надо, это уж точно; ее отец, бывший доставщик, двадцать лет держит это заведение. Его супруга скончалась пару сезонов назад, остальные дочери повыскакивали замуж и уехали, а Маргарет вот осталась. Она умеет обойтись деликатно, если встречает тонкую душу; по крайней мере так о ней отзываются буксировщики. Все равно это безрассудство — держать пивную та еще работенка. Семь дней в неделю не знать ни покоя, ни отдыха: скрести, вычищать, штопать да шить, стряпать… Впрочем, для самой тяжелой утренней работы есть наемная служанка. Сверх этого Джесс знал о Маргарет немало, чуть ли не все. Знал размер ее обуви и то, что день рождения в мае; знал, что талия у нее двадцать четыре дюйма, а любит она “Шанель” и есть у нее пес по кличке Джо. Знал он и то, что она поклялась никогда не выходить замуж; по ее словам, в “Морской деве” она столько на мужиков нагляделась, столько про них разузнала, что только тот, кто способен выложить на стойку пять тысяч наличными, вправе рассчитывать на ее покорность, но не на большее. Ей в жизни не встретить парня, который выложит хотя бы половину, так что оградила она себя лучше не придумаешь… А может, и не говорила она такого, чего не наплетут деревенские кумушки, да и буксировщики промеж себя языками полощут не хуже прачек.
Джесс оттолкнул тарелку. Да что же это такое! Куда ни кинь — везде Маргарет, она — повсюду, стоит едва ли не за каждым его поступком; ведь это ради нее он сделал многомильный крюк, приволок свой поезд в Сванидж из-за пары ящиков мороженой рыбы, которые отнюдь не окупят возвращение порожняком. Что ж, он рвался повидаться с ней — и повидался. Она перекинулась с ним словом-другим, посидела рядышком; но уж навряд ли подойдет еще. Можно сваливать отсюда. Снова вспомнились сырые стены могилы, стук комьев земли о гроб Илая. Вот что ждет его, равно как и прочих, коих называют почему-то детьми Господа; только смерти ты будешь ждать в одиночку. Потянуло напиться, растворить кошмар в теплом мареве алкоголя. Но не здесь и не теперь… Он направился к выходу.
У двери он толкнул незнакомого мужчину, буркнул извинение и двинулся дальше. Но тот вцепился ему в руку. Джесс посмотрел через плечо и уперся взглядом в красивое и холеное лицо.
— Ба! — произнес нововошедший. — Не верю глазам своим! Это или дьявольские козни, или Джесс Стрэндж собственной персоной…
На какой-то миг Джесса смутила элегантная бородка-эспаньолка этого человека, но потом он невольно заулыбался.
— Колин! Коль де ла Хей!..
Коль поднял и вторую руку, чтобы пощупать бицепсы Джесса.
— Ого-го-го! — сказал он. — Превосходно выглядишь, Джесс. Старина, это дело нельзя не обмыть. И как ты умудряешься? Ведь ты выглядишь пре-вос-ход-но!..
Они забились в угол таверны — перед каждым стояло по пинте пива.
— Черт побери, Джесс, вот так горестная удача! Стало быть, похоронил своего старика, да? Это погано… — Он поднял кружку. — За тебя, дружище. Чтоб наступили лучшие дни…
Когда-то в шерборнском колледже Джесс и Коль быстро подружились. Как говорится, противоположности сходятся: Джесс — прилежный, тихий и малоразговорчивый, а де ла Хей — сорвиголова, распутник, притча во языцех. Коль был сыном предпринимателя из западного графства, борцом за права женщин и неугомонным проказником; преподаватели не уставали твердить, что по нему веревка плачет. После колледжа Джесс потерял с ним связь. Слышал краем уха, будто Коль послал к черту семейное дело — что-то там импортировать и складировать показалось ему нуднее нудного. Он действительно стал менестрелем — бродячим актером и поэтом, трудился над книгой баллад, которую так и не написал, шесть месяцев играл в театре в Лондониуме, а затем, покалеченный после драки в борделе, очутился в родном доме.
— Когда-нибудь покажу тебе шрам, — сказал он с противной усмешечкой. — На таком месте, что в присутствии дамы как-то не того…
Перепробовав разное, Коль взялся работать буксировщиком на одной фирме в Иске. Но его хватило ненадолго, в середине первой же недели он прогрохотал прямо в самый центр Бристоля на восьмисильном “клейтоне и шаттлворте”, размотал шланг и перелил в свои баки всю воду из принадлежащей корпорации поилки для лошадей, прежде чем его заграбастали полицейские. “Клейтон” не рванул, но был на волосок от взрыва. Коль попробовал наняться еще разок — на севере, в Аква-Сулисе, куда еще не дошла весть о его художествах; там он продержался целых шесть месяцев, покуда стекло разбившегося манометра не стесало часть кожи на его лодыжках. Де ла Хей подался дальше в поисках, как он выразился, “менее смертоубийственной работы”. Джесс хохотнул и затряс головой.
— И чем же ты занимаешься нынче? Нахальные глаза смеялись ему в ответ.
— Торговлей, — беззаботно изрек Коль. — Там купишь, тут продашь… Времена тяжелые, каждый крутится, как может. Допивай, Джесс, следующую ставлю я…
Они болтали о давних временах, а Маргарет все носила им пиво, брала деньги и приподнимала брови, поглядывая на Коля. Вспомнилась та ночь, когда де ла Хей в приступе хмельной храбрости побожился, что снимет все орехи с дерева, которое так тщательно сберегал его преподаватель.
— Вовек не забыть, — сияя, говорил Коль. — Лунища была — светло, как днем…
Джесс держал лестницу, а Коль взбирался наверх, но не успел он дотянуться до веток, как дерево задрожало, словно от урагана.
— Орехи посыпались — ну прямо градины, прах их побери, — давился смехом Коль. — Ты же помнишь, Джесс, как такое забыть… А там как раз этот… сам старый козел Тоби Уоррилоу — сидит себе, только ботинки торчат, и трясет, будто душу хочет вытрясти из чертова дерева…
После этого в течение нескольких недель ни о каких наказаниях и речи не было, даже де ла Хей ходил безгрешный, и все мальчишки в течение месяца объедались грецкими орехами.
Еще была история с двумя монахинями, которых выкрали из шерборнского монастыря; это дело тоже хотели навесить на де ла Хея и едва не преуспели, однако вопрос о виновнике так и остался без ответа. Девиц, принявших постриг, умыкали и прежде, но кому, кроме Коля, могло прийти в голову похитить сразу двух?.. А скандал с трактиром “Поэт и Земледелец”! Его хозяин, видать, из дурной прихоти держал в конюшне на цепи огромную обезьяну; Коль, которого выставили из “Поэта и Земледельца” за какое-то непотребное ночное буйство, исхитрился разрезать ошейник этой твари. Несчастная животина целый месяц бесчинствовала в округе и на всех наводила ужас — мужчины ходили при оружии, а женщины за порог и носа не казали. В конце концов ее пристрелил один ополченец — застукал у себя дома, когда та опустошала миску с супом.
— Чего ты намерен делать? — спросил де ла Хей, опрокинув не то шестую, не то седьмую кружку пива. — Ведь фирма теперь твоя, да?
— Угу. — Джесс задумался, опустив голову. — Руководить намерен, вот чего…
Коль облапил его за плечи.
— Все у тебя наладится. А раз наладится, брось хандрить. Я так скажу: первым делом тебе нужна славная деваха, а уж потом все само склеится. Вот чего тебе надобно, дружище Джесс, я это нюхом чувствую. — Он ткнул приятеля под ребра и расхохотался. — Чтоб грела по ночам лучше, чем одеяло. И не давала толстеть, а?
Джесс выглядел несколько опешившим.
— Давай не будем…
— Ну не скажи, это первое дело. Ни с чем не сравнить. Мммм… — Коль заелозил бедрами, прикрыл глаза, обрисовал руками соблазнительные формы, ухитряясь выглядеть одновременно и лириком и похабником. — Старина, теперь у тебя с этим никаких трудностей не будет. Сам понимаешь, весу тебе прибавилось. Нынче ты первый в списке… Все сучки сбегутся, как прослышат, знай только отгоняй! Будешь отгонять этим — ну что там у клапана?.. Толкателем… — И он снова зашелся смехом.
Не заметили, как время подошло к одиннадцати. Джесс натянул фуфайку, с трудом попадая в рукава, и пошел задворками провожать Коля. Только когда холодный воздух ударил в лицо, он понял, как сильно набрался. Он налетел на де ла Хея, потом с размаху треснулся о стену. С хохотом они пропетляли по переулку и расстались у гостиницы “Георг”. Коль, сыпя клятвенными обещаниями, растворился в ночи.
Джесс прислонился к заднему колесу “Маргарет”, ощущая, как пиво беснуется в голове. Чуть прикрыл глаза — и все задвигалось, заходило ходуном под ногами. Ничего, зато, дружок, последний час был славный. Будто перенеслись в школьные годы. Он, не сдержавшись, засмеялся и потер лоб тыльной стороной ладони. Де ла Хей, конечно, никчемный прохиндей, но, с другой стороны, отличный малый, просто отличный… Джесс разлепил глаза и как сквозь туман увидел прицепы. Потом осторожно стал перемещаться вперед, опираясь руками о корпус локомотива, чтобы ладонью проверить температуру парового котла. Взобрался по лесенке в кабину, открыл дверцы топки, разбросал уголь, проверил регулятор тяги и водяное давление. Все в норме. Снежная крупа больно секла лицо, покуда Джесс по извилистому маршруту пересекал двор.
Повозившись, он попал ключом в замочную скважину и распахнул дверь своей комнаты. Там было темно и жутко холодно. Он зажег единственную лампу, не до конца надев стеклянный колпак. Огонек заметался на сквозняке. Джесс тяжело рухнул поперек кровати и уставился на точечку света, которая ходила туда-сюда, туда-сюда. Заснуть бы, а с утра пораньше в путь… Рюкзак лежал на том же стуле, куда он его положил, но не было сил заставить себя развязать его. Он закрыл глаза. Сразу закружились разные картины. Где-то рядом пыхтел “буррель”; Джесс согнул руки, чувствуя, как рулевое колесо вибрирует под ладонями. Вот так локомотивы со временем донимают тебя: постукивают час за часом, час за часом, пока этот шум не становится частью твоего сознания, входит в плоть и кровь, в мозг, и ты без этого и жить-то потом не можешь. Схватишься спозаранку — и в дорогу, до того нарулишься, что остановиться не способен; Лондониум, Аква-Сулис, Иска; гранит из парбекских каменоломен, уголь из Киммериджа, шерсть и зерно, камвольные ткани и мука, вино и подсвечники, иконы с ликом Мадонны и лопаты, маслобойки и порох, патроны и золото, свинец и жесть; поставки по контракту для армии, для церкви… Цилиндры, регуляторы, задвижки, рычаги реверса… И ретивая железка трясет, трясет площадку машиниста…
Он ворочался и ворочался, кроя всех и вся. А краски в его воображении разгорались все ярче. Темно-бордовое мешалось с золотисто-каштановым, красная слюна на подбородке отца, броские пятна цветов на свежевывернутой земле; клубы пара и огни ламп; языки пламени; свинцовое небо, нависшее над холмами.
Мозг тасовал воспоминания о Коле; то его фраза слышалась, то чудился его смех: сначала будто короткий вдох, свистящий и отчетливый, потом — звонкое “ха-ха-ха”, а сам он при этом жмурится, сутулится и постукивает кулаками по столу. Коль обещал навестить его в Дурноварии и, уходя прочь, орал, что ни за что не позабудет. Но куда там — забудет, непременно забудет, потому как у него интрижка с какой-то бабой, выпадут у него из памяти и этот разговор и эта встреча. Штука в том, что Коль — не Джесс. Де ла Хей не из тех, кто строит планы, терпеливо ждет, просчитывает шансы; он живет мгновением, живет насыщенно. И его не изменить.
Локомотив громыхал, кривошипы вращались, ползуны скользили взад-вперед, медь блестела и звенела на ветру.
Джесс привстал и потряс головой. Теперь лампа горела ровно, тонкий столбик огня стоял прямо, только кончик слегка подрагивал. За окном выл ветер, принося бой церковных часов. Он прислушался и сосчитал. Двенадцать ударов. Нахмурился. Поспал, насмотрелся снов, и думалось, что уже рассвет. А долгая безрадостная ночь, выходит, только начинается. Джесс прилег со стоном, все еще хмельной, но сна не было ни в одном глазу, напротив — ощущалась диковинная бодрость. Пиво не пошло впрок, только накликало кошмары. И, глядишь, новые поджидают.
Джесс принялся лениво перебирать в памяти сказанное де ла Хеем. Фраза насчет женщины. Бредни в духе Коля. Может, ему это — раз плюнуть, а для Джесса была и есть на свете только одна девушка. Но до нее как до неба.
Круговорот мыслей вдруг остановился, словно их тормознули на полном ходу. Ну-ну-ну, сказал он себе раздраженно, забудь, проехали. И без того у тебя хлопот полон рот, выкинь из головы… Но какая-то часть сознания мятежно противилась: листала гроссбух памяти, что-то прибавляла, что-то вычитала, подбивала баланс… Он ругнулся, проклиная де ла Хея. Вскользь произнесенное слово прочно поселится в голове. Будет преследовать неделями, а то и годами.
Джесс дал себе волю и размечтался. Знает она все о нем, это уж точно; у баб на это чутье. Он выдавал себя сто, тысячу раз; ну, всякие там пустяки — взгляд, жест, слово, и все яснее ясного. А несколько лет назад он ее поцеловал. Один только раз; оттого, наверное, воспоминание об этом было таким острым, таким отчетливым, так легко оживало в памяти. Это вышло почти случайно; был канун Нового года, ярко освещенная пивная гудела от голосов — там встречали праздник десятка два, а то и больше местных жителей. Те же часы на церкви, удары которых он только что считал, отбили полночь, по всей деревне были распахнуты двери, повсюду ели сладкие пироги и пили вино, весело перекрикивались в темноте, целовались; и она, поставив поднос, который держала в руках, взглянула на него и сказала:
— Негоже быть в стороне, Джесс. Давай-ка и мы…
Ему запомнилось, как бешено заколотилось сердце — так внутри локомотива все приходит в лихорадочное движение, когда водитель впускает сжатый пар. Он видел, как она подняла лицо в его сторону, как раскрылись ее губы; потом она с силой прильнула к его губам, пустив в дело язык, чуть слышно томно застонала. Джесс никак не мог решить, получился ли этот звук машинально, как мурлыканье кота, когда его гладишь. Он и не заметил, как она направила его руку к своей груди; та раскаленным углем уместилась точно ему в ладонь. Тогда он подхватил ее под спину, приподнял, она задохнулась и высвободилась из его объятий.
— Уф-ф, — сказала Маргарет. — А ты умеешь, Джесс. О-о… умеешь!
Она пригладила волосы и опять стала насмешничать; но все прошлые и будущие грезы сошлись в этой точке замерзания Времени.
Ему вспоминалось, с какой неутомимостью он подбрасывал уголь в топку локомотива на обратном пути, как ликующе пел ветер, как весело тарахтели колеса и все вокруг сияло, словно россыпь бриллиантов. Грезы накатили снова; он увидел Маргарет в несчетных сладчайших мгновениях — она гладит его, ласкает, она раздевается, она смеется. Ни с того ни с сего пришла на память свадьба брата — начало злополучного брака Михея с девицей из Стурминстер-Ньютона. Локомотивы отдраены до самых крыш, украшены лентами и флагами, каждая доска их приземистых прицепов-платформ вымыта и сияет белизной; вороха конфетти словно разноцветный снег; хохочущий священник со стаканом вина; престарелый Илай — вокруг шеи неправдоподобно белый воротничок, вихры каким-то чудом прилизаны — с блаженной улыбкой на красной физиономии стоит на площадке машиниста и размахивает квартой пива. Потом, тоже неожиданно, эта картина сменилась другой: теперь Илая — в воскресном костюме, волосы напомажены, в руке оловянная кружка — вихрь уволакивал в черную пасть бури.
— Отец!
Джесс вскочил. Его шатало. Комнатка была погружена во мрак, по стенам метались густые тени — свеча оплыла. Снаружи часы пробили половину первого. Он присел на край постели и застыл, уронив голову на руки. А ему ни свадьбы, ни веселья. Завтра изволь вернуться в темный, все еще объятый трауром дом; берись доделывать недоделанное отцом, впрягайся в наследственный воз и тащи лямку по сыздавна известному кругу, по нудному замкнутому кругу…
В непроглядной тьме образ Маргарет плясал одинокой искоркой надежды.
Джесс пришел в ужас от того, что затевало его тело. Ноги вывели его на деревянную лестницу, нашарили первую ступеньку, вторую… Во дворе в лицо ударил холодный ветер. Он пытался урезонить самого себя, но куда там — ноги жили сами по себе. Его пронзила внезапная радость. Не век же терпеть испорченный зуб, надо бежать к цирюльнику, чтобы бесконечную поющую боль излечить ценой боли большей, но минутной, и обрести блаженный покой. А терпел он достаточно; все, баста, оттерпелся. Сейчас, не откладывая. Про себя Джесс приговаривал: десять лет мечтаний, когда ты ждал, умалив себя до бессловесной твари, — разве от этого можно отмахнуться? Но, собственно, чего ты ждал? Что она сама прибежит с мольбами и бросится тебе в ноги — бери меня? Женщины не так устроены, у них есть своя гордость… Он мучительно припоминал, в какой день и час разверзлась непреодолимая пропасть между ним и Маргарет. И отвечал себе: да никогда; ни словом, ни делом она его не отталкивала… Он попросту не дал ей случая выказать свои чувства — почем знать, может, и она томилась все эти нескончаемые годы? Ждала, когда он спросит… Это не может не быть правдой. В нем росла уверенность, что это правда. Выписывая вензеля по улице, он вдруг запел.
От двери отделился стражник, словно сгусток мрака, вооруженный куцей алебардой.
— С вами все в порядке, сэр?
Голос, донесшийся будто из дальней дали, приковал Джесса к месту. Он поперхнулся, закивал и заулыбался.
— Угу, угу, все отлично. — Большим пальцем он показал себе за спину: — Привез… это вот… поезд. Стрэндж. Из Дурноварии.
Стражник заковылял обратно. Казалось, вся его фигура с ясностью говорила: ох уж эти оборванцы!
Вслух он бросил:
— Вы бы, сэр, убирались подобру-поздорову, чтоб не попасть в кутузку. Нет охоты возиться с вами. Или не знаете, что уж давно за полночь?
— Ухожу, господин офицер, — сказал Джесс. — Уже ухожу…
Пройдя десяток шагов, он обернулся:
— Господин офицер, а вы… ж-ж-женаты?
В ответ донеслось суровое: “Проваливайте, сэр”. И владелец голоса растворился в темноте.
Городишко спал. Иней поблескивал на крышах, лужи на дорогах задубели-замерзли, ставни всюду наглухо закрыты. Где-то ухала сова, а может, это далеко-далеко пыхтел локомотив… В “Морской деве” была тишина, огни погашены. Джесс постучал дверным молотком. Нет ответа. Он постучал сильнее. В доме напротив мелькнул свет. У него сперло дыхание. Глупость сморозил, откроет не она. Кончится тем, что позовут стражников… Но она должна догадаться, кто стучит, должна, у женщин есть чутье. Объятый ужасом, он громче заколотил в дверь.
— Маргарет!..
Желтый проблеск света; дверь распахнулась так внезапно, что он растянулся на земле. Тяжело дыша, встал, потирая глаза. Перед ним стояла Маргарет — волосы взъерошены, рукой придерживает плед, наброшенный на плечи. Она подняла лампу повыше и ахнула:
— Ты?!. — Потом захлопнула с глухим стуком дверь, заложила засов, повернулась к нему и произнесла негромко, но сердито: — Ты хоть соображаешь, что делаешь?
— Я… — попятившись, выдавил он, — я…
Тут он заметил, что выражение ее лица изменилось.
— Джесс, тебя не побили? Что случилось?
— Я… извини. Мне надо было повидаться с тобой, Маргарет. Лопнуло мое терпение…
— Тихо! — прошептала она. — Отца разбудишь, если уже не разбудил. О чем ты толкуешь?
Джесс оперся о стену, чтобы поменьше кружилась голова.
— Пять тысяч, — сказал он громким шепотом. — Это же ничто, Маргарет. Теперь это ничто. Маргарет, я… это… богат, слава Богу. Теперь это не играет роли.
— Что?
— На дорогах, — лепетал он, — буксировщики болтают. Они говорят, ты хочешь пять тысяч… Маргарет, я и десять достать могу…
На ее лице забрезжило понимание. И, видит Бог, она рассмеялась.
— Джесс Стрэндж, — произнесла она, покачивая головой, — к чему ты клонишь?
И он выложил все до конца. Само сказалось:
— Я люблю тебя, Маргарет. И, думаю, всегда любил. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Улыбка сбежала с ее лица. Маргарет замерла и полуприкрыла глаза, будто на нее навалилась внезапная усталость. Затем шагнула вперед, взяла его за руку и сказала:
— Пошли. Только ненадолго. Заходи и садись.
В темном зале пивной догорал камин. Она села поближе к огню, свернулась кошечкой и уставилась на него — в темноте ее глаза казались особенно большими. Джесс заговорил. Он высказал все — прежде и вообразить не мог, что способен произнести такое вслух. Рассказал, как тосковал по ней, как надеялся — зная, что надежды нет; как ждал столько лет, что уже позабыл то время, когда ее еще не было в его душе. Она слушала, не двигаясь, не выпуская его пальцев, поглаживая его ладонь своей ладонью, задумчивая, озадаченная. Он живописал, как она будет хозяйкой в его доме, своя роща, свой вишневый сад, террасы, усаженные розами, слуги, свой счет в банке; и, разумеется, Маргарет Стрэндж. его жена, трудиться не будет.
Джесс умолк, и наступила тишина, которая тянулась и тянулась, пока тиканье больших настенных часов не превратилось в гром. Маргарет запустила ступню в теплый пепел и шевелила пальцами; он осторожно погладил ее щиколотку.
— Я люблю тебя, Маргарет. Действительно люблю…
Она была все так же спокойна, устремив затуманенный взор в никуда. Плед сполз с ее плеч; ему была видна ее грудь — соски проступали сквозь тонкий материал ночной рубашки. Маргарет нахмурила брови, поджала губы и перевела взгляд на него.
— Джесс, — сказала она, — обещай, что ты кое-что сделаешь для меня после того, как я закончу говорить. Обещаешь?
Его хмель внезапно как рукой сняло. Головокружение и внутреннее тепло пропали, теперь он дрожал. Ему почудилось, что где-то вдали снова заухал локомотив.
— Да, Маргарет, — сказал он. — Как велишь. Она привстала и села рядом с ним.
— Подвинься ближе, — прошептала она, — а то гудишь на всю комнату. — Тут Маргарет заметила, что Джесса колотит, и легонько погладила его. — Прекрати, не надо. Пожалуйста…
Приступ миновал; она отняла руку, поправила шаль, подобрала ночную рубашку вокруг колен.
— После того как я скажу то, что скажу, ты обещаешь мне уйти? Тихо-тихо и… и без скандала? Бога ради, Джесс, ведь я могла тебя не впускать…
— Договорились. Не беспокойся, Маргарет, ничего не случится.
Собственный голос казался ему чужим. На него вдруг снизошло понимание того, что такое последняя сигарета для приговоренного к повешению: каждая затяжка — лишняя секунда бытия.
Маргарет сцепила пальцы, остановившись взглядом на напольном ковре.
— Я… мне хочется подобрать правильные слова, — сказала она. — Такие слова, чтобы тебя не обидеть, Джесс. Ведь ты мне очень нравишься… Я, конечно же, все знала, знала с самого начала. Вот почему я тебя впустила… Потому как ты мне нравишься, Джесс, и мне не хочется тебя обидеть. Теперь ты видишь, как я… доверилась тебе, поэтому не огорчай меня. Я не могу выйти за тебя замуж, потому что не люблю тебя. И никогда не полюблю. Поймешь ли ты это? Это мука… вот так вот знать о твоем чувстве ко мне и все же говорить тебе то, что я говорю. Однако деваться некуда, у нас с тобой ничего не выйдет… Я знала, что это произойдет рано или поздно, и порой я лежала ночью без сна и все думала, все думала и думала про тебя, ей-же-ей, не вру; но без толку. Просто-напросто ничего не получится, и весь сказ. Стало быть… нет. Мне очень жаль, но… нет.
Отчего человек способен жизнь свою ставить в зависимость от мечты, отчего он так глуп? И как сможет он жить, когда мечта пойдет прахом…
Она заметила, как исказилось его лицо, и снова дотронулась до его руки.
— Джесс, умоляю… Это так здорово, что ты ждал все это время… А о деньгах я знаю и понимаю, почему ты заговорил о них, ты просто хотел, чтобы мне жилось легко. Здорово, что так заботишься обо мне, и я верю, ты бы не обманул. Но ничего не выйдет… Господи, как же это ужасно…
Пробуешь очнуться от грез, вырваться из сна, но тщетно. Ведь ты давно не спишь и не грезишь, а сон и грезы — это то, что зовут жизнью. Ходишь во сне, говоришь во сне, даже тогда, когда что-то в тебе хочет скорчиться и умереть.
Джесс провел рукой по ее колену, гладкому и теплому.
— Маргарет, — произнес он, — я не хочу, чтобы ты принимала решение впопыхах. Давай через месяц-другой я вернусь…
Она прикусила губу.
— Я предчувствовала, что ты скажешь что-либо в этом роде… И повторяю — нет. Не стоит и думать об этом, Джесс, все уже думано и передумано — ничего не выйдет. Я не хочу нового разговора, не хочу еще раз обидеть тебя. Пожалуйста, не спрашивай меня больше. Никогда.
В его голове ворочались угрюмые мысли. Не смог купить ее. Не смог покорить ее и не смог купить. Потому что как мужчина ты так себе, и в этом немудреная разгадка. По крайней мере, ей нужен не такой. В глубине души он знал это с самого начала, но не смел взглянуть правде в глаза; по ночам целовал подушку и нашептывал ей слова любви к Маргарет, потому что не решался выволочь на свет всю правду. А теперь ему придется остаток времени провести в надежде забыть… вот это.
Не сводя с него глаз, она сказала:
— Будь добр, пойми…
И ему вдруг стало лучше. Видать, Бог его берег, словно груз спал с него, и он смог произнести:
— Маргарет, это глупо, не знаю, как и сказать…
— Попробуй.
— У меня нет желания завладеть тобой вопреки всему. Эгоизм это… Будто птицей в клетке владеешь… Только раньше я представлял наши отношения не так. Честное слово, я люблю тебя по-настоящему и не хочу, чтобы ты попала в клетку. Маргарет, все будет нормально. Теперь все будет нормально. Честное слово, я… ну, словом, я уберусь с твоей дороги…
Она приложила руку к голове.
— Боже, Боже, какой ужас… я знала, что так и будет… Джесс, не надо… не надо так вот пропадать. Взял и ушел — и не вернулся. Я тебя очень люблю — как друга. Мне будет плохо, если ты сделаешь, как сказал. Разве нельзя все сохранить по-прежнему… я имею в виду, ты мог бы просто… ну, приходить и болтать со мной, как прежде. Не уходи совсем, пожалуйста…
Даже на это… Господи, я даже на это пойду, подумал он, Маргарет встала.
— А теперь иди. Пожалуйста.
— Все будет нормально, — тупо кивнул он.
— Джесс, я просто не хочу… заходить дальше. Однако…
Тут она быстро поцеловала его. Но на сей раз совсем без чувства. Без огня. Он стоял столбом, пока она его не отпустила; затем торопливо двинулся к двери.
Джесс смутно слышал, как по улице разносится звук его шагов. Откуда-то издалека доносился не то шорох, не то шелест; может, это кровь колотилась в ушах, а может, доносился шум моря. Двери домов и темные впадины окон, казалось, самочинно устремлялись ему навстречу, а потом оказывались позади. Он был подобен призраку, который тщится разобраться в понятии смерти, пытается вместить мысль, которая чрезмерна для его сознания. Маргарет больше не существует, совсем. Нет Маргарет. Теперь он обязан покинуть тот мир взрослых, где люди женятся и любят друг друга, вступают в брак и что-то значат друг для друга, и вернуться навсегда в свой детский мир машинного масла и стали. Придут дни, и уйдут дни, и в один из дней смерть заберет его.
Он пересек дорогу напротив гостиницы “Георг”, прошел через ворота во двор, поднялся по лестнице, снова открыл дверь своей комнатушки. Погасил лампу, вдохнул аромат свежевыстиранных простыней от Гуди Томпсона.
В постели было холодно, как в могиле.
Его разбудили крики торговок рыбой, разносящих товар по домам. Где-то поблизости позвякивали маслобойки; в морозном воздухе двора хрустели чьи-то голоса. Он лежал неподвижно, лицом вниз, и не сразу ощутил лед на сердце. Потом вспомнилось, что он умер; он встал, оделся, не ощутив холода выстывшей за ночь комнатенки. Умылся, побрил незнакомца, который смотрел на него из зеркала, и направился к своему “буррелю”. Бортовые украшения локомотива, блестящие в лучах хилого утреннего солнца, прихватила корочка льда. Джесс открыл топку, разворошил тлеющие красные угольки и развел огонь. Есть не хотелось; он пошел на набережную и, рассеянно поторговавшись, купил рыбы, велев доставить ее в гостиницу “Георг”. Ящики загрузили как раз во время поздней заутрени в церкви, и он решил задержаться на исповедь. Джесс старательно обходил “Морскую деву”; единственное, чего он хотел, так это поскорее убраться прочь, побыстрее оказаться в дороге. Он еще раз проверил “Леди Маргарет”, начистил таблички с названием, ступицы колес, рельефный орнамент на маховом колесе. Потом вспомнил, что хотел купить кое-что, примеченное в витрине магазина, — небольшую картинку: Святая Дева, Иосиф, коленнопреклоненные пастухи и младенец Иисус в яслях. Джесс постучался к хозяину магазина, картину запаковали, и он заплатил деньги; у его матери прорва таких картин, а эта будет хорошо смотреться на серванте в Рождество Христово.
Наступило время ленча. Он заставил себя поесть, проглотил пищу, безвкусную, как трава. Собрался было оплатить счет, но вспомнил: теперь все будет записываться на счет фирмы “Стрэндж и сыновья из Дорсета”. После еды направился в одну из закусочных “Георга”, опохмелился, чтобы прогнать мерзкий привкус во рту. Джесс поймал себя на том, что подсознательно ждет — знакомых шагов, знакомого голоса, записочки от Маргарет, в которой она просит не уезжать, потому что передумала. Не стоило впадать в такое состояние, но совладать с собой он не мог. Никакой записочки так и не принесли.
Ближе к трем Джесс вернулся к своему “буррелю” и развел пары. Он отцепил “Маргарет”, развернул, присоединил передом к вагонам и вытолкал их на дорогу. Маневр сложнейший, но он выполнил его машинально. Вернув “Маргарет” в обычное положение перед вагонами, он нажал на рычаг реверса и не спеша открыл клапан регулятора. Наконец-то размеренно загрохотали колеса. Ему было ясно, что стоит ему разделаться с делами в Парбеке и он больше никогда не вернется сюда. Не сможет, вопреки обещанию. Будет посылать в эти края Тима или еще кого; то, что умерло в нем, способно ожить, если он вновь увидит ее. А одного раза более чем достаточно.
Ему предстояло проехать мимо пивной. Из трубы “Морской девы” валил дым, но иных признаков жизни заметно не было. Поезд погромыхивал за спиной, с шумом подчиняясь его воле. Ярдов пятьдесят он не отнимал руки от свистка, подавая сигнал вновь и вновь, извлекая из “Маргарет” низкий металлический стон, обдавая улицу паром. Мальчишество, но порыв обуздать не удалось. Вскоре он был уже на просторе и поднимался в гору к вересковым пустошам — прочь, прочь от Сваниджа. Джесс прибавил скорости — ведь он опаздывал, а в том мире, который он покинул, казалось, целую вечность назад, о нем тревожился человек по имени Дикон.
Слева от дороги, в отдалении, высоко уходила в небо башня семафора. Джесс просигналил: два коротких гудка, один длинный — как принято у всех буксировщиков. Несколько мгновений там ничего не происходило, потом ему замахали: дескать, ясно. Сейчас его “буррель”, как пить дать, разглядывают в цейссовский бинокль. Член гильдии сигнальщиков ответил, стало быть, на север от башни к башне живо побежит такая весть: локомотив “Леди Маргарет”, “Стрэндж и сыновья”, Дурновария; из Сваниджа направляется в Корвесгит, пятнадцать часов тридцать минут; все в порядке…
Быстро приближалась ночь, а с ней и обжигающий мороз. Джесс круто повернул на запад задолго до Уэрхэма, срезая дорогу напрямик через пустошь. “Буррель”, однообразно ревя, катил на своих семифутовых ведущих колесах — за ним клубились тощие призраки, свитые из пара. Он остановился лишь раз — пополнить водой баки и зажечь лампы, потом опять понесся по болотистой пустоши. Появилось что-то вроде легкого тумана или измороси; туман особенно льнул к впадинам на затвердевшей земле и причудливо мерцал вокруг боковых ламп. Зловеще свистел ветер. С севера от Парбека, со стороны узкой полоски моря, зима может навалиться шустро и всей силой; уже к завтрашнему утру пустоши могут стать непроезжими — колеи занесет слоем снега фута в два, если не больше.
Прошел час, как он выехал из Сваниджа, а “Маргарет” все так же гремела хвалебную песнь своей мощи. У Джесса даже слезы выступили при мысли, что по крайней мере хоть она сохранила ему верность. Из-за темноты локомотив перестал быть виден с семафорных башен — теперь до самого прибытия домой никаких сообщений о нем не будет. В воображении рисовался встревоженный старик Дикон, переминающийся с ноги на ногу у ворот машинного депо под ярко горящими факелами, прислушивающийся то одним ухом, то другим, стараясь за много миль уловить звук выхлопов. Локомотив проехал мимо Вула. Теперь до дома рукой подать; дом — последнее утешение…
Незваный гость чуть было не застал его врасплох. Поезд замедлил ход, взбираясь на вершину холма, как вдруг из ниоткуда появился какой-то человек, нагнал локомотив и метнулся на подножку площадки машиниста. Джесс услышал топот башмаков по дороге, и какое-то шестое чувство предупредило его о движении во тьме. Он уже занес лопату, метя пришельцу в голову, но остановился, потому что тот истошно закричал:
— Очумел, дружище? Корешей не признаешь?
Джесс кое-как сохранил равновесие, ругнулся сквозь зубы и снова взялся за рулевое колесо.
— Коль… Какого лешего ты здесь делаешь?
В отраженном свете боковых огней было видно, как еще не отдышавшийся де ла Хей осклабился:
— Так, путешествую, друг мой. Вот увидел тебя и обрадовался. Маленькая передряга, знаешь ли, ну и пришлось ночевать на этой чертовой пустоши…
— Что за передряга?
— Да ездил в одно местечко, — сказал де ла Хей. — Фермочка возле Каллифорда. Рождество с дружками. Смазливые дочки. Ну и — сам понимаешь, Джесс!
Он хлопнул Джесса по руке и загоготал. Но тот с суровым видом спросил:
— А что сталось с твоей лошадью?
— Охромела, скотина. Сломала ногу.
— Где?
— Там, на дороге, — беспечно махнул рукой де ла Хей. — Перерезал ей глотку и скинул в канаву. А не то проклятые разбойники углядят ее и сядут мне на хвост… — Он подул на руки и протянул их поближе к топке, заметно дрожа в своем куцем дубленом полушубке. — Экая холодрыга… Далеко едешь?
— Домой. В Дуриоварию.
— Эге-ге, — пристально взглянул на него де ла Хей, — выглядишь ты хреново. Приболел, что ли?
— Нет.
Коль настойчиво потряс его за плечо.
— Да не ломайся ты, дружище. Может, кореш поможет тебе?
Джесс отмалчивался, не спуская глаз с дороги. Де ла Хей внезапно захохотал.
— Это пиво. Конечно же, пиво! Неужто у старины Джесса желудок съежился? — Коль показал сжатый кулак. — Вот такой вот стал, как у ребенка? Да, ты больше не боец — эх, что жизнь, собака, с нами делает…
Джесс опустил взгляд на приборную доску, открыл краны бака в чреве локомотива, услышал, как вода выплеснулась на дорогу, повернул рукоять нагнетателя — клубы пара возвестили о том, что насосы заполняют паровой котел. Деревянным голосом он произнес:
— Да, видать, от пива. Пора бросать пьянство. Старею.
Де ла Хей пристальнее прежнего уставился на него.
— Сынок, — сказал он, — у тебя, похоже, проблемы. Хлопот выше крыши. Что, не так? Выкладывай, не таись…
Проклятая интуиция не изменяла ему и теперь. Еще в колледже он был весьма проницателен — чуть о чем подумаешь, а он уж и угадал. Это-то и было сильнейшим оружием Коля; именно так он завоевывал сердца женщин. Джесс рассмеялся горьким смехом; и внезапно выложил все, как на духу. У него и в мыслях не было рассказывать, однако же он рассказал все, до последней малости. Как начал, так и понесло, до самого конца.
Коль слушал молча, а потом затрясся. Затрясся от хохота, спиной привалившись к боковой стене кабины и придерживаясь за стойку.
— Джесс, Джесс, а ты все еще мальчишка. Господи, каким был, таким и остался… Ох уж эти англосаксы… — Он скорчился от нового приступа смеха, вытирая выступившие на глазах слезы. — Стало быть, она помахала тебе хвостиком? Ну, Джесс, ты просто сопляк, и когда ты повзрослеешь? Какого шута ты поперся к ней на… на вот этом? — Коль презрительно щелкнул по какому-то кронштейну “Маргарет”. — Приперся: замурзанное лицо честного трудяги. Ох, Джесс, ты бы видел себя со стороны! Олух, на кой ей нужен твой железный конь? Видит Бог, он ей до одного места… А теперь слушай, что я тебе скажу…
Углы рта Джесса поехали вниз.
— А не лучше ли тебе заткнуться?
— Оп-оп, осади. — Де ла Хей похлопал его по руке. — Не рой копытом землю, послушай… Тебе следовало пообхаживать ее, она из тех, кто это любит. Надеть самые шикарные тряпки, обзавестись роскошным экипажем, натянуть на крылья золотую парчу. На это-то она и купится… Только не надо давить — с ней это не пройдет. Так что ни о чем больше не проси, ни о чем! Ты поставил ее в известность, чего хочешь, а теперь скажи себе: эта бабенка от меня не уйдет… Плати за кружку пива по золотой гинее, обещай за свой счет отремонтировать и обставить второй этаж. Она стоит того, Джесс, действительно стоит. Такая хорошенькая…
— А пошел ты…
— Да ты что, больше ее не хочешь? — вроде как обиделся де ла Хей. — Ну, старина, я просто пытался помочь… Ты что, потерял к ней интерес?
— Да, — сказал Джесс, — потерял.
— Эх-х… — вздохнул Коль. — Какая досада. Растоптанное юное чувство… Тяжкое испытание. — Тут лицо его просветлело. — А знаешь что, у меня идея. Раз уж у тебя с ней все, так я ей сам займусь. Идет?
Когда в ушах твоих стоят рыдания, возвещающие о кончине отца, пусть руки твои протирают нарезку ползунов. Когда на рушащийся мир опускается красная пелена и по темени бьют барабаны, пусть глаза твои всматриваются в дорогу, которая несется навстречу, а пальцы бестрепетно покоятся на рулевом колесе. Джесс услышал свой голос, интонация была ледяной:
— Коль, ты был и есть лживая скотина. Она на тебя и не взглянет…
Коль тер пальцы и пританцовывал на площадке машиниста.
— Ба, да я уже на полпути к успеху. Она и в самом деле конфетка… Эти милые глазки вчера так поглядывали на меня. Пустячное дело, приятель, в два счета… А в постели она будет зверь. Однако хороша, у-у, хороша… — Но его жест при этом был исполнен чего-то похожего на искреннее благоговение. — Я отжарю ее в пяти разных позах за ночь, — добавил он. — И пришлю тебе удостовериться. Заметано?
А может, он так — языком мелет? Заливает по-черному? Нет, не врет. Коль не обманывает. По крайней мере в таких вещах. Раз обещал добиться — добьется… Джесс ухмыльнулся — просто заголил зубы.
— Давай, Коль. Завали эту сучку. А потом наступит мой черед. Заметано?
Де ла Хей хохотнул и хлопнул его по плечу.
— Джесс, ты свой в доску… Ого!..
Впереди справа — вдалеке, на вересковом поле — блеснул огонек. Коль крутанулся на месте, уставившись в точку, где он мелькнул, и посмотрел на Джесса.
— Видал?
Тот мрачно буркнул:
— Видал.
Де ла Хей пошарил обеспокоенным взглядом по кабине.
— Ружье есть?
— Зачем?
— Разбойники.
— Против разбойников ружье не поможет.
— Ну ты даешь, приятель… — покачал головой Коль.
Джесс рванул дверцы топки — яркий свет, обдало жаром.
— Шуруй!
— Чего?
— Шуруй!
— Лады, приятель, — сказал де ла Хей, взял лопату и принялся подбрасывать уголь в топку. Потом ногой запахнул створки и выпрямился. — Я тебя расцелую и очень скоро уберусь восвояси, как только мы минуем этот огонек. Если мы его минуем…
Сигнал, если это был сигнал, больше не повторялся. Вокруг чернели вересковые пустоши. Дорога впереди пролегала по нескончаемым холмам; “Леди Маргарет” тяжело пыхтела, взбираясь на ближайший из них. Коль трусливо оглядывался и даже высунулся из кабины посмотреть, что делается сзади, за вагонами. Высокие углы брезента почти терялись в темноте.
— Ты чего везешь, Джесс? — спросил Коль. — Товар?
— Оптовый, — сказал Джесс, пожав плечами. — Жмых, сахар, сушеные фрукты. Нечего и руки марать.
Де ла Хей озабоченно кивнул.
— А в прицепе что?
— Коньяк, немного шелка. Немного табака. Ветеринарная дребедень. Кастраторы для скота. — Он поглядел по сторонам. — Ничего существенного.
Коль озадаченно нахмурился, потом раскатисто засмеялся.
— Мальчишка… Самый настоящий мальчишка… Такому грузу цены нет. Большая удача…
Джесс невозмутимо кивнул, ощущая внутри полную пустоту.
— Товару на десять тысяч фунтов. Плюс-минус одну сотню.
— Ого-го! — присвистнул де ла Хей. — В самом деле нешуточный груз…
Они благополучно миновали то место, напротив которого вспыхивал огонек. Два часа, как Джесс в дороге, и ехать предстоит не больше того. “Маргарет” скатилась с холма и потянулась на следующий. Из-за тучи вышла луна, ярко осветив вьющуюся перед ними длинную ленту дороги. Пустоши остались почти что позади, а у горизонта завиднелась Дурновария. Прежде чем луна скрылась и дорога снова погрузилась во тьму, Джесс заметил проселочную дорогу, уходящую влево от основной.
Де ла Хей тронул его за плечо.
— Теперь не опасно, — сказал он. — Мы проскочили мимо мерзавцев… Дальше тебе будет спокойно. Я слезаю, дружище; спасибо, что подбросил. И помни, что я сказал про девчонку. Подави ее своей напористостью, не отступай. Понял, Джесс?
Джесс встретился с ним глазами.
— Занимайся лучше своим делом, Коль.
Тот уже стоял на ступеньке лесенки.
— Бывай здоров. Не робей! — улыбнулся он и спрыгнул, пропав в темноте.
Коль недооценил скорость “бурреля”. Он закувыркался, перелетел через голову и сел, закатившись смехом. Огни парового тягача уже исчезали вдали. Из темноты показались силуэты шести всадников. С собой они вели седьмую лошадь — под седлом, но без седока. Коль заметил, как блеснул ствол ружья, различил массивный корпус арбалета. Разбойники… Все также продолжая смеяться, он вскочил на свободного коня. А поезд тем временем скрывался в полосе низко лежащего тумана. Де ла Хей поднял руку и бросил:
— Последний вагон.
Он пришпорил коня и пустил его вскачь.
Джесс поглядывал на показания приборов. На головке поршня предельное давление — в паровом котле сто пятьдесят фунтов на дюйм. Скорбные складки вокруг рта не разглаживались. Маловато. После спуска по этому склону, на середине следующего длинного подьема — вот где они нападут. Он передвинул регулятор в крайнюю позицию, и “Леди Маргарет” вновь стала набирать скорость — сильнее стало потряхивать на выбоинах. К подножию холма она скатилась на скорости двадцать пять миль в час и замедлила ход, ощутив за собой тяжесть состава.
Неподалеку что-то звякнуло о буксу. Над кабиной просвистела горящая стрела и на миг осветила небо. “Маргарет” поднатужилась и надсадно взревела. Теперь Джесс заметил скачущих всадников по обе стороны от состава. Светлые полосы могли быть опушкой дубленого полушубка. Еще одно сотрясение, и спина его напряглась в ожидании железной арбалетной стрелы. Пронесло. Впрочем, это похоже на Коля де да Хея: запросто умыкнет твою девушку, но ни при каких обстоятельствах не оскорбит твое достоинство; похитит твой грузовой состав, но не отнимет жизнь. Стрелы летали по-прежнему, но в локомотив не метили. Высунувшись, заглядывая за края ближних вагонов, Джесс увидел, что на последнем загорелся брезент.
Середина подъема на холм; “Леди Маргарет” старалась вовсю, пыхтя от напряжения. Огонь разбегался быстро, и его языки потянулись вперед. Очень скоро пламя охватит следующий вагон. Джесс наклонился. Его рука медленно и с сожалением легла на рукоять экстренного отцепления. Он потянул ее вверх, ощутил, как сорвало стопор, как машине полегчало от потери части груза. Горящий вагон начал замедлять ход, запнулся, а потом покатил прочь от остальных вагонов — вниз по склону. Пока он съезжал, набирая скорость, к подножию холма, всадники скучились вокруг него и с яростными гиками стали сбивать огонь сорванными с себя плащами. Коль миновал их на полном скаку, спешился, вспрыгнул на платформу и с победным кличем забрался на самый верх, отчего разбойники разразились хохотом. Их главарь стоял в полный рост на брезенте, которым был прикрыт товар на все еще движущейся платформе, и, призывно размахивая свободной рукой, бесстрашно мочился на огонь.
“Леди Маргарет” как раз одолела подъем, когда несущиеся по небу облака осветились яркой вспышкой. Взрыв был подобен удару исполинского кнута; от взрывной волны состав сотрясся, а локомотив на мгновение накренился. Джесс железной рукой выровнял движение, слыша, как грохот возвращается эхом от дальних холмов. Он высунулся с площадки машиниста и посмотрел назад, за состав. Вдалеке полыхало несколько костров там, где сорок бочонков мелкозернистого пороха, обложенных кирпичами и железным ломом, взорвавшись, скосили все живое в низине.
Уровень воды упал. Джесс включил форсунку, машинально проверил давление в котле.
— Каждый живет как может, — сказал он, не замечая, что говорит вслух. — Каждый живет как может.
Фирма Стрэнджа создавалась не добрячками; если что у нее украл — изволь получить сполна.
Где-то поблизости ожила семафорная вышка и, передавая срочное сообщение, заработала крыльями — их освещали факелы. “Леди Маргарет” мчала свой состав в сторону Дурноварии, отражаясь в тусклом серебре излучины Фрома.24
1968 

Майкл Муркок
Повелитель воздуха

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Я никогда не был знаком с моим дедом, Майклом Муркоком, и знал о нем очень мало, покамест в прошлом году, после кончины моей бабушки, отец не передал мне коробку, где хранились дедовские заметки. “Это больше по твоей части, нежели по моей, — сказал отец. — А я и не знал, что у нас в семье уже был один писака”. Обыкновенно в таких случаях мы имеем дело с дневниками, с начатыми и незаконченными отрывками, короткими рассказиками, парой сносных стихотворений. Но в шкатулке находилась рукопись, отпечатанная на машинке. Ее мы и публикуем здесь без дальнейших комментариев и, вероятно, немного позднее, чем он надеялся.
Майкл Муркок 
Ладброук-Гроув, Лондон, январь 1971 

КНИГА ПЕРВАЯ

Как офицер английской армии попал в мир 
будущего. — Что предстало там его взору 

ГЛАВА ПЕРВАЯ. КУРИЛЬЩИК ОПИУМА С РОУВ АЙЛЕНДА 

Весною 1903 года обстоятельства вынудили меня последовать рекомендациям моего врача и предпринять дальнюю поездку в волшебный уголок земли посреди Индийского океана — назову его Роув Айленд. Я совершенно заработался, и меня, аж выражаются шарлатаны-медики, постигла “опустошенность” ли даже “нервическое расстройство”. Иными словами, я был полностью разбит и остро нуждался в отдыхе вдали от всей этой суеты. Я владел небольшой частью акций горнодобывающей компании, которая представляла собой (если не считать религии) всю промышленность острова, и знал, что климат этого уголка подходит мне так же, как и его местоположение — то был удаленный от всякой цивилизации клочок земли со здоровым воздухом. Так что я приобрел билет, запаковал чемоданы, распрощался с чадами и домочадцами и пустился в плаванье на пароходе, который должен был доставить меня в Джакарту. Из Джакарты я отправился в приятное, спокойное путешествие на торговом судне до Роув Айленда. Оно заняло почти месяц.
Никому бы не пришло в голову даже искать Роув Айленд на карте. Поблизости ничего нет. Ничего, что могло бы заранее предупредить морехода о существовании острова. Вы натыкаетесь на него внезапно.
Он вздымается из воды вершиной подводной горы (собственно, именно ею он и является). Это клиновидный выход вулканической породы, окруженный мерцающим морем, подобным полированной глади металла, когда оно спокойно, и кипящему серебру — во время прилива. Скала эта достигает в длину свыше десяти миль, а в ширину пяти; местами поросшая густым лесом, местами нагая и пустынная. Почва все время поднимается, покуда, достигнув высшей точки, не обрывается круто к морю на высоте двухсот пятидесяти ярдов.
Построенный кольцом вокруг гавани, расположился там изрядный поселок, который при первом, беглом взгляде живо напоминает зажиточную рыбацкую деревушку графства Девон — покуда не разглядишь позади фасадов отелей и бюро, малайские и китайские строения. В гавани довольно места для нескольких пароходов и множества парусных суденышек, преимущественно местных дау и джонок, используемых рыбаками. Далеко наверху, на холме, видны сооружения горной выработки, где и трудится большая часть населения, состоящего из малайских и китайских рабочих, их жен и семейств. Побережье занято складами и конторами компании по добыче фосфатов “Уэлланд Рок” и широким бело-желтым фасадом отеля “Ройял Харбор”, владельцем которого был некий Минхеер Ольмейер, голландец из Сарабайи. Кроме того, имеется там безбожное множество миссий, буддийских храмов, малайских мечетей и вертепов еще более фантастического происхождения. Помимо всего этого, существует здесь еще несколько отелей, менее роскошных, чем Ольмейера, пара–другая лавок, хижин и строений, имеющих отношение к крошечной железной дороге, доставляющей руду на пристань. Самому городу принадлежат три больницы, из коих в двух работают только местные. Я употребляю слово “местные” весьма вольно: когда тридцать лет тому назад люди, основавшие компанию “Уэлланд”, осели на острове, они не нашли здесь вообще никакого коренного населения; все рабочие были доставлены сюда с полуострова и прежде всего из Сингапура. На холме южнее гавани и в стороне от города возносится резиденция официального представителя, бригадного генерала Бленда; к зданию примыкают казармы, где разместился маленький гарнизон местной полиции под командованием верного слуги Короны, старшего лейтенанта Оллсопа. Над этим собранием роскошной штукатурки гордо развевается “Юнион Джек” — символ защиты и справедливости, которые он гарантирует всем жителям острова.
Если не слишком много значения придавать бесчисленным приглашениям в гости к другим англичанам, большая часть коих в состоянии говорить только о горных выработках или делах своей религиозной миссии, то на Роув Айленд не так-то много способов занять время. Имеется любительская театральная труппа, которая ежегодно на Рождество устраивает представление в резиденции официального представительства Англии, и своего рода клуб, где можно поиграть в бильярд, если вас пригласил туда кто-нибудь из более давних членов (меня раз пригласили, но играл я довольно скверно). Ежедневные газеты их Сингапура, Саравака или Сиднея успевают состариться по меньшей мере на четырнадцать дней, прежде чем попадут к вам в руки, “Таймс” — от четырех до шести недель, а что до иллюстрированных еженедельников или ежемесячных журналов с родины, то они устаревают в лучшем случае на добрых полгода, пока вы наконец сумеете пробежать их глазами. Эта запоздалая озабоченность актуальными новостями двухнедельной свежести, разумеется, в высшей степени подходит для отдыха, особенно если вы потерпели крах. Почти невозможно всерьез тревожиться по поводу войны, которая произошла за месяц или два до того, как вы о ней прочитали, или расстроиться из-за сотрясений на бирже, улаженных на минувшей неделе. Тут поневоле расслабишься. В конце концов, вас лишают возможности принимать участие в том, что стало уже историей. Но когда душевные и телесные силы вновь вернутся к вам, то вы очень скоро поймете, какая невыносимая скука томит вас. Именно это открытие и навалилось на меня спустя два месяца. Я начал лелеять дурные надежды: а вдруг на Роув Айленд что-нибудь произойдет? Взрыв на шахте, землетрясение или даже восстание цветных рабочих. Хоть что-нибудь.
В таком-то настроении я и бродил по порту и смотрел на ход погрузочно-разгрузочных работ. Длинные ряды кули уволакивают с пристани мешки с рисом и маисом или втаскивают контейнеры с фосфатом по сходням к грузовым трюмам, чтобы наверху опрокинуть свою ношу и засыпать руду в трюм. Исполненный изумления смотрел я на то, как довольно много женщин выполняют здесь работы, которые в Англии не то чтобы даже не считались подходящими для женщин; в Англии никому бы даже идея в голову не взбрела, что женщина вообще в состоянии приняться за такое! Некоторые из этих женщин были очень молоды, встречались почти красивые. Шум поднимался оглушительный, когда в гавани разгружался хотя бы один корабль. Кишели голые коричневые и желтые тела, потные на испепеляющей жаре, и только ветер, прилетающий с моря, смягчал немного немилосердное пекло.
В один из таких дней я снова гулял по порту, отобедав в отеле Ольмейера (где я жил), и наблюдал, как к пристани прокладывает себе дорогу пароход. Он громко гудел, разгоняя суетящиеся поблизости джонки. Как многие пароходы, бороздящие эту часть океана, был он устойчивым и обладал наружностью, от изящества весьма далекой. Борта судна были покрыты шрамами и явно нуждались в свежей покраске. Члены экипажа, преимущественно оборванцы, выглядели точь-в-точь малайскими пиратами. Я видел, как капитан, пожилой шотландец, бессвязно гавкал в мегафон, а его боцман-метис исполнял среди моряков презабавный танец. Это была “Мария Карлссон”, которая доставила нам продукты и, как я надеялся, почту. Наконец она причалила, и я протолкался между кули в надежде, что мне привезли несколько писем и журналов — их должен был прислать мне из Лондона брат.
Швартовы закреплены, якорь брошен, сходни опущены. В распахнутом пиджаке, с шапкой на затылке, боцман спрыгнул на берег и скликал кули, которые собрались возле него, размахивая клочками бумаги, которые вручили им в агентстве. Непрестанно ворча, боцман собрал бумаги, яростно замахал руками, показывая на корабль, и тут же принялся раздавать указания. Я помахал ему тростью.
— Есть ли почта? — крикнул я.
— Почта? Почта?
Он устремил на меня взгляд, полный ненависти и презрения, и я истолковал это как отрицательный ответ. Затем он вновь промчался по сходням и исчез в недрах “Марии Карлссон”. Я тем не менее продолжал ждать в надежде увидеть капитана и от него услышать подтверждение тому, что он действительно не имеет для меня никакой почты. Затем я увидел на корабле белого, вынырнувшего неизвестно откуда. Он остался стоять и беспомощно озираться по сторонам, словно вообще не верил тому, что видит землю. Снизу кто-то сильно пнул его; он споткнулся о качавшуюся планку, скатился вниз по сходням и вновь поднялся на ноги — как раз вовремя, чтобы поймать маленький матросский мешок, которым боцман швырнул в него с борта.
Белый человек был одет в грязный льняной костюм и не имел ни шляпы, ни рубашки. Он был небрит, а на ногах таскал туземные сандалии. Таких типов я встречал довольно часто. Какой-нибудь бродяга, доведенный до состояния руины и погубленный Востоком, где случайно открыл в себе слабости, на которые, вероятно, никогда бы не натолкнулся, спокойно сидя у себя дома, в Англии. Но когда он выпрямился, меня испугало выражение сильного страдания в его глазах. И в них было достоинство, какого никоим образом не встретишь среди подобных типов. Он перекинул мешок через плечо и побрел по дороге в город.
— И не вздумай снова забраться на борт, мистер, не то мы тебе покажем! — завопил боцман ему вслед. Уходящий не обратил на него никакого внимания. Он шел неверным шагом по пристани, то и дело натыкаясь на усердно работающих кули.
Теперь боцман опять увидел меня и сделал нетерпеливый жест:
— Нет почты! Нет почты!
Я решил поверить ему и крикнул:
— Кто этот парень? Что он сделал?
— Безбилетник, — был краткий ответ. Я был поражен: зачем кому-то потребовалось садиться на корабль и отправляться на Роув Айленд, да еще без билета? Повинуясь внезапному импульсу, я последовал за тем человеком. По непонятным соображениям я не счел его злоумышленником; кроме того, он возбудил мое любопытство. Да и скука моя была так велика, что я был готов обрадоваться любому, самому ничтожному развлечению. Во взгляде, в манерах этого человека я заметил нечто особенное. Я верил, что если сумею вызвать его доверие, то услышу интересную историю. Вероятно, я ощущал также сострадание.
Словом, каковы бы ни были причины, я поспешил остановить его и заговорил с ним.
— Прошу вас, не поймите превратно, — сказал я, — но мне показалось, что вы имеете некоторую нужду в приличном обеде и выпивке.
— Выпивке? — Он обратил на меня свои странные мученические глава, точно увидел во мне самого сатану. — Выпивке?
— Вы выглядите довольно-таки усталым, дружище. — Я едва смог вынести вид этого лица, так велико было страдание, написанное на нем. — Лучше бы вам пойти со мной.
Без всяких колебаний он позволил мне увести себя с пристани к отелю Ольмейера. Слуги-индийцы в холле отеля были отнюдь не в восторге, когда я притащил с собой такого откровенно опустившегося субъекта, но я провел его прямо наверх по лестнице к моему номеру и велел слуге немедленно приготовить ванну. Покуда это исполнялось, я усадил моего гостя в самое удобное из кресел и спросил, чего бы он хотел выпить.
Он передернул плечами.
— Безразлично. Может, ром?
Я налил ему изрядную порцию и протянул стакан. Он осушил его парой глотков и в знак благодарности кивнул. Теперь он мирно сидел в кресле, сложив руки на коленях и уставившись на стол.
Хотя говорил он только как бы в беспамятстве, рассеянно и медленно, произношение выдавало в нем образованного человека, джентльмена, и это еще больше раздразнило мое любопытство.
— Откуда вы? — спросил я. — Сингапур?
— Откуда? — Он бросил на меня странный взгляд и наморщил лоб. Затем пробормотал что-то, чего я не разобрал.
Вошел слуга и доложил мне, что приготовил ванну.
— Ванна готова, — сказал я. — Если хотите ее принять, я велю подобрать для вас один из моих костюмов. У нас с вами примерно один размер.
Он автоматически поднялся и пошел следом за боем в ванную комнату, однако почти тут же выскочил снова.
— Моя сумка, — сказал он.
Я поднял с пола матросский мешок и протянул ему. Он направился назад в ванную и закрыл за собой дверь.
Слуга с любопытством посмотрел на меня.
— Это кто-то… из родни, сахиб?
Я рассмеялся;
— Нет, Рам Дасс. Просто человек, которого я подобрал на пристани.
Рам Дасс расплылся в улыбке.
— А! Это христианская любовь к ближнему. — У него был очень довольный вид. Недавно обращенный в христианство (гордость одного из здешних миссионеров!), он теперь постоянно переводил непостижимые поступки англичан в добрые, смиренные евангельские понятия. — Стало быть, он нищий? Вы самаритянин?
— Ну, я не так самоотвержен, — заверил я его. — Подбери лучше для господина один из моих костюмов, чтобы он мог переодеться после ванной.
Рам Дасс восторженно кивнул.
— И рубашку, и штаны, и носки, и ботинки — все?
Я поневоле улыбнулся.
— Очень хорошо. Все.
Мой гость отмывался довольно долгое время; когда же он наконец вышел, то выглядел куда более привлекательным, чем прежде. Рам Дасс приготовил для него одежду, которая чрезвычайно хорошо подошла к нему и сидела лишь слегка свободно, поскольку питался я значительно лучше него. За его спиной Рам Дасс размахивал опасной бритвой, блестевшей ярче его широкой улыбки.
— Я побрил жантльмена, сахиб!
Теперь передо мной стоял привлекательный молодой человек не старше тридцати, хотя что-то в выражении его лица заставляло думать, что на самом деле лет ему значительно больше. У него были вьющиеся золотистые волосы, массивный подбородок, решительный рот. Он не выказывал ни одного из признаков слабости, какие я часто имел случай наблюдать у других людей подобного рода. Выражение боли исчезло из его глаз, сменившись отрешенным, почти сонным. Рам Дасс многозначительно шмыгнул носом и поднял за спиной этого человека длинную трубку, которая и подсказала мне разгадку тайны.
Так вот оно что! Мой гость был курильщиком опиума! Он впал в полную зависимость от наркотика, который некоторые люди называют проклятьем Востока и который так много сделал в развитии знаменитого восточного фатализма; наркотик, отнимающий у человека желание есть, работать, испытывать обыкновенные житейские радости, — наркотик, отнимающий в конце концов у человека саму жизнь.
Мне стоило определенного напряжения сил не дать ему почувствовать моего ужаса и сострадания. Вместо этого я сказал:
— Ну, старина, что бы вы сказали по поводу позднего обеда?
— Если вам угодно, — рассеянно отвечал он.
— Я просто подумал, что вы проголодались.
— Проголодался? Нет.
— Ну, во всяком случае, прикажем принести нам что-нибудь. Рам Дасс, не мог бы ты подать на стол? Чего-нибудь холодного. И передай господину Ольмейеру, что у меня гость, который останется на ночь. Пусть постелят вторую кровать и все прочее.
Рам Дасс вышел, а мой гость без приглашения подошел к буфету чтобы выпить виски. Перед тем как налить в стакан содовой, он помедлил, как будто ему пришлось вспоминать, как именно готовят выпивку.
— Куда же вы собирались, когда безбилетником садились на корабль? — осведомился я. — Ведь наверняка уж не на Роув Айленд?
Он повернулся, пригубил виски и неподвижно уставился в окно — на гавань и расстилавшееся за ней море.
— Это — Роув Айленд?
— Да. В некотором смысле это край света.
— Что?
Он взглянул на меня недоверчиво, и в его глазах я опять увидел след прежней муки.
— В переносном смысле, я хотел сказать. На Роув Айленд почти нечем заняться. Сюда ниоткуда не приезжают, разве что из тех мест, откуда прибыли вы. А откуда вы, в конце концов?
Он неопределенно махнул рукой.
— Понимаю. Да. О, вероятно, из Японии.
— Япония? Вы находились на иностранной службе?
Он взглянул на меня так пристально, точно подозревал в моих словах какой-то скрытый смысл. Потом сказал:
— А перед тем в Индии. Да, перед тем я был в Индии. Я служил в армии.
Мне стало неловко.
— Что? Как же вы оказались на “Марии Карлссон” — на том корабле, что доставил вас сюда?
— Боюсь, что понятия не имею. — Он пожал плечами. — С тех пор как я покинул… те места, откуда я возвращаюсь, все происходит точно во сне. Только проклятый опиум помогает забыть. Опиумные сны приносят меньше страха.
— Вы принимаете опиум? — Формулируя вопрос таким образом, я сам себе казался ханжой.
— Так много, сколько могу достать.
— Должно быть, вы пережили нечто по-настоящему ужасное, — прямо сказал я, разом позабыв свои изысканные манеры.
В ответ он усмехнулся — больше самому себе, нежели моему любопытству.
— Да, да… Это почти лишило меня рассудка. Вы, вероятно, уже заметили. Какое сегодня число?
— Двадцать девятое мая.
— Какого года?
— Ну… 1903-го.
— Так я и думал. Так и думал. — Теперь он как будто защищался. — 1903-й, конечно. Начало нового сверкающего века, быть может, последнего века Земли.
Если бы это говорил какой-то другой человек, я отнес бы эти бессвязные обрывки на счет опиумного голодания, но из уст моего гостя эти путаные речи звучали до странного убедительно. Я решил, что настало время нам познакомиться, и представился.
На это он отреагировал весьма своеобразно. Он поднялся со своего кресла и произнес:
— Капитан Освальд Бастэйбл, прежде 53-го уланского полка.
Он улыбнулся собственной выходке, сделал несколько шагов и снова занял место у окна в кресле-качалке. Мгновением позже, пока я все еще пытался собраться с мыслями, он повернул ко мне голову и поглядел на меня снизу вверх с откровенной усмешкой.
— Простите, но ведь вы видите, я не в том настроении, чтобы скрывать свое безумие. Вы очень любезны. — Он поднял стакан как бы в мою честь. — Я благодарен вам. Я должен попытаться вспомнить о хороших манерах. Когда-то это получалось даже недурно. Действительно, вполне приличные манеры. Я осмелился бы даже утверждать, что был неотразим. Но я мог бы представиться вам самым различным образом. Что если бы я сказал: “Освальд Бастэйбл, командир воздушного корабля”?
— Вы летали на воздушном шаре?
— Я летал на воздушном корабле, сэр. Корабле в девятьсот футов длиной, максимальная скорость сто миль в час! Вот видите, я же сумасшедший.
— Что ж, я бы сказал, что у вас, по меньшей мере, живая фантазия. А где вы летали на этих кораблях?
— О, почти во всех частях света.
— Я совершенно не в курсе обстоятельств. Я знаю, что получаю здесь все новости с довольно большим опозданием, однако боюсь, о таких кораблях ни разу еще не слышал. Когда вы изучили летное дело?
Затуманенные опиумом глаза Бастэйбла уставились на меня так сурово, что по спине у меня пробежала дрожь.
— Вы действительно хотели бы это слышать? — спросил он тихим, безучастным голосом.
Во рту у меня пересохло, и я подумал, не может ли он быть опасен. Я отступил поближе к шнуру, чтобы при необходимости позвонить и вызвать прислугу. Но он понял, что происходит в моей душе, потому что снова рассмеялся и потряс головой.
— Я не собираюсь нападать на вас, сэр. Но вы поймете, почему я курю опиум, почему считаю себя сумасшедшим. Да и кто, кроме сумасшедшего, стал бы утверждать, что летал по небу быстрее самого быстрого океанского лайнера? Кто, если не ненормальный, будет настаивать на том, что в 1973 году от Рождества Христова делал то-то и то-то, удалившись в будущее почти на три четверти столетия?
— А вы считаете, что с вами это действительно происходило? И никто не желает слушать вас. Именно это так вас ожесточило?
— Это? Нет! С какой стати? Мысль о моей собственной глупости — вот что терзает меня. Лучше бы мне быть мертвым, это было бы только справедливо. Вместо этого я жив лишь наполовину и не могу отличить один сон от другого, одну реальность от другой!
Я взял из его руки пустой стакан и налил ему еще.
— Послушайте! — сказал я. — Если вы кое-что сделаете для меня, то я готов выслушать все, что вы скажете. Большего я не требую.
— Что я должен сделать для вас?
— Я бы очень хотел, чтобы вы немного поели и постарались какое-то время не притрагиваться к опиуму. По крайней мере, покуда не побываете у врача. Потом я бы очень хотел, чтобы вы доверились моим заботам. Возможно, даже вернулись бы со мной в Англию, когда я отъеду. Вы сделаете это?
— Не исключено. — Он пожал плечами. — Но ваше настроение может пройти, предупреждаю вас. У меня никогда не возникало желания говорить с кем-либо о воздушных кораблях и всем прочем. Но история, быть может, подлежит переменам.
— Я не могу уследить за ходом ваших мыслей.
— Если бы я рассказал вам то, что знаю, что со мной стряслось… что я пережил… это могло бы внести изменения в историю. Если бы вы согласились записать это и — если получится — опубликовать, когда вернетесь на родину.
— Когда мы вернемся на родину, — сказал я твердо.
Выражение его лица изменилось и стало мрачным, как будто в его решении таилось некое важное значение, непостижимое для меня.
Принесли обед, и он поел немного холодной курицы и салата. Трапеза, очевидно, пошла ему на пользу, ибо его высказывания становились все яснее и понятнее.
— Я попробую начать издалека, — сказал он, — и рассказывать последовательно до самого конца, не уклоняясь от того, как все это происходило в действительности.
При мне был блокнот и несколько карандашей. В начале своей карьеры я пробовал силы на поприще парламентского репортера, и познания в стенографии весьма пригодились мне во время рассказа Бастэйбла.
В продолжение последующих трех дней он рассказывал мне свою историю; за все это время мы почти не покидали комнаты и вовсе не спали. Бастэйбл поддерживал силы таблетками — он поклялся мне, что они не имеют ничего общего с опиумом; лично же мне не требовалось иного стимулирующего средства, кроме как самой истории Бастэйбла. По мере того как повествование разворачивалось, атмосфера в комнате отеля становилась все более неправдоподобной. Поначалу я считал, что внимаю фантастическим грезам безумца, но под конец я уже не имел ни малейших сомнений в том, что слышал истинную правду — или, по крайней мере, одну из правд. Ваше право считать нижеизложенное вымыслом или реальностью. Бастэйбл уверял, что все это не выдумки, и я глубоко убежден в том, что он прав.
Майкл Муркок 
Фри Чимниа Митчем, Суррей, Октябрь 190* 

ГЛАВА ВТОРАЯ. ХРАМ В ТЕКУ БЕНГА

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь бывать в северо-восточной Индии (так начал Бастэйбл свой рассказ), но если да, то вы поймете, что я имею в виду, когда говорю, что встречаются там древние миры, неимоверно богатые традициями. Там, где сходятся Индия, Непал, Тибет и Бутан, примерно в двухстах милях к северу от Дарджилинга находится Кумбалари — государство, полагающее себя древнее самого времени. Это “теократия”, как они ее называют, — всеохватная власть жрецов, там все отравлено духом мрачных суеверий и еще более мрачных мифов w  легенд; там почитают всех богов и всех демонов, чтобы уж наверняка не ошибиться, выбирая себе покровителя. Люди там жестоки, невежественны, заносчивы — исполненные высокомерия, взирают они на все другие расы сверху вниз. Их не слишком беспокоило присутствие британцев поблизости от их горной страны. В течение двух последних столетий мы пару раз имели столкновения с ними, однако никогда ничего серьезного. По счастью, они никогда не выходили далеко за пределы границ своего государства, а население находилось в полном подчинении у своих варварских жрецов.
При таких-то обстоятельствах один их религиозный вождь принимается вдруг вещать, что поведет их на священную войну против бриттов и против народов, находящихся под британским протекторатом; он убеждает их в том, что английские пули не могут причинить им никакого вреда и так далее; это продолжалось, покуда нам не пришлось преподать им небольшой урок. Среди наших военных кумбалари не считались серьезной опасностью, и это, без сомнения, и послужило причиной тому, что возглавить экспедицию поручили именно мне. Мы должны были выступить в Гималаи. Это было в 1902 году.
Впервые доводилось мне командовать таким большим количеством людей, и я воспринял эту ответственность со всей серьезностью. У меня был эскадрон, состоящий из ста пятидесяти индийских кавалеристов знаменитого пенджабского уланского и две сотни гордых, преданных сипаев 9-го гуркхского пехотного полка. Я чрезвычайно гордился своей армией. У меня было чувство, что я мог бы завоевать всю Бенгалию, буде таковое потребуется. Разумеется, я был единственным белым офицером, однако с готовностью признавал за командирами из местных куда больший опыт и потому всегда, когда это только было возможно, следовал их советам.
Приказ мой был таков: продемонстрировать кумбалари нашу силу, по возможности избегая военного столкновения. Мы хотели только показать этим людям, с кем им придется иметь дело в том случае, если мы решим принимать их всерьез. Их тогдашний вождь — старый фанатик по имени Шаран Канг — был одновременно и королем и архиепископом, и верховным главнокомандующим этого сброда. Шаран Канг уже сжег один из наших пограничных постов и вырезал два отряда местной полиции. Месть не была нашей целью; но мы хотели позаботиться о том, чтобы подобные нападения не повторялись.
В нашем распоряжении имелось несколько вполне приличных карт и два проводника, заслуживающих доверия — это были дальние родственники гуркхов, — и по нашим расчетам выходило, что нам потребуется два–три дня для того, чтобы добраться до Теку Бенга, резиденции Шаран Канга, расположенной высоко в горах, через несколько перевалов. Поскольку миссия наша была скорее дипломатической, нежели военной, мы заботливо развернули мирный флаг, стоило нам перейти границу Кумбалари. Вскоре нас со всех сторон обступили голые, покрытые снегом горы.
Прошло совсем немного времени, и мы увидели первых кумбалари. Они ехали на косматых пони, которые карабкались по высоким скальным выступам, точно козы. Кумбалари — приземистые желтокожие воины, с головы до ног одетые в кожу, овчину и расписное железо; из их раскосых глаз-щелей сверкали на нас ненависть и недоверие. Если они и не были потомками гуннского короля Аттилы, то, по меньшей мере, числили среди своих предков один из тех древних воинственных народов, что поливал кровью эти склоны и расселины уже тысячелетие назад, покуда Бич Господень не разметал их орды по Востоку и Западу, дабы они подвергли разграблению треть тогдашнего мира. Как и их предшественники, они были вооружены луками, копьями и мечами, однако обладали и несколькими карабинами, надо полагать, русского происхождения.
Я делал вид, будто вовсе не замечаю этих конных соглядатаев, и повел моих солдат вниз, в долину. На одно мгновение я растерялся, когда наверху раздалось несколько выстрелов, прогремев эхом от вершины к вершине, однако проводники заверили меня, что то были всего лишь сигналы, дабы оповестить о нашем прибытии в Кумбалари.
Передвигаясь по каменистой почве, мы шли вперед медленно. Временами нам приходилось спешиваться и вести наших коней в поводу. По мере того как мы поднимались выше, воздух становился намного холоднее, и мы поневоле испытали радость при наступлении вечера, когда смогли разбить лагерь, согреть руки у костров и справиться с картой — сколько еще миль пути нам осталось.
Тогдашними командирами кавалерии и пехоты были Ризальдар Дженаб Шах и Субадар Дж. К. Бишт, оба с большим опытом подобных экспедиций.
Однако несмотря на весь свой опыт, они относились к кумбалари с большой опаской, и Субадар Бишт посоветовал мне выставить перед лагерем двух часовых, что я и сделал.
Субадара Бишта встревожило то, что он называл “запахом ветра”. Он кое-что знал о кумбалари, и когда говорил, в его глазах мелькало нечто, что я бы счел — у любого, кроме сипая, — обыкновенным страхом.
— Это коварный народ, сэр, — заявил он мне, когда мы ужинали в моей палатке втроем с Дженаб Шахом, молчаливым ееликаном. — Они унаследовали древнюю скверну — скверну, которая существовала еще до сотворения мира. На нашем языке “Кумбалари” означает “Царство дьявола”. И не ждите, что они с уважением станут относиться к нашему белому флагу. То есть они сделают это, если это отвечает их замыслам.
— Как это верно, — сказал я. — Но я осмелился бы предположить, что они проявят почтительность к нашей численности и оружию.
— Возможно. — Субадар Бишт с сомнением поглядел в пространство. — Если только Шаран Канг не убедил их, что они надежно защищены его колдовством. Он знаменит тем, что получает силы от неведомых богов и держит в своем подчинении дьявола.
— Современные ружья, — заметил я, — как правило, заставляют призадуматься самого могущественного дьявола, Субадар Бишт.
Сипай взглянул на меня серьезно.
— Как правило, капитан Бастэйбл. Вероятно, они попытаются разбить нашу колонну на части, прибегая к различным хитрым трюкам. Тогда они смогли бы нападать на нас по отдельности. При этом у них были бы изрядные шансы на успех.
К замечанию опытного командира я отнесся очень внимательно.
— Нам, несомненно, следует остерегаться подобной тактики, — признал я. — Но не думайте, чтобы я боялся их колдовства.
Ризальдар Дженаб Шах скромно проговорил своим глубоким гремящим голосом, который тщетно пытался понизить:
— Речь идет не столько о том, чего мы боимся, сколько о том, во что верят они. — Он провел рукой по своей блестящей черной бороде. — Я полностью согласен с Субадаром. Мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что имеем дело с сумасшедшими. С отсталыми фанатиками, которых не заботит потеря их жизни.
— Кумбалари ненавидят нас глубочайшей неназистью. И они на нас не нападают. Я нахожу это подозрительным. Не может ли так статься, сэр, что они хотят заманить нас в ловушку?
— Может быть, — ответил я. — Но и в этом случае, Субадар Бишт, они испытывают страх перед нами. Страх перед британским правительством, которое отправит других воинов покарать их в том случае, если с нами что-нибудь случится.
— А если они уверены в том, что их не ждет никакая кара, если Шаран Канг убедил их в этом, то мало нам помогут все наши соображения. — Дженаб Шах невесело улыбнулся. — В таком случае мы будем мертвы, капитан Бастэйбл.
— А если мы подождем их здесь, — предложил Субадар Бишт, — и подпустим их ближе, чтобы послушать, что они скажут, и взглянуть в их лица, то нам легче будет решить, каким должен быть наш следующий шаг.
Его логика полностью убедила меня.
— Наших припасов хватит на два следующих дня, — сказал я. — Будем стоять здесь лагерем два дня. Если за это время они не появятся, продолжим путь на Теку Бенга.
Оба офицера согласились со мной. Мы закончили нашу трапезу и разошлись по своим палаткам.
***
Итак, мы стали ждать. В первый день мы увидели на склоне перевала нескольких всадников и приготовились встретить их. Однако они лишь наблюдали за нами несколько часов, после чего снова исчезли. До следующего вечера в лагере почти зримо росло напряжение.
На следующий день один из наших наблюдателей галопом спустился вниз, чтобы доложить, что свыше сотни кумбалари собрались на другой стороне перевала и скачут к нам. Мы заняли оборону и стали ждать дальнейшего развития событий. Наконец показались варвары на своих низкорослых лошадках. Они двигались медленно, и я смог разглядеть в мой полевой бинокль несколько роскошных штандартов с бунчуками из конского волоса. На одном древке развевалось белое полотнище. Знаменосцы шли по обе стороны красно-золотого паланкина, качавшегося между двух пони. Памятуя о наставлениях Субадара Бишта, я дал приказ кавалеристам:
— По коням!
Вряд ли можно найти более впечатляющее зрелище, чем сто пятьдесят пенджабских улан, салютующих пиками.
Ризальдар Дженаб Шах стоял рядом со мной. Я протянул ему свой бинокль. Он взял и некоторое время смотрел, затем опустил бинокль и нахмурился.
— Кажется, пожаловал Шарап Канг собственной персоной, — сказал он. — Он сидит в паланкине. Возможно, кумбалари и впрямь пришли вести переговоры. Но почему их так много?
— Это вполне могла бы быть демонстрация силы с их стороны, — предположил я. — Но у варвара наверняка больше сотни воинов.
— Зависит от того, сколько из них отдали жизни во имя религии, — произнес Дженаб Шах мрачно. Он повернулся в седле. — Вон идет Субадар Бишт. Что ты думаешь обо всем этом, Бишт?
Гуркх сказал:
— Шаран Канга, несомненно, не было бы здесь, если бы они явились с намерением атаковать нас. Жрецы кумбалари никогда не сражаются рядом со своими воинами. — В голосе старого солдата звучало презрение. — Но я хочу предостеречь вас, сэр, это может быть и уловкой.
Я кивнул.
Пенджабские уланы и гуркхи были одержимы желанием дать кумбалари по зубам.
— Вам следовало бы получше напомнить людям о том, что мы здесь для мирных переговоров, если это возможно, а не ради сражений, — предупредил я своих офицеров.
— Уланы не ввяжутся в бой, пока не получат соответствующего приказа, — заявил Дженаб Шах убежденно. — Но уж тогда они будут сражаться.
Орда кумбаларских всадников приблизилась к нам и остановилась в сотне метров от нашей линии. Знаменосцы расступились и пропустили паланкин вперед, к тому месту, где на лошади во главе моих солдат сидел я.
Занавеси скрывали внутренность красно-золотого паланкина. Я бросил вопросительный взгляд на неподвижные лица знаменосцев, но ни один из них не произнес ни слова. Наконец занавески раздвинулись, и я внезапно увидел перед собой верховного жреца собственной персоной. На нем было роскошное, расшитое крошечными зеркальцами бархатное одеяние. На голове его красовалась высокая шапка из раскрашенной кожи с искусно выделанными пластинками из золота и слоновой кости. А из-под остроконечной шапки смотрело круглое старое лицо. Лицо на удивление злобного черта.
— Приветствую вас, Шаран Канг, — сказал я. — Мы здесь по приказу великого владыки и императора Британии. Мы пришли спросить, почему вы нападаете на наши дома и убиваете наших подданных, ибо наш император не выказывал по отношению к вам ни малейшей враждебности.
Один из проводников начал было переводить мою речь, но Шаран Канг сделал нетерпеливый жест рукой.
— Шаран Канг говорит по-английски, — объявил он странным высоким голосом. — Как говорит он на всех языках. Ибо все языки произошли от языка кумбалари, самого первого и самого древнего.
Должен признаться, дрожь пробежала у меня по спине, когда он заговорил. Я был почти готов поверить в то, что он действительно могущественный чародей, каким считали его здешние жители.
— Столь древний народ должен быть и столь же мудрым. — Я попытался не опускать взора под взглядом этих умных и жестоких глаз. — А мудрый народ не станет сердить владыку и императора.
— Мудрый народ знает, что может защитить себя от волка, — сказал Шаран Канг, и уголок его рта слабо дернулся в улыбке. — А британский волк — это чрезвычайно прожорливый зверь, капитан Бастэйбл. В странах юга и запада он полакомился более чем достаточно, не так ли? Скоро он обратит свой взор в сторону Кумбалари.
— Тот, кого вы ошибочно считаете волком, на самом деле лев, — заявил я, пытаясь скрыть мое удивление перед тем обстоятельством, что ему было известно мое имя. — Лев, который обеспечил мир, безопасность и справедливость тем, кого он избрал для своего покровительства. Лев, который знает, что Кумбалари не нуждается в его опеке.
Еще некоторое время шел этот обмен вычурными и пустыми фразами, пока Шаран Канг не начал выказывать явного нетерпения и в конце концов не сказал:
— Почему столь много солдат пришло в наши земли?
— Потому что вы напали на наши пограничные поселения и убили наших людей, — сказал я.
— Потому что эти “пограничные поселения” построены на нашей территории. — Шаран Канг сделал странный жест рукой. — Мы не алчный народ. Много нам не требуется. Мы не жаждем новых земель, как народы Запада, ибо знаем: земля не имеет значения, если душа человека способна странствовать по Вселенной. Вам разрешено войти в Теку Бенга, дом всех богов. Там я хочу поведать то, что вам надлежит потом рассказать вашему выскочке-варвару из рода львов, который украсил себя столь пышным титулом.
— Вы готовы выработать договор?
— Да. В Теку Бенга. Но в том случае, если вы возьмете с собой не больше шести человек. — Шаран Канг опустил занавески, и паланкин развернулся. Всадники вновь поднялись в горы.
— Это ловушка, сэр, — сказал наконец Бишт. — Он надеется, что ваше отсутствие обезглавит армию. Тогда ему будет легче напасть на нас.
— Возможно, вы правы, Субадар Бишт, но ведь вам очень хорошо известно, что подобная ловушка все равно не сработает. Гуркхи не страшатся боя. Во всяком случае, они выглядят готовыми ко всему, даже к немедленной схватке.
— Смерть не страшит нас, сэр, — чистая смерть в бою. Меня пугает не мысль о битве. В глубине души я чувствую, что может произойти нечто худшее. Я знаю кумбалари. Они до мозга костей преданы Злу. Я думаю о том, что может ожидать вас в Теку Бенга, капитан Бастэйбл.
С искренним чувством я положил руку на плечо моего верного Субадара.
— Мне лестно, что вы проявляете обо мне такую заботу, Субадар Бишт. Но долг велит отправляться в Теку Бенга. У меня приказ. Я должен уладить инцидент мирным путем, пока только существует подобная возможность.
— Но если в течение одного дня вы не вернетесь, мы двинемся к городу. И буде там нам не представят однозначных доказательств того, что вы живы и в добром здравии, мы атакуем Теку Бенга.
— К этому плану ни добавить, ни прибавить, — согласился я.
***
Итак, на следующее утро я в сопровождении Ризальдара Дженаб Шаха и еще пяти индийских улан ехал к Теку Бенга. Наконец мы увидели окруженную стеной горную крепость, которая, должно быть, вот уже тысячу лет не знала нападения врагов. Разумеется, я не доверял Шаран Кангу и был настороже. Разумеется, я задавался вопросом, почему спустя тысячу лет он внезапно проявил готовность осквернить этот священный город нашим присутствием? Но что я мог сделать? Если он сказал, что готов разработать мирный договор, мне приходилось верить ему.
Я совершенно не мог себе представить, каким образом может быть построен город, подобный этому, на самой крыше Гималаев. Безумные иглы башен и куполов, казалось, издевались над законами гравитации, выставляя их ложными. Кривые стены тянулись по горному склону, и многие здания производили такое впечатление, будто их с осторожностью водрузили на тонкие скальные выступы, едва выдерживающие вес человека. Крыши и стены во множестве украшала сложная резьба с невероятно мелкой проработкой деталей; повсюду были утыканы драгоценные камни, благородные металлы, редкие сорта древесины, жад и слоновая кость. Из растений я видел здесь только истод. С дюжины карнизов свешивались жуткие каменные чудовища. Весь город сверкал в холодном воздухе. Он действительно казался намного более древним, чем какие-либо другие творения рук человеческих из тех, что я видел или о которых читал. И тем не менее, несмотря на все свое великолепие и древность, Теку Бенга показался мне довольно-таки убогим, словно город пережил уже свои лучшие времена. Возможно, возвели его вовсе не кумбалари. Возможно, та раса, что построила его, исчезла каким-то загадочным образом, а кумбалари лишь заняли пустующую крепость.
— Фу! Что за вонища! — Ризальдар Дженаб, давясь, помахал перед носом платком. — Должно быть, они держат своих коз и овец прямо во дворцах и храмах.
Теку Бенга смердел, как запущенный крестьянский двор, и зловоние только усилилось, когда мы вошли в главные ворота под мрачными взорами сторожей. Наши лошади рысили по плохо замощенным улицам, загрязненным к тому же навозом и прочими нечистотами. Ни одной женщины не было видно. Все, кого нам удалось заметить, — несколько маленьких мальчиков и некоторое число воинов, крутившихся возле нас на своих пони с видимой беззаботностью. Мы ехали по круто забирающей вверх главной улице, где с обеих сторон стояли в ряд одни лишь храмы; путь наш лежал к видневшейся вдали площади — центру города. Храмы были отталкивающе безобразны. Они были построены в том стиле, который ученый, возможно, назвал бы “восточным барокко эпохи декаданса”. Каждый дюйм этих храмов был украшен изображением богов и демонов, явно ведущих происхождение из решительно всех существующих мифологий Востока. Здесь смешивались индуистская и буддийская символика, мусульманские и некоторые христианские орнаменты; были и такие, что я посчитал бы египетскими, финикийскими, персидскими, даже греческими и еще какими-то более древними; но ни одно из этих изображений не радовало глаз. Однако я, по меньшей мере, понял теперь, почему этот город называли “домом всех богов”, — хотя одно то, что все они находились здесь друг подле друга, выглядело довольно-таки жутко.
— Без сомнения, это не самая здоровая часть Земли, — заметил Дженаб Шах. — Я буду только рад, когда мы повернемся наконец к этому городу спиной. Это не то место, где мне хотелось бы умереть, капитан Бастэйбл. Мне страшно. Что станется здесь с моей душой?
— Я понимаю, что вы имеете в виду. Будем надеяться, что Шаран Канг сдержит слово.
— Я далеко не так уверен в том, что слышал, как он давал слово, — многозначительно произнес Ризальдар, когда мы приблизились к площади и натянули поводья наших лошадей.
Мы остановились перед огромным, богато украшенным зданием, которое хоть и было намного больше, чем все остальные, однако же несло на себе все тот же отвратительный отпечаток смешения стилей. Купола, минареты, закрученные спиралями шпили, решетчатые стены; спускающиеся террасами крыши, подобные тем, что я видел на пагодах; резные колонны; змеевидные завитки; сказочные чудовища, ухмыляющиеся с каждого угла или мрачно взирающие вниз; тигры и слоны, несущие вахту у каждого входа… Здание было выдержано преимущественно в зеленых и шафраново-желтых тонах, однако можно было заметить также красный, голубой, оранжевый, золотой, а кое-какие детали были покрыты серебром и листовым золотом. Казалось, то был самый старый из всех храмов. За ним сияло гималайское небо, на котором бурлили серые и белые облака. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Эта картина наполнила меня глубочайшим предчувствием, точно я находился перед предметами, созданными вообще не человеческой рукой.
Постепенно из всех дверей выступали жрецы в шафрановых одеяниях и мгновенно останавливались, дабы наблюдать за нами с лестниц и переходов этого странного здания — храма или дворца, или и того и другого.
Жрецы выглядели немного иначе, чем воины, которых мы видели перед тем, но они, без сомнения, не были чище. Мне пришло на ум, что кумбалари, не любившие землю, должны были испытывать отвращение к воде. Я рассказал об этой догадке Ризальдару Дженаб Шаху, тот откинул назад свою большую голову в тюрбане и от души рассмеялся.
Жрецы бросали на него взгляды, полные ненависти и презрения. Эти жрецы не были обриты наголо, как большинство других, носивших шафрановые одеяния. Множество длинных сальных косичек свисало на их лица; кое-кто носил усы и бороды, заплетенные таким же образом. Это была гадкая и мрачная толпа. И не один в этой толпе заткнул за пояс или шарф острый кинжал или меч.
Они следили за нами и ждали. Мы отвечали на их взгляды и пытались выглядеть менее встревоженными, чем были на самом деле. Лошади под нами беспокоились, трясли гривами и фыркали, как будто запах этого города даже им казался чересчур назойливым.
Затем из главного (как нам представлялось) входа наконец показался золотой паланкин, несомый четырьмя жрецами. Занавеси раздвинулись в стороны, и перед нами предстал Шаран Канг.
Он улыбался.
— Я здесь, Шаран Канг, для того, — начал я, — чтобы выслушать все, что вы хотите сообщить касательно нападения на наши пограничные поселения, прежде чем мы приступим к выработке договора. После этого мы могли бы жить с вами в мире и добром согласии.
Улыбка Шаран Канга не стала слабее, что, как я надеялся, ничуть не повлияло на твердость моего голоса. Никогда прежде у меня не возникало такого отчетливого ощущения, что я нахожусь в присутствии Абсолютного Зла.
После краткой паузы он заговорил.
— Я слышал ваши слова. Я должен поразмыслить над ними. Пока я думаю, вы будете здесь гостями. — Он указал себе за спину. — Здесь, в храме Грядущего Будды. Это, кроме всего прочего, мой дворец. Самый древний из всех наших старых домов.
Мы спешились, все еще встревоженные. Четыре жреца подняли носилки Шаран Канга и понесли их назад, в храм. Мы следовали за ними. Внутри висел густой дым курений. Здесь царствовал мигающий свет масляных ламп, свисающих на цепях с потолка, и его было явно недостаточно. Нигде не было видно изображения Будды, однако я счел это вполне нормальным, ибо “Грядущий Будда” еще не родился. Мы последовали за паланкином по лабиринту переходов, покуда не оказались в маленьком помещении, где на низком столике, окруженном подушками, были расставлены яства. Здесь паланкин был опущен на пол, жрецы отступили, желая оставить нас наедине с Шаран Кангом. Властным движением руки он пригласил нас занять места на подушках. Мы так и сделали.
— Вы должны поесть и выпить, — произнес Шаран Канг, — тогда все мы будем в лучшем настроении для беседы.
Умыв руки теплой водой в серебряной чаше и вытершись шелковыми платками, мы принялись за еду, поначалу осторожно. Шаран Канг брал с тех же тарелок и налегал на пищу весьма энергично, что в какой-то мере успокаивало нас. Попробовав блюда, мы обрадовались тому, что они, очевидно, не отравлены, ибо вкус был отменный.
Я сделал верховному жрецу комплимент по поводу его гостеприимства, на который тот отвечал весьма любезно. Постепенно он становился куда менее мрачным. Честно говоря, я начинал относиться к нему почти с симпатией.
— Довольно необычно, — сказал я, — чтобы храм использовался одновременно в качестве дворца и при этом носил столь удивительное имя.
— Верховные жрецы Кумбалари, — с улыбкой ответил Шаран Канг, — в то же время и боги, так что им к лицу жить в храме. А поскольку Грядущий Будда еще не пришел, чтобы занять свой дом, то какое место подошло бы мне лучше этого храма?
— Люди, должно быть, очень давно ожидают пришествия Будды. Сколько же лет этому зданию?
— Некоторые его части сооружены немногим более полутора тысяч лет назад. Более ранние намного, намного древнее.
Я, разумеется, не поверил, а его заявление отнес на счет типично восточной склонности к преувеличениям.
— И все это время здесь жили кумбалари? — осведомился я вежливо.
— Они живут здесь долгое, долгое время. А прежде них жили здесь… другие существа. — В его глазах промелькнуло почти испуганное выражение, и он сухо рассмеялся. — По вкусу ли вам трапеза?
— Она восхитительна, — ответил я. Постепенно я начинал ощущать к старому жрецу любовь, точно ребенок к доброму деду. Я бросил взгляд на остальных — и в тот же миг меня пронзило недоверие, ибо на всех лицах застыли пустые глупые ухмылки. И я тоже чувствовал какое-то оцепенение! Я тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Качаясь, я поднялся и потряс Ризальдара Дженаб Шаха за плечо.
— Все в порядке, Ризальдар?
Он взглянул на меня снизу вверх и засмеялся, потом кивнул с таким видом, будто я изрек нечто чрезвычайно умное.
Теперь я понял, почему меня так потянуло к хитрому старому жрецу.
— Вы подсыпали нам наркотик, Шаран Канг! Почему? Неужели вы думаете, что какие-либо конвенции, которые мы заключим в подобном состоянии, будут уважаться, если мы поймем, что вы подсунули нам зелье? Или вы собираетесь нас одурманить, чтобы мы отдали нашим людям приказ и заманили их в ловушку?
Взгляд Шаран Канга стал жестким.
— Сядьте, капитан! Я не подсыпал вам яда. Я ел все то же, что и вы. Что ж, я тоже, по-вашему, одурманен?
— Может быть… — Я зашатался и только большим напряжением сил удержался на ногах. Комната завертелась вокруг меня. — Быть может, вы привыкли к этим наркотикам, а мы нет. Что это было? Опиум?
Шаран Канг засмеялся.
— Опиум! Опиум! С какой это стати, капитан Бастэйбл? Если вы почувствовали себя нехорошо, так это только потому, что слишком много вкушали сытной пищи кумбалари. Вы ведь привыкли к скудному солдатскому пайку. Почему бы вам немного не поспать и…
Во рту у меня пересохло, на глазах выступили слезы. Шаран Канг тихо бормотал себе что-то под нос и раскачивался передо мной, точно кобра, готовая к прыжку. Я выругался, расстегнул кобуру и вытащил револьвер.
Тотчас появилась дюжина жрецов с мечами наготове. Я попытался прицелиться в Шаран Канга.
— Еще шаг — и он умрет, — хрипло заявил я. Я не был уверен в том, что они понимали слова, но, во всяком случае, им было ясно, что я имею в виду.
— Шаран Канг — Мой голос звучал словно издалека. — Завтра мои люди двинутся на Теку Бенга. Если они не увидят меня живым и в добром здравии, они нападут на город, сравняют его с землей и уничтожат всех его жителей.
Шаран Канг только посмеялся:
— Само собой разумеется, вы будете целы и невредимы, капитан. И более того, вы даже увидите вещи в куда более благоприятном свете. Я уверен.
— Господи! Вам не удастся загипнотизировать меня! Я офицер английской армии, а не ваш безмозглый приверженец!
— Прошу вас, вам нужно отдохнуть, капитан. Завтра…
Краем глаза я заметил движение. Еще двое жрецов устремились ко мне с тыла. Я повернулся и выстрелил. Один из них упал на пол. Второй набросился на меня и попытался отобрать оружие, Я спустил курок, и выстрел сделал большую дырку у него в туловище. С криком выпустил он мое запястье и упал в корчах. Теперь пенджабы стояли возле меня, тоже с пистолетами наготове, и делали все возможное, чтобы поддержать друг друга, ибо из-за наркотика были так же нетверды на ногах, как я. Дженаб Шах с трудом вымолвил:
— Попытаемся вырваться отсюда, капитан. Возможно, свежий воздух нам поможет. А если мы сумеем добраться до наших лошадей, то, быть может, у нас получится бежать.
— Вы были бы сущими глупцами, если бы покинули это помещение, — тотчас вмешался Шаран Канг. — Даже мы не знаем всех частей лабиринта храма Грядущего Будды. Находятся и такие, кто утверждает, будто некоторые части храма существуют не только в этом времени.
— Молчите! — велел я и вновь направил на него пистолет. — Я не стану больше слушать вашу ложь.
Мы начали пятиться от Шаран Канга и прочих жрецов и держали наши револьверы наготове, оглядываясь по сторонам в поисках двери, через которую проникли сюда. Однако все двери выглядели одинаково. Наконец мы остановили выбор на одной из них и неверным шагом прошли сквозь нее, пребывая в почти полном мраке.
Пока мы подобным образом брели на ощупь в поисках выхода, я вновь и вновь спрашивал себя, какими соображениями руководствовался Шаран Канг, когда подсыпал нам порошок. Но я, вероятно, уже никогда не узнаю, каковы в действительности были его намерения.
Внезапно один из наших людей испустил крик и пальнул в темноту. Сперва я различал только голую стену, но затем, словно из воздуха, выступили два жреца и побежали к нам. Они были безоружны, однако неуязвимы для пуль.
— Прекратите стрелять! — хрипло приказал я, уверенный, что все это лишь обман зрения. — За мной!
Спотыкаясь, я поднялся по лестничному пролету, прорвался сквозь какой-то занавес и очутился в другом помещении, где точно так же была приготовлена трапеза, — однако это была не та комната, где мы обедали. Я заколебался. Быть может, все это воздействие наркотика? Я прошел через комнату, отодвинул маленькую скамеечку и отдернул несколько шелковых занавесок, пока не обнаружил выход. Я прошел сквозь арку и жестоко ударился плечом, когда в коридоре меня качнуло к стене. Еще одно помещение, точно так же, как первое, накрытое к обеду. Еще один выход, а за ним снова лестничный пролет вниз. Коридор.
Не знаю, как долго я бродил без цели, однако было впечатление, будто это длилось целую вечность. Мы совершенно заблудились, и единственное наше утешение состояло в том, что враги явно отказались от мысли преследовать нас. Мы находились в недрах неосвещенной части храма Грядущего Будды. Здесь не было запаха от дыма курений — только холодный затхлый воздух. Все, чего я ни касался, на ощупь было холодным; каждый сантиметр стен, высеченных в скале и усаженных необработанными ювелирными камнями, был покрыт пленкой воды. Порой мои пальцы скользили по частям какой-либо из ужасных скульптур, и я шарахался от жутких видений, которые пробуждало во мне это прикосновение.
Наркотик все еще действовал, однако напряжение, сковывающее тело, уже почти прошло. Голова прояснилась окончательно, и я наконец остановился, задыхаясь, и попытался определить, где мы находимся.
— Думаю, это та часть храма, которой не пользуются, — проговорил я. — И после всех этих лестниц можно предположить, что она лежит глубоко под землей. Интересно, почему они нас не преследовали? Если мы переждем здесь какое-то время и затем попытаемся незаметно вернуться, у нас будет шанс попасть к нашим и предостеречь их. Будут другие предложения, Ризальдар?
Тишина.
Я пристально вгляделся в темноту.
— Ризальдар!
Ответа не было.
Я полез в карман и вынул коробку спичек. Затем зажег одну.
Все, что я увидел, были лишь жуткие скульптуры, намного более отвратительные, чем в верхней части сооружения. Они казались одновременно и нечеловеческими и древними, невообразимо древними. Теперь я понимал, почему нас не преследовали. Я тяжело перевел дыхание и выронил спичку. Где же мои спутники?
Набравшись мужества, я вновь позвал:
— Ризальдар! Дженаб Шах!
Только тишина была мне ответом.
Дрожь пробрала меня. Постепенно я начинал верить всему, что рассказывали о власти Шаран Канга. Потеряв голову, я заковылял дальше, попытался было бежать, почти обезумев от ужаса, пока, полностью обессиленный, не рухнул на мертвяще холодный пол храма Грядущего Будды.
Должно быть, на короткое время я потерял сознание, но следующее, о чем я вспоминаю, был звук, весьма своеобразный звук. Далекий кудахчущий смех.
Шаран Канг? Нет.
Я вытянул руки в попытке идти вдоль стены. Однако с обеих сторон была пустота. Коридор остался позади, решил я, и теперь я нахожусь в большом помещении. Я содрогнулся. И вновь этот странный квохчущий смешок.
Затем я увидел впереди крошечный огонек. Я встал и помчался было туда, однако он, должно быть, находился очень далеко, поскольку не становился больше.
А потом я остановился.
И свет начал двигаться в мою сторону !
И по мере того как он приближался, мерзкий смех накатывал все громче и громче, покуда мне не пришлось отбросить пистолет и зажать руками уши. Свет становился все пронзительнее От боли я изо всех сил зажмурился. Пол под моими ногами закачался. Землетрясение?
Я отважился на мгновение приоткрыть глаза, и в ослепительном белом свете мне почудилось, что я вижу нечеловеческие скульптуры, построенные, должно быть, машинами древних индусских богов.
А затем пол подо мной расступился, я провалился в пропасть, меня подхватил воздушный смерч и потащил наверх, закручивая, как песчинку, и я переворачивался вниз головой, меня бросало из стороны в сторону, швыряло вниз-вверх, и, наконец, я полностью лишился рассудка. Я не ощущал более ничего, кроме ледяного беспощадного холода.
А потом исчезли все чувства, даже холод. Я пришел к убеждению, что я мертв, раздавлен и размолот в порошок той силой, что с начала времен таилась под этим храмом и которой страшился даже Шаран Канг, верховный маг Теку Бенга.
И вот настало время, когда я вообще больше ни о чем не мог думать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. С НЕБА ПАДАЕТ ТЕНЬ

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Сперва меня посетило несколько смутных видений. Армии миллионов солдат, передвигающиеся на фоне серых и белых деревьев, между которыми пылали черные костры. Юная девушка в белом платье, пронзенная десятком длинных стрел. Я видел множество картин в том же роде, они становились все отчетливее, краски постепенно делались интенсивнее. Я начал ощущать свое тело. Оно было холоднее льда — холоднее даже, чем в тот момент, когда я потерял сознание. И самым удивительным было то, что я, несмотря на это, не испытывал никакого неприятного чувства. Я вообще ничего не ощущал. Я просто знал, что мне холодно.
Я попробовал пошевелить пальцами правой руки (я все еще ничего не видел), и мне показалось, что указательный палец приподнялся на несколько миллиметров.
Картины, мелькавшие в моем воображении, становились все отвратительнее. Моим сознанием завладели трупы — зверски изуродованные трупы. Умирающие дети простирали ко мне ручонки в поисках защиты. Солдаты-звери в бесцветной форме насиловали женщин. И повсюду я видел огонь, черный дым, разрушенные дома. Я должен был бежать от этих видений и приложил невероятные усилия к тому, чтобы двинуть рукой.
Наконец рука мне подчинилась, но она была на удивление твердой. А когда я в конце концов согнул ее, меня пронзила такая боль, что я вскрикнул. Странный скрипучий звук. Глаза мои открылись, и сперва я не видел ничего, кроме молочного тумана. Я повернул шею. И снова эта ужасная боль. Зато видения постепенно начали тускнеть. Я согнул ногу и застонал. Внезапно меня точно наполнило огнем, который растопил лед, сковавший мою кровь. Я дрожал всем телом, однако боль отступила. И тогда я понял, что лежу на спине и смотрю в голубое небо. По всей вероятности, я находился на дне какой-то ямы, потому что со всех сторон видел отвесные стены.
Спустя очень долгое время я был уже в состоянии сесть и осмотреться. Я действительно находился в своего рода яме — к тому же созданной руками человека, ибо проход состоял из обтесанного камня. Статуи были те самые, что я видел во время бегства. В дневном свете они казались совсем не такими уж страшными, хотя по-прежнему производили отвратительное впечатление.
Я улыбнулся своему страху. Совершенно очевидно, произошло землетрясение, и храм Грядущего Будды рухнул. Все прочие вещи, которые я видел, были вызваны воздействием наркотика на мое сознание, к тому же затуманенное страхом. Каким-то образом во время землетрясения мне удалось избежать самого худшего, и я, считай, цел и невредим. Я сомневался, что Шаран Кангу и его подручным повезло также, однако принял благое решение передвигаться с осторожностью, покуда не выпадет случай удостовериться в том, что они не следят за мной сверху. Вероятно, бедный Ризальдар Дженаб Шах и уланы погибли в катакомбах. Однако ж природа, по крайней мере, выполнила за меня мою задачу — в качестве аргумента землетрясение должно было удовлетворить даже Шаран Канга. Если он еще жив, его воззрениям причинен серьезный ущерб, ибо те из его людей, что остались в живых, увидят в буйстве стихии знак богов.
Я поднялся и бросил взгляд на свои руки. Грязь покрыла их настолько плотной коркой, что они приобрели такой вид, будто этот толстый слой лежит на них уже десятилетия. Моя одежда превратилась в лохмотья. Я хотел было стряхнуть с них пыль, но с меня посыпались клочки ткани. Я ощупал сюртук. Ткань… она как будто истлела. На мгновение я растерялся, однако после подумал, что, вероятно, на материал оказал воздействие газ, находившийся в подземных помещениях храма, — тот самый, что, возможно, вместе с наркотиками вызвал у меня странные галлюцинации.
Почувствовав себя немного лучше, я со всеми возможными предосторожностями пустился в путь к верхнему краю ямы, находившемуся примерно в тридцати футах над моей головой. Я был чрезвычайно слаб и совершенно оцепенел от страха, скала же крошилась и обламывалась большими кусками, когда я пробовал найти какую-либо опору для ног. Однако, используя в качестве ступенек размытые ключами желобки, я в конце концов вскарабкался на край ямы, забросив ногу, выбрался наверх и осторожно осмотрелся.
Ни малейших следов Шаран Канга или его людей. Честно говоря, не имелось вообще никаких признаков жизни. Куда бы я ни смотрел, я видел только руины. Ни один из домов Теку Бенга не пережил землетрясения. Многие храмы как сквозь землю провалились.
Я встал и пошел по развороченным остаткам мостовой.
И вот тут я внезапно остановился, ибо в первый раз с того момента, как очнулся, заметил нечто, чему никак не мог найти объяснения.
Трупы. Вполне естественно было ожидать, что я обнаружу много трупов, если прошлой ночью здесь действительно бушевало землетрясение. И однако ж их совершенно не было видно. Хотя, может быть, людям удалось бежать из города? Эта мысль меня почти убедила…
Однако вот что ставило в тупик: даже не тот факт, что мостовая пошла трещинами, — сквозь эти трещины проросли уже густые сорняки!
И теперь, когда я присмотрелся внимательнее, я увидел повсюду на развалинах вьюнки, крошечные цветочки, пятна вереска. Эти руины были старыми! Должны были миновать годы и годы с того времени, как здесь жили люди!
Я облизал губы и попытался собраться с мыслями. Возможно, я вообще нахожусь не в Теку Бенга… Может так статься, что меня утащили прочь от города Шаран Канга и бросили умирать на развалинах какого-то другого города…
Но было слишком хорошо понятно, что это все-таки Теку Бенга. Я узнавал по развалинам все больше и больше зданий. Да и вряд ли существовал еще один такой же город, как Теку Бенга, даже здесь, в загадочных Гималаях. Узнавал я также горы, лежащие вокруг, и дорогу, ведущую наверх к тому, что прежде было городской стеной. Не подлежало сомнению — сам я находился на центральной площади, где стоял храм Грядущего Будды.
И вновь меня пронизала дрожь ужаса. Я снова оглядел себя, покрытого коркой грязи, взглянул на траву под своими рваными сапогами, на обветшавшую одежду, на все эти несомненные признаки, которые точно издевались над моим здоровым человеческим рассудком, ибо бесспорно доказывали: не часы, но годы минули с той поры, как я вырвался из западни, подстроенной Шаран Кангом!
Или я, быть может, все еще во власти грез? Но даже в том случае, если это сон, он никоим образом не напоминал все те видения, что мучили меня до сих пор. И сон всегда можно отличить от реальности, каким бы отчетливым и завершенным он ни был. (Так думал я тогда, но сегодня сильно сомневаюсь в этом…)
Я поднялся на обломок упавшей стены и попытался мыслить последовательно. Как вообще стало возможным, что я все еще жив? Со дня землетрясения должно было пройти по меньшей мере года два — если это было землетрясение. В то же время если моя одежда выказывала подверженность длительному воздействию разрушительных процессов, то тело мое не носило ни следа подобных изменений. Могли тот газ, на который я прежде возлагал ответственность за мою истлевшую одежду, сохранить мое тело? Это было единственное объяснение, к тому же довольно абсурдное. Все эти обстоятельства мог бы объяснить умудренный ученый; я же до такого еще не дорос. Моя задача состояла теперь в том, чтобы добраться до цивилизации, связаться с моим полком и выяснить, что же произошло на самом деле с тех пор, как я потерял сознание.
Карабкаясь по руинам, я пытался изгнать из головы все эти непостижимые мысли и сосредоточиться на моей непосредственной задаче. Но это было непросто, и я так и не сумел окончательно избавиться от мысли, что вполне мог лишиться здравого рассудка.
Наконец я взобрался на рассыпавшуюся стену и прислонился к обломкам всем своим избитым телом. Поднявшись наверх, я взглянул по другую сторону крепостной стены в поисках дороги, бывшей некогда там. На месте дороги зияла пропасть, как будто скала расступилась и та часть горы, где стоял город, провалилась в бездну метров на тридцать. Не было совершенно никакой возможности попасть на другую сторону. Я захохотал. Это было усталое хриплое карканье, после которого меня охватило сдавленное рыдание. Судьба каким-то образом сохранила мне жизнь только для того, чтобы я умер на этой безжизненной горе мучительной голодной смертью.
Обессиленный, я опустил голову и, должно быть, на час или два погрузился в глубокий сон, ибо когда я вновь проснулся, солнце клонилось уже к закату. Было примерно три часа пополудни.
Я вскочил, повернулся и бросился бежать назад по руинам. Я должен попробовать пробраться на другой конец города и поискать там возможности спуститься вниз.
Повсюду вокруг меня вздымались заснеженные склоны Гималаев — равнодушные и непоколебимые. А надо мной расстилалось бледно-голубое небо, в котором даже ястребы не описывали кругов. Мне почти казалось, что я — единственное живое существо на земле.
Я отогнал от себя эту мысль, ибо знал: расплатой за чрезмерное увлечение подобными рассуждениями будет безумие.
Когда я наконец оказался на другой стороне города, меня вновь охватило отчаяние, ибо за сохранившимися стенами начинались отвесные голые скалы, спускавшиеся по крайней мере на глубину нескольких сотен метров. Вот, без сомнения, причина возводить город именно в этом месте. Есть (или был) один-единственный доступ к нему, а это означало, что Теку Бенга можно было взять только прямым штурмом. В отчаянии я передернул плечами и занялся размышлениями на тему, какие из растений могут оказаться съедобными. Не то чтобы я моментально проголодался. Я горько улыбнулся. С чего бы это — особенно если учесть, что я по меньшей мере года два провел без еды? Эта шутка заставила меня рассмеяться. Смех мой прозвучал безумно, и я взял себя в руки. Солнце опускалось за горы, воздух стал холодным. В конце концов я забрался под прикрытие двух обломков стены, прислоненных друг к другу, и тотчас же провалился в глубокое забытье без сновидений.
***
Уже светало, когда я вновь очнулся. Я ощутил новый прилив надежды и принялся развивать своего рода план. Мой кожаный пояс и портупея не сильно пострадали от времени, и хотя немного рассохлись, все же были еще довольно надежны. Я обыщу руины в поисках других кожаных полосок. Где-нибудь еще должны быть лари с припасами; я постараюсь отыскать останки воинов-кумбалари, погибших во время землетрясения, все оставшиеся у меня силы я употреблю на то, чтобы собрать достаточное количество кожи и сплести канат. С помощью каната я мог бы попробовать спуститься с горы. А если при этой попытке я погибну — что ж, эта участь не хуже той, что уготована мне в мертвом городе.
Последующие часы я провел, карабкаясь по руинам, где обнаружил несколько черепов и скелет воина кумбалари, все еще полностью облаченный в меха, железо и кожу. Вокруг его талии был застегнут пояс хорошей сохранности. Я проверил кожу на прочность; она вполне годилась. Моя уверенность росла, и я продолжал поиски.
Я как раз стоял на коленях в развалинах одного из храмов и пытался вытащить из-под обломков другой скелет, когда в первый раз уловил звук. Поначалу я подумал, что его издают кости, которые я тащил по земле, но для этого он был слишком мягким. Тогда я задался вопросом: а что если я вовсе не один в этих руинах? Не ворчание ли тигра я слышу? Нет, хотя очень похоже. Я замер, склонил голову и напряженно вслушался. Гром? Барабанный бой, отраженный горным эхом? Но он должен быть не ближе чем в пятидесяти милях отсюда. Я выбрался из развалин, и в это самое время на щебень передо мной медленно стала наползать тень. Огромная черная тень, которую могла бы отбрасывать гигантская птица, если бы форма этой тени не была такой длинной, правильной и округлой
Вновь я усомнился в своем рассудке и, дрожа, заставил себя обратить взор к небу.
От изумления я всхлипнул. То была не птица, а гигантский воздушный шар! Даже не шар, ибо он имел форму сигары. И все же он не был похож на аэростат, который я как-то раз видел, ибо стенки его, как мне казалось, были построены из какого-то серебристого металла. К корпусу была приделана (а не подвешена на канатах!) гондола, в длину она была почти вровень с самим аэростатом. Но что удивило меня еще больше, так это надпись, сделанная на корпусе гигантскими буквами:
КОРОЛЕВСКАЯ ВОЗДУШНАЯ СЛУЖБА ИНДИИ
На корме выдавались четыре треугольных “крыла”, которые больше всего напоминали плоские хвостовые плавники кита. И на каждом сверкающими красками, красным, белым и синим, был нарисован “Юнион Джек”!
Какое-то время я не был способен ни на что иное, кроме как вне себя от изумления взирать на этого летающего монстра. А после принялся скакать среди руин, размахивать руками и вопить что было сил.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. АРХЕОЛОГ-ЛЮБИТЕЛЬ

Должно быть, я являл собой весьма диковинное зрелище — грязный, облаченный к тому же в лохмотья, я носился с криками, как умалишенный, среди развалин. Я был словно потерпевший кораблекрушение Anno25 Бог знает в каком, который наконец увидел шхуну, могущую стать для него спасением.
Однако ничто не указывало на то, что сия воздушная шхуна меня заметила. Невозмутимо плыла она дальше, направляясь к далеким горам на севере. Четыре мотора стучали равномерно, вращая огромные скрипучие винты, которые, очевидно, и толкали корабль вперед.
Корабль облетел руины и, казалось, намеревался следовать дальше тем же курсом; на меня он обращал внимания не больше, чем уделил бы мухе, вздумай она опуститься на его корпус.
Машины остановились. Я напряженно ждал. Что станет теперь делать летательный аппарат? По инерции он продвинулся еще немного в прежнем направлении.
Когда моторы вновь заработали, шум их стал громче. В отчаянии опустился я на землю. Вероятно, летчик (если там вообще были люди!) решил, что видит внизу нечто, но потом пришел к заключению, что это нечто несущественно и не стоит того, чтобы останавливаться и смотреть. По большому серебристому корпусу прошла дрожь, затем корабль очень медленно полетел назад — как раз к тому месту, где я скорчился на земле, кашляя и задыхаясь. Винты крутились в обратном направлении — почти так же, как у парохода.
Я снова вскочил. Широкая улыбка показалась на моем лице. Сейчас я буду спасен — пусть даже этой странной летающей машиной, изобретенной неведомо когда.
Вскоре огромный корпус — он и в самом деле был размером с небольшой пароход — находился уже прямо над моей головой, затемняя небо. Наполовину свихнувшись от радости, я все еще размахивал руками. Я слышал крики, доносившиеся откуда-то издалека, сверху, однако не мог разобрать слов. Взвыла сирена, и я счел ее приветствием, как гудок парохода.
Затем что-то неожиданно обрушилось с неба. Меня сильно ударило по лицу и швырнуло вниз, на скалы. Я хватал ртом воздух и был не в состоянии понять, какого рода выстрел был произведен.
Моргая, я встал и огляделся. На несколько футов вокруг все было покрыто влажным мерцанием. Теперь были видны еще несколько огромных луж. Я полностью вымок. Это была довольно скверная шутка на мой счет — быть может, то был их способ сообщить мне, что я нуждаюсь в ванне? Маловероятно. Дрожа, стоял я и уже наполовину был готов к тому, что летучий корабль ниспошлет мне еще один ливень.
Однако затем я увидел, что корабль быстро опускается на руины. Он завис в небе ниже. Все еще не переставала гудеть сирена. Мне посчастливилось, что они не использовали в качестве балласта песок. — потому что вода была нечем иным, как балластом! Став намного легче, корабль мог теперь прийти ко мне на помощь значительно быстрее.
Вскоре он был уже немногим выше двадцати футов. Я уставился на надпись на корпусе и на “Юнион Джек” на “хвостовых плавниках”. В их реальности не могло быть никаких сомнений. Один раз я видел воздушный корабль, на котором летал мистер Сантос-Дюмон. Однако по сравнению с этим исполином то была грубая чурка. Я подумал о том, что за эта два года, что я “отсутствовал”, должно быть, прогресс сделал гигантский скачок.
И вот в брюхе металлической гондолы открылся круглый люк, и оттуда высунулись веселые, типично британские физиономии.
— Простите нас за этот душ, дружище, — крикнул один из них на хорошо знакомом кокни, — но мы пытались вас предупредить сиреной. Вы понимаете по-английски?
— Я англичанин , — хрипло сказал я.
— О боже! Подождите-ка минутку! — Лицо исчезло. — Все в порядке, — объявило оно, выныривая снова. — Стойте где стоите!
Я нервно шагнул назад, и новый страх уже охватывал меня, но на этот раз из люка вывалилась веревочная лестница. Я подбежал к ней и схватился за нее, полный облегчения, но как только руки мои вцепились в нижнюю перекладину, я услышал, как внутри корабля кто-то орет:
— Нет! Еще рано! О Мэрфи, этот идиот! Этот…
Остаток бранной канонады я уже не расслышал, потому что меня потащило по скалам, пока мне не удалось наконец выпустить перекладину. Я упал лицом вниз. Летающая машина немного развернулась в небе и на секунду оставила меня. Я встал и больше не предпринимал никаких попыток снова ухватиться за лестницу.
— Мы спускаемся! — крикнула физиономия. — Оставайтесь на месте!
Вслед за тем два элегантно одетых человека выбрались из люка и принялись спускаться по лестнице. На них была белая форма, сильно смахивающая на ту, что носят в тропиках матросы, но их куртки и брюки были обшиты светло-голубым широким кантом, а знаков различия па рукавах я так и не смог распознать. Я дивился их непринужденной ловкости и скорости, с которой они спустились по раскачивающейся лестнице и размотали трос, уходящий вглубь судна. Когда их отделяло от меня лишь несколько ступенек, они бросили мне трос.
— Только не натягивайте, старина! — крикнул человек, заговоривший со мной первым. — Обвяжите ее вокруг груди, прямо под мышками, и тогда мы вас заберем! Понятно?
— Я понял.
Я быстро выполнил его указания.
— Вы надежно висите? — крикнул человек. Я кивнул и взялся руками за веревку. “Небесный матрос” дал шкиперу знак.
— Тяни, Берт!
Я услышал ворчание мотора, затем меня потянуло наверх. Поначалу меня жутко крутило, так что мне сделалось совсем дурно, покуда один из стоящих на лестнице не подался вперед и не схватил меня за ноги, сделав, таким образом, мое путешествие более спокойным.
Спустя примерно минуту, которая показалась мне часом, меня дотащили до края люка и доставили в круглое помещение в двенадцать футов в диаметре и восемь в высоту. Это помещение было полностью облицовано металлом. Оно напоминало скорее стрелковую башню на современном броненосце. Маленькая моторизованная лебедка, поднявшая меня, была теперь выключена. Это сделал еще один человек в форме (без сомнения, Берт). Остальные взобрались на борт, привычным движением втянули веревочную лестницу и закрыли люк, плотно завинтив его.
В помещении находился еще один человек, стоявший возле круглой двери. Он тоже был одет в белое, кроме того, имелись тропический шлем и майорская звезда на погонах его рубашки. Это был маленький человек с острыми лисьими чертами лица, опрятными маленькими черными усиками, которые он поглаживал сейчас набалдашником своего офицерского стека, взирая на меня с непроницаемой миной.
Спустя очень долгое время (и все это время его большие темные глаза изучали меня с головы до ног) он наконец сказал:
— Добро пожаловать на борт. Вы англичанин?
Я как раз снял с груди трос и смог отсалютовать.
— Да, сэр. Капитан Освальд Бастэйбл, сэр.
— Армия, так? Немножко странно, так? Я майор Пауэлл Королевско-Индийская воздушная полиция, как вы, вероятно, уже заметили, так? Это — патрульный корабль “Периклес”. — Он почесал стеком свой длинный нос. — Сначала заглянем в лазарет, я бы сказал, так?
Он раскрыл круглую дверь и отступил в сторону. Оба матроса помогли мне войти.
Теперь я находился в длинном коридоре, совершенно гладком с одной стороны; с другой же находились большие иллюминаторы. Сквозь них я мог видеть, как под нами медленно исчезают развалины Теку Бенга. На другом конце прохода имелась еще одна дверь, а за ней, когда мы завернули за угол, обнаружилось еще несколько с различными надписями. На одной было написано: “Корабельный лазарет”.
Там стояли восемь кроватей, все пустые. Здесь наличествовали все приборы новейшей больницы, включая некоторые аппараты, назначение которых я не смог угадать. Мне позволили раздеться за ширмой и как следует вымыться в ванне, находившейся там же. После этого я почувствовал себя намного лучше, натянул пижаму (тоже бело-голубую) и направился к кровати, уже приготовленной для меня у противоположной стены.
Должен признаться, что тогда я пребывал в состоянии своего рода транса. Мне было трудно все время помнить о том, что я нахожусь в комнате, которая в данный момент летит над Гималаями на высоте в несколько тысяч футов. То и дело корабль слегка покачивался из стороны в сторону или странно дергался, как иногда вздрагивает поезд, и у меня действительно возникало ощущение, что я нахожусь скорее в поезде, в каком-нибудь исключительном “люксе” экспресса первого класса.
Спустя несколько минут в помещение вошел корабельный врач, который обменялся парой слов с санитаром. Тот как раз складывал ширму. Доктор был молодой человек с большой круглой головой и гривой рыжих волос. Когда он говорил, в его речи звучал мягкий шотландский акцент.
— Капитан Бастэйбл, не так ли? — обратился он ко мне.
— Так точно, доктор. Полагаю, что чувствую себя исключительно хорошо. Телесно, во всяком случае.
— Телесно? А что, вы думаете, с головой у вас не все в порядке?
— По правде сказать, сэр, я думаю, что грежу наяву.
— Именно это подумали мы, когда обнаружили вас там, внизу. Во имя всего святого, как вам удалось забраться в эти руины? Как вы это сделали, а?
Задавая мне эти вопросы, он щупал мой пульс, смотрел мне глаза, словом, делал все, что обычно делает врач, когда не может обнаружить в своем пациенте ничего особенного.
— Не знаю, поверите ли вы мне, если я вам скажу, что поднялся туда, сидя верхом на лошади, — ответил я.
Он издал странный смешок и сунул мне в рот термометр.
— Нет, этому я уж точно не поверю! На лошади! Ха!
— Ну да, — осторожно сказал я после того, как термометр был извлечен. — Я все же поднялся туда именно на лошади.
— Ага. — Он совершенно явно мне не верил. — Возможно, вы это только вообразили. А что, лошадь перескочила через пропасть, да?
— Когда я поднялся туда, пропасти еще не было.
— Не было? — Он громко расхохотался. — Бог ты мой! Не было пропасти! Эта пропасть была здесь всегда. Ну, во всяком случае, она появилась до чертиков давно. Поэтому мы и летаем над руинами. Воздушный корабль — единственный способ туда попасть. Майор Пауэлл вроде археолога-любителя. Он добился разрешения патрулировать именно эту область, чтобы в один прекрасный день найти способ исследовать Теку Бенга. О погибших культурах Гималаев он знает больше, чем кто-либо на свете. Он настоящий ученый, наш майор Пауэлл.
— Я не назвал бы кумбалари “погибшей культурой”, — сказал я. — Во всяком случае, не в строгом смысле слова. Землетрясение произошло самое большее два года назад. Это было именно тогда, когда я туда и пришел.
— Два года назад? Вы проторчали на этом богом забытом клочке земли два года? Бедняга вы, бедняга. Однако для такого испытания вы на удивление хорошо выглядите, я бы сказал. — Внезапно он нахмурился. — Землетрясение? Я не слыхал ни о каком землетрясении в Теку Бенга. Вы имеете в виду…
— На памяти нашего поколения в Теку Бенга не было землетрясений. — Это был пронзительный звонкий голос майора Пауэлла, который вошел во время нашего разговора. Он рассматривал меня с известным любопытством, довольно осторожным. — И я очень сомневаюсь, что кто-нибудь в состоянии прожить там Целых два года. Для начала, там нет ничего съедобного. С другой стороны, нет никакого иного объяснения тому, как вы туда попали, кроме одного: с частной экспедицией, прилетевшей туда Два года назад.
Я невольно улыбнулся:
— Это невозможно, сэр. Два года назад таких кораблей еще не существовало. Куда удивительнее то, как…
— Я полагаю, вам следует получше осмотреть его здесь, — заметил майор Пауэлл и легонько постучал себя тросточкой по голове. — Бедный парень утратил чувство времени. Или еще что-то в том же роде.
— Так когда же вы вступили в Теку Бенга, капитан Бастэйбл?
— 25 июня, сэр.
— Хм. В каком году?
— Ну… В 1902, сэр.
Доктор и майор растерянно переглянулись.
— Превосходно, в том году действительно было землетрясение, — заявил майор Пауэлл. — 1902. Почти все погибли. И среди них действительно было несколько английских солдат… О господи, но ведь это просто смехотворно! — Он снова повернулся ко мне. — У вас очень тяжелое состояние, молодой человек. Я не стал бы называть его потерей памяти. Это скорее своего рода ложная память, ваш рассудок сыграл с вами злую шутку, так? Может быть, вы, как и я, прочитали слишком много исторических книг? Может быть, вы тоже археолог-любитель? Ну что ж, полагаю, скоро мы сумеем вас вылечить и узнаем, что же произошло с вами на самом деле.
— Так что же в моей истории такого странного, майор?
— Для начала, мой хороший, вы немножко слишком хорошо сохранились для человека, который предпринял путешествие в Теку Бенга в 1902 году. С тех пор прошло уже больше семидесяти лет. Сегодня у нас 15 июля. Правда, как я должен с превеликим прискорбием сообщить, года 1973-го, после Рождества Христова, разумеется. Говорит ли вам это что-нибудь?
Я покачал головой:
— Мне очень жаль, майор, но в этом пункте я с вами полностью согласен. Я сошел с ума.
— Будем надеяться, что это ненадолго, — с улыбкой сказал доктор. — Может быть, вы слишком много читали Герберта Уэллса, а?

ГЛАВА ПЯТАЯ. МОЙ ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД НА УТОПИЮ

Из совершенно излишних соображений такта доктор и майор Пауэлл оставили меня одного. Мне сделали укол — какое-то наркотическое вещество, — после чего я хоть и стал вялым и сонным, но уснуть все же не мог. Я был абсолютно убежден в том, что какая-то сила в катакомбах храма Грядущего Будды швырнула меня сквозь время. Я знал, что так оно и было. Я знал, что не сошел с ума. Если бы я действительно был сумасшедшим, то было бы мало смысла в том, чтобы сражаться с таким детальным и завершенным бредом, — с тем же успехом его можно полностью принять. Однако теперь я хотел получить еще сведения о том мире, куда меня забросило. Мне хотелось обсудить это с доктором и майором Пауэллом. Я хотел знать, есть ли свидетельства тому, что нечто подобное уже происходило, — какие-либо необъяснимые сообщения от людей, утверждающих, будто они происходят из другой эпохи. Но эти мысли угнетали меня. Без сомнения, подобные сообщения были. И точно также не подлежит сомнению, что этих людей объявляли безумцами или шарлатанами и отправляли их в тюрьмы и дома скорби. Если я хочу оставаться на свободе, чтобы побольше узнать об этом мире будущего и отыскать возможность вернуться в мое собственное время, то с моей стороны будет куда как неумно во всеуслышание настаивать на правде.
Было бы лучше, если бы у меня признали амнезию. Это они поймут скорее. А если они смогут состряпать объяснение тому, как я попал в Теку Бенга, где уже семьдесят лет не ступала нога человека, тогда я буду считать, что мне повезло!
Придя к определенному решению, я во всех отношениях почувствовал себя намного лучше, откинулся на подушки и погрузился в дремоту.
***
— Корабль сейчас приземлится, сэр. — Голос санитара вырвал меня из объятий сна. Я начал выбираться из постели, но он удержал меня.
— Не беспокойтесь, сэр. Просто лежите и наслаждайтесь полетом. Как только мы надежно пришвартуемся, мы переправим вас в больницу. Я только хотел проститься с вами.
— Спасибо, — ответил я тихо.
— Вам пришлось столько всего испытать, сэр, — заметил санитар с сочувствием. — Альпинизм в такой местности дело куда как непростое.
— Кто же вам рассказал, что я альпинист?
Он смутился.
— Ну… никто, сэр. Мы только подумали… ну, это было самое простое объяснение.
— Самое простое объяснение? Да, почему бы, собственно, и нет? Еще раз сердечное спасибо!
Он наморщил лоб и отвернулся.
— Не стоит, сэр!
Немного позднее винты, которыми моя кровать крепилась к полу, были отвинчены. Я почти не заметил, что корабль приземлился, — если не считать легкого чувства падения и нескольких встряхиваний. Мою кровать покатили по коридору в ту часть корабля, где, по моему суждению, находился центр.
Огромные створчатые двери были опущены и превратились в трап, по которому можно было спуститься на землю; на него положили сходни, чтобы спустить мою кровать.
Мы оказались на свежем теплом воздухе, и кровать немного подскакивала, когда ее повезли по траве к больничной повозке — судя по большому красному кресту на белой стенке. По внешнему виду повозка была моторизованной. Во всяком случае, лошадей нигде не было видно. Когда я осмотрелся, меня ждал второй шок — от изумления. На огромном поле стояли башни, выказывающие большое сходство с парижской Эйфелевой башней, правда, немного меньше ее размерами. Примерно половина этих башен была занята — огромные пирамиды из стальных конструкций, к которым швартовалась добрая дюжина воздушных кораблей. Большинство их было куда крупнее гиганта, доставившего меня сюда. Совершенно очевидно, далеко не все воздушные корабли были военными. Некоторые — торговые, названия на их бортах были выписаны куда более изысканно и вычурно, чем, к примеру, у “Периклеса”.
Пока кровать тряслась по траве, доктор бежал рядом.
— Как самочувствие?
— Спасибо, лучше. Где мы?
— Разве вы не узнаете? Катманду. Здесь наша главная квартира.
Катманду! Когда я видел этот город в последний раз, это была типичная азиатская столица с домами, построенными в том архитектурном стиле, что не меняется веками. Однако теперь я видел вдали, за огромными портовыми сооружениями, гигантские здания, вздымающиеся в высоту, этаж за этажом, так что, казалось, они едва не задевали самые облака. Разумеется, внизу были также и непальские строения, однако они, такие маленькие, совершенно терялись рядом с уходящими в небо белыми башнями. Прежде чем меня подняли в моторизованную повозку, я заметил еще кое-что. Это была длинная стальная полоса, лежащая высоко на рядах серых опор и уходящая прочь из города, исчезая за горизонтом.
— А это что? — спросил я доктора. Он ошеломленно уставился на меня.
— Это? Одноколейка. Ну, просто дорога.
— Вы хотите сказать, что по этому рельсу ездит поезд?
— Именно. — Он замолчал, усаживаясь рядом со мной в повозку. Двери с легким шорохом закрылись. — Знаете, Бастэйбл, ваше удивление выглядит чертовски убедительно. Хотел бы я знать, что же именно  с вами не в порядке.
Я решил проверить на нем мою ложь.
— Не может ли так статься, что это амнезия, доктор? — С  легким толчком повозка двинулась вперед. Однако я не слышал знакомого тарахтенья двигателя внутреннего сгорания. — А что двигает эту штуку?
— А вы как думаете? Разумеется, пар. Это обыкновенный паровой автомобиль.
— Не бензин?
— Надеюсь, нет! Примитив! Паровой двигатель намного эффективнее. Да ведь вы должны все это знать, Бастэйбл. Я, конечно, вовсе не хочу сказать, что вы намеренно и сознательно пытаетесь ввести меня в заблуждение, но…
— Я думаю, вам лучше исходить из того, что я забыл решительно все, кроме своего имени, доктор. Все прочее, вероятно, проистекает из тех безумных представлений, во власти которых я находился. Результат переутомления и отчаяния, ведь это иногда случается. Возможно, вы обнаружите, что я принадлежал к одной из горных экспедиций, исчезнувших некоторое время назад.
— Да. — В его голосе звучало облегчение. — Я уже думал об альпинистах. Вы действительно больше ничего не можете вспомнить о восхождении? Имена остальных участников… или что-нибудь в этом роде?
— Боюсь, что нет.
— Ну, ладно, — сказал он, довольный и этим, — во всяком случае, начало положено.
Наконец машина остановилась, мою кровать вместе со  мной выкатили наружу, на этот раз на высокий пандус, специально предназначенный для этой цели. Двери открылись без всякого участия людей, и я очутился в чистом светлом коридоре, откуда попал в помещение, казавшееся таким же чистым и светлым. О его предназначении оставалось только гадать.
— Мы на месте, — сказал доктор.
— И где же мы?
— В больнице Черчилля — ее назвали в честь последнего вице-короля лорда Уинстона. Он много всего хорошего сделал для Индии, наш Черчилль.
— Не тот ли это Черчилль, который книги писал? Отчеты о войне? Тот самый парень, который со своими уланами начал наступление в Омдурмане в 1898 году?
— Я думаю! Но это было в самом начале его карьеры. Вы однако, довольно хорошо подкованы по части истории!
— Ну да, потом ему пришлось здорово поднапрячься, — улыбнулся я, — чтобы стать вице-королем Индии!
Доктор снова бросил на меня странный взгляд.
— Ну хорошо, капитан Бастэйбл. Вы пробудете в Катманду только день или два — пока в Калькутту не отправится больничный поезд. Полагаю, вы нуждаетесь в специалисте по амнезии. Самый ближайший из них находится в Калькутте.
Я подавился вопросом. Я как раз думал о том, неужели Калькутта изменилась так же, как Катманду.
— А нынче здесь довольно мирное местечко, не правда ли? — сказал я.
— Мирное? Надеюсь. Время от времени у нас бывают небольшие неприятности с националистическими экстремистскими группами, но ничего серьезного. Войн  здесь не было уже сто лет.
— В таком случае, у меня и впрямь очень серьезные провалы в памяти, — сказал я, улыбаясь. Он неловко остановился возле моей кровати.
— Э… ну да-а! — произнес он с облегчением. — Вот и ваша сестра. Прощайте, Бастэйбл. Держите хвост пистолетом! Я хотел только еще… — Он взял медицинскую сестру за локоть и увлек ее наружу; дверь за ними захлопнулась.
Я не был бы мужчиной в полном смысле этого слова, если бы не признался, что появление моей сиделки возбудило во мне одновременно радость и удивление. Я успел бросить на нее лишь один взгляд, однако этого было довольно, чтобы я понял, насколько все изменилось с 1902 года. Сестринская форма состояла из бело-голубого крахмального платья и высокого чепца, аккуратно приколотого к ее каштановым волосам. Совершенно обычная сестринская униформа, за исключением одного лишь обстоятельства: подол ее юбки отстоял от пола самое меньшее на десяток дюймов, открывая самую прелестную пару ножек, какую я когда-либо видел, не считая сцены императорского театра на Лечестерской площади. Разумеется, такая одежда предоставляла сестре большую свободу движений и была существенно практичнее. Я спрашивал себя, неужели все женщины этой эпохи одеты так практично и так привлекательно. Если да, то впереди во время моего невольного путешествия в будущее меня ждало немало нечаянных радостей!
Полагаю, что-то беспокоило мою сестру, когда она вернулась, потому что ее появление в равной степени повергло меня в смущение и очаровало. Было трудно видеть в ней обыкновенную честную молодую женщину (в действительности довольно-таки чопорную), поскольку, по представлениям моего времени, она была одета как девочка из ревю! Должно быть, я весьма заметно покраснел, потому что первым делом она пощупала мой пульс.
Спустя краткое время вошел майор Пауэлл и придвинул к моей кровати металлический стул.
— Ну, как вы себя чувствуете, старина?
— Намного лучше, — ответил я. — Думаю, я страдаю потерей памяти.
(Я так часто повторял эту фразу, что стало казаться, будто я пытаюсь убедить самого себя!)
— Доктор уже говорил. Весьма вероятно. А вы вспоминаете поездку в горы, так?
— Полагаю, что-то вроде восхождения на юру… Да, припоминаю, — сказал я довольно естественным тоном.
— Великолепно! Еще немного, и ваша память к вам вернется. Знаете, меня ужасно интересует то, что вы рассказали. Для меня это было бы изумительным везением, если бы вы действительно прибыли из 1902 года.
Я слабо улыбнулся:
— Почему же, майор Пауэлл?
— Это было бы чрезвычайно полезно для моих исследований. К Теку Бенга у меня совершенно особый интерес. Знаете ли, этот город представляет собой загадку в архитектурном и историческом отношении. По всем законам логики его просто не должно существовать. А снимок с воздуха, который мы сделали, демонстрирует такое смешение архитектурных стилей, что напрашивается вывод: долгое время этот город был точкой пересечения различных культур всего мира. Невозможно поверить, я знаю.
— И тем не менее я совершенно с вами согласен, — сказал я. — Кроме того, я думаю, там представлены некоторые культуры, происхождение которых относится к эпохам, предшествующим какой-либо историографии. Это действительно очень, очень Древние строения.
— Существуют, разумеется, различные мифы на этот счет. Однако на удивление немногочисленные. Большинство жрецов-кумбалари погибло во время землетрясения 1902 года, а остальное население этой области девственно-невежественно. После землетрясения они вообще больше не говорят о Теку Бенга; основная же часть изустных преданий утрачена до того, как в этом районе появились ученые. Полагаю, в этом и состоял ваш научный интерес, так? Поиски объяснений. Чертовски опасная экспедиция. Такая опасная, что мне никак не решиться, даже с воздушного корабля. Погодные условия так часто меняются. Даже экспедиция, оснащенная наилучшим образом, может разбиться. — Он нахмурился. — И все же поразительно, что я никогда ничего не читал о вашем предприятии. Я думал, что прочел все, что так или иначе связано с Теку Бенга. Я уже направил на поиски наших архивных служащих. Чтобы выяснить, в каком полку вы служили и все такое. Скоро вы будете знать, кто вы такой. И если мы установим, что дома у вас остались родные, мы вас отправим к ним.
— Очень любезно с вашей стороны, — сказал я.
— Это самое малое, что мы можем сделать. Вы действительно археолог? Вы можете вспомнить?
— Полагаю, уже да. В определенном отношении, — согласился я. — Я явно знаю очень многое о прошлом и абсолютно ничего о настоящем.
Он коротко рассмеялся:
— Думаю, что понимаю вас. Так и есть. Постоянно копаешься в прошедшем. Во многих отношениях тогда было немного лучше, чем сегодня, так?
— Я бы полнее ответил на ваш вопрос, если бы мог вспомнить о чем-нибудь таком из современной жизни. — Теперь рассмеялся уже я.
— Да, разумеется. — Его лицо вновь обрело серьезное выражение. — Вы хотите сказать, что можете вспомнить обо всем, что имело место до 1902 года, стало быть, задолго до вашего рождения и совершенно ничего не знаете о том времени, которое последовало затем? Это самый своеобразный случай потери памяти, о каком я когда-либо слыхал. Вы должны были быть очень хорошим ученым, если ваша “память” так детальна. Могу ли я каким-либо образом помочь восстановить ваши воспоминания?
— Вы могли бы кратко обрисовать историю после 1902 года. — Я решил, что очень ловко навел его на эти мысли.
Он пожал плечами.
— Собственно, не так уж много и случилось. Семьдесят лет славного мира, все при всем. Довольно скучно.
— И никаких войн?
— Ничего, что заслужило бы названия войны. Думаю, последним тяжелым столкновением была бурская война.
— В Южной Африке?
— Да, в 1910 году. Буры упорно добивались независимости. Заметьте, они были при этом не совсем не правы. Но мы их успокоили. Сражались шесть месяцев и потом еще сделали им целую кучу уступок. Судя по всему, что я читал, это, должно быть, была довольно кровавая война. — Он вытащил из кармана куртки сигарету. — Вам не помешает, если я закурю?
— Ни в коем случае.
— Может быть, вы тоже хотите?
— Благодарю.
Я взял сигарету.
Он быстро улыбнулся, зажигая мою сигарету предметом, похожим на коробочку с трутом, — своеобразный переносной зажигатель, решил я. Я постарался не слишком таращить глаза на эту штуку, когда наклонился вперед, чтобы прикурить.
— Я чувствую себя немножко школьным учителем, — признался он и сунул переносной зажигатель в карман. — То есть когда я вам все это рассказываю. Но если это вам в чем-то поможет…
— Определенно поможет, — заверил я его. — А что сталось с остальными великими державами — Францией, Италией, Россией, Германией…
— И Японией, — добавил он почти нехотя.
— Какие трудности у них с колониями?
— Ничего существенного. К тому же некоторые это заслужили. Этот способ, с помощью которого русские и японцы держат в повиновении свои китайские владения!.. — Он закашлялся. — Не могу утверждать, что хорошо знаю их методы. Хотя китайцы, разумеется, тоже довольно-таки неуправляемое стадо. — Он глубоко затянулся. — Американцы немного ленивы — особенно в их индокитайских колониях, однако мне это все же милее, нежели иной способ действий…
— У американцев есть колонии?
Он невольно рассмеялся над моим вопросом:
— Забавно звучит, не так ли? Куба, Панама, Гавайи, Филиппины, Вьетнам, Корея, Тайвань — о да, у них внушительная империя, тут уж ничего не скажешь. Разумеется, они это так не называют. “Великое Американское Содружество Независимых Государств”. Их отношения с Россией и Францией были одно время довольно напряженными, но относительно Англии до сих пор соблюдаются все обязательства. И пусть все идет дальше так же спокойно, сказал бы я. Наша империя — Pax Britanica — по мне, так пусть она переживет всех.
— Но были некоторые люди, — осторожно заметил я, — в годы близкие к 1902-му, которые уже предвидели распад Британской Империи.
Майор Пауэлл рассмеялся от души.
— Распад? Вы имеете в виду ипохондриков, вроде Редьярда Киплинга, Ллойд Джорджа и тому подобных людей? Боюсь, Киплинг сегодня больше не наслаждался бы прежним авторитетом. Хоть он и был настоящим человеком, но я думаю, в последнюю минуту утратил веру. Если бы он не погиб на бурской войне, то он еще изменил бы, надо полагать, свои воззрения. Нет, я думаю, можно с полным правом сказать, что самой старой империи мира суждена стабильность, какой она еще никогда не знала. Равновесие сил сохраняется очень хорошо. И это, в конце концов, вовсе не во вред туземцам.
— Катманду очень сильно изменился с 1902 года. Он снова бросил на меня подозрительный взгляд.
— Знаете что, Бастэйбл, если бы я ничего не знал, я мог бы почти поверить в то, что вы действительно семьдесят лет проторчали на этой проклятой горе. Это в высшей степени поразительно — слышать, как такой молодой парень, как вы, говорит о прошлом подобным образом.
— Мне очень жаль.
— Вам не нужно извиняться. В конце концов, не ваша же вина! Но должен сказать, что психиатры на вас не нарадуются!
Я улыбнулся:
— То, что вы говорите, не кажется мне таким уж оптимистичным. — Я указал на окно. — Вы не были бы настолько любезны, чтобы поднять жалюзи?
Он взял маленький ящичек, лежавший на моем ночном столике. На ящичке имелись три кнопки.
— Нажмите на эту! — посоветовал он мне. Я сделал, как он сказал, и, полный изумления, увидел, как жалюзи само собой медленно свернулось рулоном и открылся вид на белые башни Катманду и часть аэропарка.
— Они прекрасны, — сказал я, — эти воздушные корабли.
— Да, разумеется, — отозвался он. — Я тоже так думаю. Знаете ли, для нас они стали уже чем-то само собой разумеющимся. Однако воздушный транспорт действительно дал Индии очень многое. И империи и, в конце концов, всему миру, если угодно. Возможность быстрой коммуникации. Спорая торговля. Большая мобильность.
— Что меня удивляет, — признался я, — так это то, что они удерживаются в воздухе. Я думал, газосодержащая камера все же металлическая.
— Металл! — Он затрясся от смеха. — Хотел бы я поверить в то, что вы меня ловко дурачите, Бастэйбл! Металл! Полость состоит из борового волокна. Оно прочнее стали и несравненно легче. Газ — это гелий. В кабине кое-что сделано из металла, но в основном используется пластмасса.
— Пласт… что это? — осведомился я, полный любопытства.
— Гм… Пластмасса… Ее изготавливают из химических соединений… О господи, вы же должны были слышать о пластмассе, приятель! Я предполагаю, это своего рода резина, но ее можно изготавливать различной прочности, различной формы и упругости.
Я отказался от попыток понять майора Пауэлла. Даже в лучшие времена я никогда не был большим специалистом в области естественных наук. Я принял загадку его “пластмассы”, как мальчиком в школе принимал тайну электрического света. И все же перед лицом всех этих новшеств и чудес меня утешало то, что некоторые вещи изменились совсем незначительно. В действительности они даже стали лучше.
Отчаянные критики империализма моих дней очень быстро потеряли бы дар речи, если бы им довелось услышать то, что только что услышал я, — и увидеть доказательства процветания и стабильности, как видел их я из моего окна. В этот миг я пылал гордостью за свою державу и благодарил Провидение за взгляд на Утопию. На протяжении последних семидесяти лет белый человек достойно нес свое бремя — такое сложилось у меня впечатление. Майор Пауэлл встал, подошел к окну и выглянул, словно услышал мои последние мысли; руки его держали за спиной офицерский стек.
— Как бы хотели викторианцы дожить до этого, — пробормотал он. — До времени, когда все их мечты и идеалы воплотились с такой полнотой. Но и для нас еще осталось достаточно работы. — Он повернулся, цепко поглядел на меня; его лицо наполовину скрывала тень. — И основательное изучение уроков прошлого помогает нам в этой работе, Бастэйбл.
— Уверен, что вы правы.
Он кивнул.
— Я знаю, что прав. — Он выпрямился и отсалютовал мне стеком. — Ну, дружище, мне пора. Долг зовет.
Он шагнул к двери. И тут неожиданно произошло нечто странное. Приглушенный толчок, от которого, казалось, вздрогнуло все здание. Я услышал, как вдали взвыли сирены и забили колокола.
Лицо майора Пауэлла внезапно стало мрачным, он побледнел его глаза заблистали гневом.
— Что это было, майор?
— Бомба.
— Здесь?
— Анархисты. Безумцы. Смутьяны. Европейцы с их излишней самоуверенностью. Ни в коем случае не индийцы. Немцы, русские, евреи — у них всех есть свой интерес в разрушении порядка.
Он устремился вон из комнаты. Теперь его действительно призывал долг.
Внезапный поворот от спокойствия к насильственным деяниям — от такого у меня перехватило дыхание. Я вновь откинулся на подушки и попробовал разглядеть, что происходит снаружи. Я видел армейские машины, мчащиеся через аэропарк. Вдали раздался еще один взрыв. Кто же в мире может быть столь безумным, чтобы желать разрушения такой Утопии?

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЦЕЛИ

Было так же мало смысла размышлять о причинах взрыва, как и ломать себе голову над тем, как же мне удалось совершить путешествие в 1973 год. События, последовавшие в Катманду после случая с бомбой, промелькнули перед моими глазами слишком стремительно, покуда меня, словно редкостный музейный экспонат, таскали по этому миру. На следующее утро меня погрузили на однорельсовый поезд, следующий в Калькутту. Поезд имел форму воздушного корабля с той только разницей, что был построен из стали и блестел латунью и цветными лакированными поверхностями. Он тащил за собой пятьдесят вагонов и мчался с устрашающей скоростью, достигавшей на прямых участках ста миль в час. Движущей силой этой невероятной машины был, как я узнал, электрический ток. Сделав несколько промежуточных остановок, мы достигли Калькутты за один день. Калькутта произвела на меня впечатление гигантского города, куда обширнее той Калькутты, что я знал; со сверкающими высотными строениями из стекла и бетона, перед которыми все то, чему я прежде дивился в Катманду, выглядело ничтожно малым. В Общественном Госпитале Калькутты меня обследовали двадцать специалистов, но все они объявили себя бессильными, и было принято решение как можно скорее отправить меня в Англию ближайшим воздушным транспортом. Мысль о том, чтобы преодолеть такое огромное расстояние по воздуху, наполняла меня поначалу беспокойством. Я все еще не мог поверить в существование материала, который был бы одновременно и легче и прочнее стали, и точно так же трудно мне было довериться человеку, утверждавшему, будто может пролететь четыре тысячи миль без промежуточных приземлений.
По целому ряду причин местная администрация предпочитала видеть меня в Англии, и одна из них заключалась, разумеется, в том, что чиновникам не удалось откопать в канцеляриях некоего капитана Бастэйбла , который числился бы в течение последнего десятилетия без вести пропавшим из своего полка. Они также подняли и документацию моего собственного полка и, естественно, установили, что в 1902 году какой-то капитан Бастэйбл действительно погиб в Теку Бенга. И теперь я был не только врачебной загадкой, но и представлял собой проблему для армейской службы безопасности, которая непременно хотела знать, как этот “Таинственный” (как они меня именовали) смог добиться идентичности с человеком, погибшим семьдесят лет назад. Я думаю, они подозревали во мне нечто вроде иностранного шпиона, однако, как я узнал потом, их объяснения на этот счет были такими же мутными, как и мои собственные.
Так что я занял место на большом линейном корабле небесных просторов “Огни Дрездена”, корабле, построенном совместными усилиями немецкой фирмы “Крупп. Воздушный Транспорт. А.О.” и британским предприятием “Виккерс. Императорские Воздушные Пути Сообщения”. Зарегистрированы “Огни Дрездена” были как чисто британская собственность и несли соответствующие опознавательные знаки, однако капитан и добрая половина команды были немцами. Как выяснилось, немцы были первыми, кто применил воздушный транспорт в широких масштабах, и, между прочим, закрывшаяся компания “Цеппелин” распространила развитие воздушных кораблей по всему миру, пока Великобритания в сотрудничестве с Америкой не разработала боровое волокно и метод, с помощью которого корабли можно было поднимать и опускать без балласта.
“Огни Дрездена” были оснащены прибором, который мог нагревать или остужать гелий при большой скорости и сложных маневрах. На борту огромного лайнера находились также новейшие модификации электрической счетной машины, которую люди 1973 года называли “компьютер” и которая была в состоянии корректировать курс корабля автоматически, без участия человека. Природу тяги я так и не смог до конца изучить. Это была одна-единственная огромная газовая турбина, и она приводила в движение гигантский винт — или, лучше сказать, пропеллер. Этот аппарат находился между большими хвостовыми стабилизаторами. Возле него имелись также вспомогательные моторы. Они служили также для того, чтобы корректировать курс, обеспечивать повороты до 360 градусов, угловые отклонения, маневрирование, а также взлет и посадку корабля.
Однако я еще не вполне описал непосредственное, чрезвычайно внушительное впечатление, производимое этим могучим воздушным судном. Оно было добрых тысячу футов в длину и триста в высоту (при этом большую часть высоты занимала, разумеется, газовая камера). У него имелись три палубы, расположенные одна над другой; внизу размещался первый класс; что до третьего, то он был на самом верху. Эта цельная гондола была в действительности нераздельна с газосодержащей камерой. Впереди, в сужающемся носу корабля, располагалась рубка, где постоянно несли службу более дюжины офицеров, выполняя всю сложную “мыслительную работу” корабля.
Три причальные мачты требовались “Огням Дрездена”, чтобы авиалайнер уверенно чувствовал себя на земле, и когда я впервые увидел его в аэропарке Калькутты (расположенном в десяти милях от города), у меня захватило дух, ибо рядом с этим кораблем все остальные — а их было несколько, и довольно крупных — выглядели рыбешками возле кита. Я слышал уже, что он может взять четыреста пассажиров и пятьдесят тонн груза. Увидев корабль, я поверил в это.
Лифт доставил меня и нескольких других пассажиров через металлические клетки причальной мачты наверх, на посадочную площадку, где имелись крытые сходни, ведущие в коридор внутри корабля. Я ехал первым классом вместе с моим сопровождающим, неким лейтенантом Джаггером; под его надзором я находился до самого прибытия в Лондон. Условия проживания на этом корабле были настолько комфортабельными, что затмевали решительно все, что можно найти в классе “люкс&gt;&gt; океанских путешествий наших дней. Оглядевшись, я начал понемногу успокаиваться. А когда “Огни Дрездена” снялись с якоря и с удивительной грацией взмыли в небо, я почувствовал себя едва ли не увереннее, чем на земле.
Поездка из Калькутты в Лондон длилась (с короткими остановками в Карачи и Адене) всего семьдесят два часа! Три дня, за которые мы пролетели Индию, Африку, Европу и три больших океана при всевозможных погодных условиях! Я видел проплывающие внизу города, видел пустыни, горы и леса, исчезающие подо мной. Видел облака, выглядевшие живыми существами; проплывал над тучами, покуда внизу шел дождь, а у нас было спокойно и солнечно! Над нами расстилалось голубое небо, в то время как люди на земле мокли от дождя! Я питался за столом, который стоял так же надежно, как в отеле “Рид” (и кушанья были такими же дорогими, как там), пока мы пролетали над Индийским океаном; я наслаждался ужином в то время, как внизу проплывали пылающие пески Сахары.
К тому времени, как мы прибыли в Лондон, полет стал для меня совсем естественным делом. Без сомнения, это был самый удобный способ путешествия, и к тому же самый аристократический.
Вынужден признаться, постепенно я начал считать себя счастливейшим человеком в истории нашего мира. Меня выхватили из смертельной опасности землетрясения 1902 года и передали в руки комфортабельного существования 1973 года, в мире, который, судя по всему, решил большинство своих проблем. Разве это не величайшая удача, в которую почти невозможно поверить? Должен сознаться, именно так я тогда и думал. Мне только предстояло еще свести знакомство с Корженевским и другими.
Прошу простить мне отступление. Я должен рассказывать историю так, как она происходила, и дать вам представление о моих чувствах по мере того, как развивались события, а не говорить о том, что я думал об этом впоследствии.
Итак, на закате третьего дня мы пролетели канал, и я смог увидеть, как далеко под нами вынырнули белые скалы Дувра. Вскоре после этого мы описали круг над огромным аэропарком Крэйдона в Сарри и начали посадку. Крэйдон был самым большим аэропарком Лондона, поскольку, само собой, такую огромную гавань не разместишь на Пикадилли Крэйдоновский аэропарк был, как я позднее выяснил, самым большим в мире и охватывал свыше двенадцати миль. Здесь Царило оживленное движение, о чем вряд ли стоит упоминать отдельно, десятков больших и малых, старых и новых, военных и гражданских кораблей. Те из нас, кто проделал весь путь из Индии, не должны были проходить таможенной инспекции, мы миновали зал прибытия и заняли места в специальном поезде на Лондон. И снова я был околдован всем Тем, что разворачивалось вокруг меня, и радовался спокойному, ободряющему присутствию лейтенанта Мика Джаггера, который сопровождал меня на новое место и сейчас занял место рядом со мной.
Лейтенант Джаггер достал в Крэйдоне газету и теперь протянул ее мне. Я с благодарностью взял. Размеры и самый вид газеты были мне непривычны, как и часть сокращений, однако я понял содержание большинства статей. Это была первая газета, увиденная мною со дня моего прибытия в 1973 год. У меня было десять минут, чтобы просмотреть ее, прежде чем мы прибыли в Лондон. За это время я узнал о новой конвенции, подписанной великими державами. Она закрепляла общие цены на многие товары (как отвратительно было бы это представителям “свободного рынка”!) и согласовывала различные основополагающие законы, которые служили только к пользе граждан всех государств, подписавших конвенцию.
В будущем невозможно станет больше, сообщала газета, чтобы какой-нибудь преступник совершил злодеяние в Тайване и, к примеру, бежал через море в Японскую Маньчжурию или Британский Кантон. Закон был единогласно принят всеми великими державами, ему препятствовало значительное число лиц, находящихся не в ладах с правопорядком, — группы нигилистов, анархистов или социалистов, каковые, как поведала мне газета, имеют своей целью только разрушение во имя собственных прихотей. Было еще несколько других сообщений, часть их была непонятна, а часть незначительна, но я пробежал глазами все упоминания о нигилистах, поскольку они находились в известной связи с моим приключением в первый день в Катманду. По мнению газеты, эти акты насилия абсолютно бессмысленны, ведь вся цивилизация неудержимо движется к миру, порядку и законности для всех и каждого. Что же на уме у этих безумцев? Некоторые из них, естественно, были националистами всех мастей, требующими независимости для своего региона задолго до того, как эти регионы будут подготовлены к независимости. Но все остальные — чего добиваются они? Разве возможно сделать Утопию лучше? Так спрашивал я сам себя.
И вот мы прибыли на станцию Виктория, где в общем и целом еще сохранился викторианский вокзал, каким я помнил его с 1902 года.
Когда мы вышли из поезда и направились к выходу, я увидел, что, несмотря на ночь, город лучится огнями.
Электрическое освещение всех возможных цветов и сочетаний исходило из каждой узкой башни и каждого круглого купола. Подъезды, пандусы и скаты были залиты ярким светом, и на всех уровнях вокруг этих башен двигался моторизованный транспорт. Машины поднимались вверх, спускались вниз, и казалось, будто они висят в воздухе.
В этом новом Лондоне не было отвратительных рекламных щитов, не было светящихся рекламных надписей и безвкусных лозунгов, а когда мы съехали вниз по одному из скатов, я установил, что не было здесь больше и убогих трущоб, так хорошо знакомых мне по Лондону 1902 года. Нищета побеждена! Болезни изгнаны! Разумеется, нужда здесь никому не известна!
Надеюсь, мне удалось хотя бы частично передать чувство восторга, которое я ощутил при первой своей встрече с Лондоном 1973 года. Не было ни малейшего сомнения в его красоте, чистоте, удивительно хорошо организованных удобствах для жителей. Без сомнения, все люди здесь отлично питались, они приветливы, хорошо одеты и во всех отношениях чрезвычайно довольны своей судьбой. Весь следующий день доктор Петере водил меня по Лондону в надежде, что знакомый пейзаж пробудит мое сознание ото сна. Я играл с ним в эту игру, поскольку у меня не было слишком большого выбора. В конце концов они откажутся от этого, я отдавал себе в этом отчет. Тогда я буду свободен и смогу выбирать, чем мне заняться. Возможно, я опять пойду на службу в армию, потому что привык к солдатской жизни. Но пока я не определился, я — человек без определенной цели. С тем же успехом я мог делать то, чего ожидали от меня другие. Куда бы я ни пришел, я удивлялся переменам, происшедшим с этим некогда грязным городом, покрытым пеленой тумана. Туман относился уже к области прошлого, воздух был чистым и свежим. Деревья, кусты, повсюду — цветы, везде, где только были клочки зелени. Вокруг в больших количествах летали птицы и бабочки. На прекрасных площадях плескали фонтаны; мы то и дело натыкались на духовые оркестры, развлекающие публику, кукольный театр или каких-нибудь негритянских певцов. Не все старые здания исчезли. Я видел мост Тауэр и сам Тауэр такими сверкающе-чистыми, будто их только что построили; как и собор Св. Павла, и здание Парламента, и Букингэмский дворец (где была резиденция нового короля Эдуарда — Эдуарда VIII, в те времена довольно пожилого человека). Как всегда, британский народ взял самое лучшее из новшеств и сохранил лучшее из старого.
Постепенно я стал смотреть на свое пребывание в 1973 году как на дивный отпуск. Отпуск, который, если мне повезет, будет Длиться вечно.

КНИГА ВТОРАЯ

Новые удивительные происшествия. — 
Открытие. — И несколько катастроф. 

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВОПРОС ОПРЕДЕЛЕНИЯ НА СЛУЖБУ

Должен признаться, следующие шесть месяцев я вел весьма комфортабельную жизнь. Я по-прежнему симулировал амнезию, и, разумеется, ни одно из средств, применяемых врачами, не могло возвратить мне “память”. Временами мне даже представлялось, что мир 1902 года — не более чем сон, в высшей степени подробный, детальный, но все же сон. Поначалу меня это беспокоило, однако вскоре вопрос принадлежности к той или иной эпохе перестал играть для меня какую-либо роль.
Я стал своего рода феноменом и на короткое время превратился в знаменитость. О моем загадочном появлении в Гималайских горах сочинялись газетные статьи, и предположения, особенно бульварной прессы, делались все более и более дикими. Некоторые из них были настолько фантастичны, что даже граничили с правдой! У меня брали интервью для кинематографа (эти цветные картины могли и говорить и двигаться!), записывали беседы со мной на маркофон — это версия телефона, принимающего передачи с центральной станции почти в каждом доме: последние известия, пьесы, развлекательную музыку.
Слушатели подчас усиливают сигнал маркофона настолько, что ухо едва выдерживает. Их можно слышать даже из другого дома — при желании.
Кроме того, я участвовал в одном приеме, на котором присутствовал также премьер-министр от либеральной партии, сэр Джордж Браун (либералы правили страной свыше тридцати лет, а консерваторы превратились в партию, обреченную на поражение). Я пришел к выводу, что социалистические требования конца XIX — начала XX века оказали позитивное воздействие на такие разумные политические партии, как либеральная, и действительно дали толчок множеству социальных улучшений, свидетелем которых я и стал. Лишь в самое последнее время — я едва мог себе это представить! — змея социализма вновь начала поднимать голову. Не то чтобы нигилистические воззрения нашли себе много сторонников среди британского народа. Как обычно, эту идеологию использовали несколько фанатиков и истеричных интеллектуалов как средство осуществления своих личных безумных идей.
***
Первые полгода я провел в разъездах по всем областям Великобритании — на шинном транспорте, воздушных кораблях, автомобилях с паровым двигателем, электромобилях, и, разумеется, обнаружил, что почти вся страна изменилась до неузнаваемости. Большие города были обустроены по лондонскому образцу. Между ними осуществлялась постоянная и скорая связь. Там, где некогда торговля создала оптимальные условия для коммуникаций, теперь каждый мог извлекать выгоду и удовольствие.
Население значительно возросло, но английский рабочий стал таким же состоятельным, каков был буржуа средней руки в 1902 году, и ему требовалось работать всего лишь тридцать часов в неделю, чтобы вести поистине роскошную жизнь. Не было никаких проблем в том, чтобы найти для себя дом с хорошей обстановкой и работу, поскольку те, кто оказывался на родине “лишним”, теперь охотно выражали готовность трудиться за пределами Британских островов. Каждый год уносил из Англии тысячи людей, которые разъезжались по всем уголкам империи: в Африку, Индию, Китайские протектораты, горные районы Австралии, Новую Зеландию и Канаду. Британцы оседали по всему миру и благодаря воздушным кораблям осваивали — а следовательно, и цивилизовали — даже малодоступные области.
Сельская Англия оставалась нетронутой и такой же безупречной, какой была всегда. Паровые локомотивы не выплевывали дымных облаков над ее лесами и посадками; рекламных щитов давно уже не существовало; как все отвратительные приметы британской повседневности начала века, они были искоренены. Люди даже весьма скромного достатка могли позволить себе электрический велосипед, а это означало, что горожане имели возможность наслаждаться природой, когда им хотелось. Цены были низкими, а заработки высокими (некоторые квалифицированные рабочие зарабатывали пять фунтов в неделю!). Если удавалось накопить немного денег, то для такой семьи не было решительно ничего из ряда вон выходящего в воздушном путешествии во Францию или Германию. С помощью сбережений простой человек мог позволить себе даже поездку по воздуху к своим близким в самые отдаленные уголки империи.
Что же касается теневых сторон жизни, таковых, разумеется, почти не было, поскольку моральные и социальные уродства, их вызывающие, были ликвидированы. Суфражистки моих дней с удовольствием бы услышали, что женщины старше тридцати лет получили избирательные права; предоставление этого права женщинам с двадцати одного года обсуждается. Кстати, замечу, что длина женских платьев в Лондоне ни в коей мере не отличалась от той, которую я видел в Катманду.
Спустя несколько месяцев я наконец набрался мужества приглашать симпатичных девушек в театр и на концерт. Обыкновенно то были дочери врачей или армейских офицеров, с которыми я проводил свободное время. По нашим понятиям, девушки были довольно бойки и довольно непринужденно держались в обществе, совершенно как мужчины. Преодолев первоначальное изумление по этому поводу, я нашел их поведение в высшей степени привлекательным. Пьесы, которые я смотрел, часто представлялись мне чересчур смелыми, нечто вроде шоу (хотя, слава богу, это не были политические представления).
Наконец слава моя поблекла, и постепенно я начинал чувствовать себя далеко не так вольготно, оказавшись на долгих “каникулах” в будущем. Предложение от издателей написать мемуары я отклонил (мне было бы довольно трудно их написать, поскольку я страдал потерей памяти!) и стал перебирать различные варианты профессиональной деятельности. Поскольку изначально я начинал свою карьеру в армии, то пришел к заключению, что, если это возможно, хотел бы служить моей стране на этом поприще и в дальнейшем. При этом втайне я лелеял мысль о том, что мне придется летать на воздушном корабле. После множества изысков я установил, что, не имея особо фундаментальной подготовки, могу занять пост в недавно образованной Воздушной Полиции Особого Назначения (ВПОН). Я мог бы сдать несколько экзаменов и пройти ускоренный шестимесячный курс, получив при этом минимальное образование, необходимое служащему ВПОНа; я был убежден в том, что сделаю это без труда. К примеру, мне явно не понадобится много времени на то, чтобы изучить Устав!
Новый род войск, Воздушная Полиция Особого Назначения первоначально набирала кадры из армии, однако туда приходили добровольцы и из морского и из воздушного флота. Ее вызвала к жизни необходимость охранять воздушные корабли от актов пиратства, нейтрализовывать потенциальных угонщиков (уже поступило несколько угроз от фанатиков, однако пока что ничего серьезного не произошло), защищать пассажиров, жизни и имуществу которых во время полета могли бы угрожать грабители или иные преступники.
Итак, я предложил свои услуги и был принят. Меня отправили на подготовительные курсы в Кардингтон в авиашколу, где я постиг некоторые тайны беспроволочного телефона, с помощью которого осуществляется связь на борту и, в случае необходимости, также с землей. Кроме того, мне преподали несколько уроков летной практики — это была единственная область моего нового образования, взволновавшая меня; основы метеорологии и т.п. Хотя воздушный полицейский скорее армейский офицер, нежели летчик, из чего явственно следует, что он едва ли сможет вести воздушный корабль, — все же считалось необходимым, чтобы он на случай крайней нужды имел хотя бы представление о том, как это делается. Таким образом, к концу первого года моего пребывания в будущем (странный парадокс!) я получил патент лейтенанта Его Императорского Величества Воздушной Полиции Особого Назначения и был командирован на “Лох Несс”.
Против всех ассоциаций, вызываемых этим именем, “Лох Несс” не был чудовищем. Это было маленькое изящное воздушное судно грузоподъемностью не более шестидесяти тонн. Оно было на диво хорошо управляемым. Я был рад получить назначение на него, хотя капитан и поморщил нос, узнав о необходимости взять меня на борт, и поначалу относился ко мне довольно прохладно. Обыкновенно чем больше воздушный корабль, тем он “уживчивее”; однако маленький “Лох Несс” был на редкость подвижным, славным и надежным. Я думаю, самым длинным путешествием, которое мы когда-либо на нем предпринимали, было за Гибралтар; “Лох Несс” был, собственно, не оснащен для этого, поскольку являлся так называемым “мягкобрюхим” судном (газосодержащая камера была не из пластика, а из ткани) и не имел автоматического температурного контроля, так что приходилось чертовски внимательно следить за тем, чтобы газ не слишком нагревался выше среднего температурного режима. На “Лох Несс” я научился многому из того, что касается воздушных кораблей. Было жаль его покидать, потому что в конце концов ты привязываешься к своему воздушному судну так, как моряк свыкается со своим кораблем. Однако ж меня откомандировали, чтобы я собрал кое-какие данные, и я выполнил задание довольно хорошо. После этого компания “Макафи” (ей принадлежал “Лох Несс”) направила меня на только что построенный “Лох Этив”, гордость авиалинии.
***
“Лох Этив” напоминал первый большой корабль, на котором мне довелось летать, — торговое судно “Огни Дрездена”. Но теперь, поскольку я уже познакомился с воздушными кораблями во всех подробностях, я мог по достоинству оценить все его чудеса В длину он достигал более тысячи футов, имел четыре дизельных мотора по каждому борту и реверсные пропеллеры. Объем гелия составлял двенадцать миллионов кубических футов; газосодержащая камера была разделена на двадцать четыре отдельные камеры. Корпус был построен из дюралюминия. “Лох Этив” мог взять на борт четыреста пассажиров и пятьдесят тонн груза. Без особых усилий он развивал скорость до ста миль в час, а при хорошей погоде максимальная скорость вполне могла составить до ста пятидесяти миль. Вся аппаратура находилась внутри “чехла”, включая моторизованные гондолы и их пропеллеры. Сверху и по бортам корпуса были встроены галереи для проведения осмотра. На случай необходимости мы имели при себе парашюты, лодки, спасательные жилеты и два воздушных шара. К услугам пассажиров, желающих развлечься, наличествовали кинематограф, танцевальный зал, фонограф, настольные игры, карточный стол и ресторан — все, что только можно пожелать на площади в одну четверть мили на высоте три тысячи футов!
“Лох Этив” обслуживал Красную Линию, как мы ее называли (по цвету стран на карте), с небольшим отклонением от основного курса в сторону Америки. Мы летали из Великобритании над Канадой и США в Британский Эквадор, затем в Австралию, Гонконг, Калькутту, Аден и Каир, а оттуда назад, в Лондон. Моя задача состояла в том, чтобы приглядывать за подозрительными пассажирами. Я был обязан проводить досмотр, чтобы никто не проносил на борт оружие, бомбы или что-нибудь в том же роде; кроме того, в мои обязанности входило рассматривать жалобы пассажиров касательно небольших краж, мошенничества в игре, а также подозрений касательно предполагаемых диверсий. Эта работа оставляла мне много времени для того, чтобы просто наслаждаться полетом. Каких-либо серьезных происшествий почти не было.
У нас был интересный состав пассажиров — на корабле были представлены все народы, все цвета кожи, все мировоззрения: индийские принцессы, африканские вожди, британские дипломаты, члены американского Конгресса, высокопоставленные военные, а как-то раз мы обслуживали президента Китайской республики (которая, как я должен, к сожалению, заметить, была всего лишь кучей разрозненных провинций под властью различных военных наместников). Самое большое впечатление произвели на меня образованность и мудрость туземных вождей, в особенности африканцев. Без сомнения, если бы не цвет кожи, многих из них вполне можно было бы принять за английских джентльменов.
Ответственность за каждую мелочь при полете “Лох Этив”, за каждого человека на борту нес старый капитан Хардинг. Он летал почти с самого начала образования воздушного флота, когда это занятие было еще довольно опасным делом. Он был, как я узнал, одним из последних оставшихся во флоте офицеров, кто командовал еще “летающей бомбой”, как называли корабли на бензине и солярке. После катастрофы “Элефанта” в 1936 году такие суда были по международному соглашению изъяты из транспортного оборота и разобраны. У меня складывалось впечатление, что капитан Хардинг был не вполне доволен тем, что ему приходится командовать пассажирским судном, пусть даже таким современным, как “Лох Этив”; с другой стороны, сама мысль о том, чтобы уйти на покой, вызывала у него яростный протест. Воздух был его родной стихией, как он говорил, и будь он проклят, если ему придется провести остаток жизни в какой-нибудь чертовой обезьяньей клетке. Мне всегда казалось, что он просто умрет, если его заставят отказаться от летного дела. Он был одним из честнейших людей, каких я когда-либо знал, и я проникся к нему глубочайшей симпатией. В его обществе я проводил много времени, когда у меня не было работы на борту, а таких часов выдавалось немало. “В этой набитой компьютерами рубке им вообще не нужен никакой капитан, — говаривал он обычно с горечью в голосе. — Если бы они только захотели, они могли бы отправить этот ящик из Лондона по телефону”.
***
Полагаю, моя большая симпатия к капитану Хардингу и привела к первой катастрофе в моей новой жизни. Эта катастрофа повлекла за собой другие, все более тяжкие по своим последствиям, пока меня, наконец, не постиг полный крах. Но я опять забегаю вперед.
Все началось с неожиданной перемены погоды после того, как мы покинули Сан-Франциско, держа курс на Британский Эквадор, Таити, Тонга и дальше на запад. Возлагайте ответственность на стихию или на меня самого… Однако я скорее склоняюсь к тому, чтобы считать виноватым во всем маленького агрессивного калифорнийского “следопыта” по имени Рейган. Нет ни Малейших сомнений: не появись Рейган на борту “Лох Этив”, я бы не впутался в последующие события — события, которые должны были изменить судьбу значительного количества людей если даже не целого мира.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧЕЛОВЕК С ДЛИННОЙ ПАЛКОЙ

Мы стояли в аэропарке Беркли и брали на борт товары и пассажиров. Мы немного выбились из расписания, поскольку задержались, пока искали место стоянки, и теперь торопились нагнать время. Я наблюдал за погрузкой и посадкой. Огромные реечные ящики поднимались в грузовые люки под нижней палубой и исчезали в недрах корабля. Судно было пришвартовано пятьюдесятью толстыми стальными тросами и совершенно спокойно стояло у своей мачты. Не стану отрицать: когда я смотрел вверх, на мой корабль, я был полон гордости. Обводы “Лох Этив” мерцали серебряно-голубым, а круглые пластины с “Юнион Джеком” на хвостовых “плавниках” сверкали. Его данные были написаны на борту. РМА 801 (его регистрационный номер), “Лох Этив”, Лондон, линия “Макафи”, Эдинбург.
А вокруг стояли корабли Американских имперских путей сообщения, Версальской линии, Королевской Австро-Прусской аэрокомпании, Императорского Российского Воздухоплавательного Общества, Аэрокомпании Японии, Итальянской Королевской Воздушной Линии и многих других, более мелких компаний. Но “Лох Этив”, по моим воззрениям, был прекрасней всех. Без сомнения, он был одним из знаменитейших пассажирских судов.
В некотором отдалении от сооружений аэропарка я разглядел зеленый электробус, который приближался по траве к нашей мачте. Вероятно, наши последние пассажиры. Довольно поздно они явились, подумал я. Меня уже поставили в известность о том, что “Вильям Рэндолф Херст” сошел с линии из-за поломки в машинном отделении и что мы, поскольку у нас с ним в общем и целом один маршрут, возьмем к себе некоторых его пассажиров. Скорее всего, это были именно они. Мы были уже готовы к отлету. Я проследил, как лебедки поднимают на борт последний груз, как закрываются люки на “брюхе” корабля, и с известным облегчением вернулся к мачте.
Хотя в полой сердцевине причальной мачты функционировал лифт, он был предназначен только для пассажиров и офицеров. Обслуга пользовалась винтовой лестницей, обвивающей шахту лифта — Я посмотрел, как экипаж быстро поднимается наверх, чтобы занять свои места. Танки, доставившие топливо, давно уже отогнали от корабля.
Я стоял возле корабельных офицеров, проверявших билеты и посадочные талоны справа и слева от входа в лифт. Состоятельные американцы, которые садились на наш корабль, не имели при себе решительно ничего подозрительного, разве что выглядели немного раздраженными из-за того, что приходится лететь другим судном.
Увидев в конце очереди одного пассажира, я невольно улыбнулся. Ему было около пятидесяти лет, и он был довольно чудаковато одет: шорты цвета хаки, гольфы до колен, зеленая рубашка, сплошь усеянная значками. В руке он держал полированное древко с маленьким флажком, а на голове его сидела коричневая шляпа с большими полями. Забавное впечатление только усиливалось мрачным выражением его налитого кровью шишковатого лица. Коленки и нос у него розово блестели, и я поневоле принял его за комика, у которого не хватило времени переодеться после спектакля. Позади него столпилось около двух десятков двенадцатилетних пареньков, одетых точно также, с рюкзачками за спиной и флагштоками в руках. Все они глядели столь же убийственно серьезно, как и их старший товарищ.
— Святые небеса, почему они так вырядились? — спросил я офицера, стоящего рядом.
— Это американская версия юношеских бригад Баден-Поуэлла, — пояснил он. — Разве вы никогда не были скаутом?
Я покачал головой.
— А эти — кто они?
— Рузвельтовские скауты, — сказал он мне. — Полагаю, юные мустангеры.
— Но их предводитель вовсе не выглядит таким уж юным.
Тем временем забавный человек уже повернулся ко мне спиной. Я увидел его выступающую заднюю часть, на которой шорты натянулись, грозя вот-вот лопнуть.
— Целая куча подобных людей так и остается на всю жизнь бойскаутами, — заметил офицер. — Они никогда не взрослеют. Да вы наверняка знаете таких. Им бы только командовать детишками.
— Я только рад, что не мне приходится приглядывать за сорванцами, — произнес я сочувственно, скользя взглядом по прыщавым физиономиям, нервно поглядывающим из-под широких полей шляп. Эти ребята явно еще ни разу не бывали на воздушном корабле.
И тут я заметил нечто, показавшее мне, насколько я забыл о своих обязанностях. На обширной талии предводителя юных следопытов был застегнут кожаный пояс, а на поясе болталась гигантская кобура. Когда он подошел к офицеру, проверявшему его билет, я подождал, пока они закончат разговор, после чего вежливо поздоровался.
— Мне очень жаль, сэр, но боюсь, все оружие придется сдать, прежде чем вы ступите на борт. Если бы вы были столь любезны и вручили мне свой пистолет…
Человек сердито взмахнул своим флагштоком и попытался протиснуться на корабль, минуя меня.
— За мной, парни!
— Мне очень жаль, сэр, но я не имею права допустить вас на борт, пока…
— Это мое право — носить оружие, если мне того хочется. Что за болван!
— Это постановление Международной Компании Авиаперевозок, сэр. Если вы передадите мне свое оружие, я выдам вам квитанцию, и вы получите его снова, когда… — Я бросил взгляд на его билет. — Когда мы совершим посадку в Сиднее, мистер Рейган.
— Капитан Рейган, — оборвал он меня. — Юный мустангер.
— Капитан Рейган. Если вы не отдадите мне пистолет, я не смогу допустить вас на борт.
— На американском корабле у меня не возникло бы этих дурацких неприятностей. Подождите, когда…
— Международное постановление распространяется на американские корабли точно так же, как и на британские, сэр. В таком случае, нам придется стартовать без вас. — И я демонстративно посмотрел на часы.
— Сопляк! Выскочка!
От гнева он сделался пурпурно-красным и забормотал себе под нос нечто невразумительное, потом принялся суетливо возиться с застежками на поясе и отстегивать кобуру. Поколебавшись, протянул ее мне. Я расстегнул ее и осмотрел оружие.
— Знаю, — буркнул он. — Пневматический пистолет. Но очень сильный.
— Однако постановление распространяется и на это, сэр. А остальные… э… ваши ребята, они тоже вооружены подобным же образом?
— Разумеется, нет. Я из мустангеров. Настоящих мустангеров. Один из последних. Идемте, парни! — Он указал своим флагштоком вперед и шагнул в лифт. Весь отряд серьезных мальчиков сурово воззрился на меня, ибо я был виновен в том, что их предводитель подвергся унижению. В лифте еще оставалось место для меня, но я решил лучше подняться по лестнице. Я не был уверен в том, что еще долго смогу держать себя в руках.
Как только я очутился на борту, я сдал оружие казначею и подучил у него расписку. Ее я отдал первому же стюарду, который попался мне на пути, и сказал ему, чтобы он передал ее капитану Рейгану. После чего направился в рубку.
Мы уже собирались отчаливать. В эти минуты рубка всегда манила меня к себе. Зрелище никогда не могло мне наскучить. Тросы отвязывали один за другим, и я чувствовал, как корабль слегка вздрагивал, словно он был полон нетерпения скорее полностью освободиться от пут и взмыть в воздух. Взревели моторы, и в зеркалах бокового видения я мог разглядеть, как медленно вращаются пропеллеры. Капитан бросил взгляд вперед, вниз, затем взглянул в перископ, чтобы убедиться в том, что за кормой путь свободен. Он отдал приказы; убрали сходни и пришвартовали их к корпусу. Теперь корабль держался у мачты только двумя цепями.
Капитан Хардинг заговорил в телефон:
— Готовность к отправлению!
— Все готово, сэр! — отозвался в динамике голос диспетчера с мачты.
— Отчаливаем!
Легкий толчок — отстегнули цепи. “Лох Этив” начал разворачиваться, его нос был все еще направлен в сторону посадочной площадки причальной мачты.
— Все машины задний ход!
Судя по голосу капитана Хардинга, он был рад снова оказаться в воздухе. Он пригладил свои седые усы, топорщившиеся как у моржа. Заревели дизельные моторы, когда мы дали задний ход. Корабль наклонился сильнее.
— Два градуса лево руля, штурман! — сказал капитан.
— Есть, сэр! Два градуса лево руля!
— Высота пятьсот футов! И держать высоту!
— Есть пятьсот футов, сэр. — Штурман повернул штурвал, У которого стоял.
Вокруг нас в большой рубке гудели и тикали различные приборы, и мы видели на них множество цифровых показаний, которые наверняка привели бы в полное замешательство капитана какого-нибудь старого корабля. Огромный аэропарк под нами становился все меньше и меньше. Мы вылетели к сверкающим водам залива Сан-Франциско.
Внизу мы видели корпуса морских судов — отсюда они казались крошечными. “Лох Этив” маневрировал блестяще, как всегда. И вот мы летим над океаном.
— Пять градусов лево руля, штурман! — сказал капитан Хардинг и наклонился над экраном компьютера.
— Есть пять градусов лево руля, сэр. — Мы стали поворачиваться, так что в иллюминаторах рубки всеми цветами радуги начали переливаться небоскребы Сан-Франциско.
— Высота тысяча пятьсот футов!
— Есть высота тысяча пятьсот футов, сэр. — И мы поднялись еще выше, пройдя сквозь несколько рваных облаков, и очутились в широком голубом море небес.
— Все машины полный вперед!
Чудовищно взвыв, могучие машины погнали корабль вперед. Мы держали курс на Южную Америку. Делая сто двадцать миль в час, имея на борту триста восемьдесят человек и сорок восемь тонн груза, корабль летел теперь без всякого напряжения, как орел, несущий в когтях мышку.
***
До самого вечера весь экипаж обсуждал мое столкновение с предводителем юных следопытов. Офицеры давали мне советы, как лучше разобраться с “мустангером Ронни” (как кто-то успел уже его окрестить), но я заверил их, что весь остаток путешествия буду тщательно обходить его стороной, разве что он окажется опасным угонщиком. Однако, как вскоре показало дальнейшее, он вовсе не разделял моего желания избегать встречи с ним.
Мое следующее свидание с Ронни воспоследовало в тот же вечер, когда я завершал контрольный обход корабля — обыкновенно это была скучная и обременительная повседневная обязанность.
В проспектах компании отделка “Лох Этив” характеризовалась как “роскошная”, а в помещениях первого класса роскошь становилась поистине расточительной. Повсюду был пластик, имитирующий мрамор, сосну, красное дерево и тик, сталь, медь или золото. Шелковые и плюшевые занавеси висели на широких панорамных окнах вдоль всего корпуса, мягкие ковры голубого, красного, желтого цвета устилали полы; в комнатах и на палубе стояли удобные кресла. Рестораны, курительные комнаты, бары и ванные — все было оснащено самой современной техникой превосходного дизайна и озарено сверкающим электрическим светом. Именно эта роскошь и делала “Лох Этив” одним из самых дорогих кораблей воздушной линии. При этом большинство пассажиров держалось того мнения, что цены слишком высоки.
Когда я добрался до третьего класса, меня уже неудержимо влекло в кровать. И тут внезапно из одного из боковых коридоров, ведущих в столовые, выскочил капитан юных мустангеров собственной персоной. Его лицо заливала багровая краска. Он прямо-таки кипел от гнева.
— У меня имеются жалобы! — взревел он, хватая меня за руку.
На комплимент я и не надеялся. Я поднял брови.
— Да, жалобы — на ресторан, — продолжал он.
— Вам лучше обсудить это со стюардом, сэр, — с облегчением ответил я.
— Я только что жаловался главному стюарду, и он отказался что-либо предпринять. — Он просто впивался в меня глазами. — Вы ведь офицер, не так ли?
Я не стал отрицать.
— Но моя задача состоит в том, чтобы обеспечивать на корабле безопасность.
— А как насчет морали? Я был искренне удивлен.
— Морали, сэр? — переспросил я.
— Именно так я и сказал, молодой человек. Я несу ответственность за моих скаутов. Я никак не мог представить себе, что им придется стать свидетелями такой распущенности, такой демонстрации бесстыдства… Идемте!
Больше из любопытства, чем по какой-либо иной причине я позволил ему увлечь меня за собой в столовую. Там играл довольно пресный джаз и танцевало несколько пар. Люди за столами ели и беседовали, и немало пассажиров глазело туда, где принимали пищу двадцать юных мустангеров.
— Вот! — зашипел Рейган. — Вот! Что вы теперь скажете?
— Не вижу ничего особенного, сэр.
— Никто не предупреждал меня заранее, что я отправляюсь на борт летучего Содома! И летучей Гоморры! Бесстыдные женщины выставляются здесь на всеобщее обозрение — вы только поглядите! Поглядите!
Я вынужден был признать, что некоторые девушки были в довольно смелых вечерних туалетах. Однако здесь не было ничего такого, чего не увидишь каждый день в Лондоне.
— А эта чудовищная музыка! Музыка диких джунглей! — Он указал на музыкантов, которые выглядели так, словно их истомила скука. — И что еще ужаснее, — он придвинулся ближе и задышал мне в ухо, — прямо возле нас, молодой человек, прямо возле нас обедают ниггеры. И это приличный корабль?
За столом неподалеку от следопытов разместилась группа индийских правительственных служащих, которые только что сдали в Лондоне экзамен и теперь следовали в Гонконг. Они все были хорошо одеты и спокойно беседовали между собой.
— И белые мальчики вынуждены есть, буквально сталкиваясь с ниггерами локтями, — продолжал Рейган. — Они знают, что нас пересадили на этот корабль против нашей воли. На чистом американском корабле…
Появился главный стюард. Он послал мне усталый взгляд, полный сочувствия. Я старательно искал выход из сложившейся ситуации.
— Может быть, этот пассажир и его мальчики могли бы обедать в своих каютах? — предложил я стюарду.
— Это не выход! — В глазах Рейгана появился бешеный блеск. — Я обязан блюсти дисциплину. Следить за тем, чтобы мальчики кушали аккуратно и не пачкались.
Я было хотел уже сдаться, когда стюард сделал хитрое лицо и предложил поставить вокруг их стола ширму. Правда, таким образом невозможно перекрыть музыку, но капитан и его ребята в дальнейшем были бы, по крайней мере, избавлены от необходимости лицезреть полуодетых дам и выносить вид индийских правительственных служащих. Рейган немилостиво принял этот компромисс и хотел уже возвратиться к своему столу, когда один из мальчиков с позеленевшим лицом подбежал к нему, прижимая к губам салфетку. За ним последовал другой.
— Мне кажется, Дубровского укачало, сэр. — Я поскорее сбежал, оставив Рейгана стоять посреди столовой и во всю глотку призывать санитаров.
***
Хотя воздушная болезнь обусловлена преимущественно психическими факторами, она тоже может оказаться заразной, и вскоре, к моему великому облегчению, я узнал, что Рейган со всем своим отрядом лежит, сраженный ею. Когда двумя днями позднее мы прибыли в Кито в Британском Эквадоре, я больше ничего не слышал о скаутах. Зато они задали хлопот одному из корабельных врачей.
В Кито мы сделали короткую остановку, взяли на борт несколько пассажиров, почту и две клетки с обезьянами для австралийского зоопарка.
Не успели мы долететь до Тихого океана, как Рейган был уже одинаково знаменит как среди экипажа, так и среди пассажиров. Хотя несколько человек и могли побить его рекорды, все же для большинства он стал весьма ценной персоной, поскольку на его счет можно было потешаться бесконечно.
Капитан Хардинг еще не сталкивался с Рейганом, и когда рассказы о моих затруднениях дошли до его ушей, они его немало позабавили.
— Вам следовало жестче взять его в оборот, лейтенант Бастэйбл! Это нечто особенное — укрощение строптивого пассажира, знаете ли.
— Но ведь этот парень ненормальный. Вы бы хоть раз посмотрели в его глаза, — сказал я.
Мы принимали вместе по стаканчику в маленьком офицерском баре над рубкой. Хардинг улыбался мне сочувственно, но большую часть моих проблем он совершенно явно относил на счет моей неопытности и того прискорбного факта, что я в общем и целом был просто сухопутной крысой.
Первая часть нашего перелета от Южной Америки к южным островам была безоблачной, как всегда, и мы свободно летели по голубому, залитому солнечным светом небу.
Когда наконец показался Пука-Пука, мы получили по рации сообщение о неожиданном шторме, разразившемся над Папеэте. Вскоре связь прервали тяжелые электрические помехи, однако к этому времени у нас еще не было трудностей с тем, чтобы удерживать корабль в равновесии. Стюарды предупредили пассажиров о том, что, когда мы приблизимся к Таити, возможно, будет сильный ветер. Однако мы надеялись прибыть на остров без опозданий. Мы подняли корабль на высоту двух с половиной тысяч футов и таким образом сделали попытку избежать неблагоприятных воздушных потоков. Механики в дизельном отделении получили приказ гнать “Лох Этив” на полную мощность, как только мы окажемся в эпицентре бури.
Несколько минут спустя странно потемнело и холодный серый свет хлынул в панорамные окна. Включили электрическое освещение.
В следующую секунду мы уже находились в центре грозы и слышали, как град стучит по нашему огромному корпусу. Звук был такой, словно тысячи автоматических ружей одновременно открыли огонь. Не было слышно ни слова. Температура резко упала, и мы дрожали от холода, пока система обогрева не перестроилась на новые условия. Вокруг нас бушевали громы и молнии, и “Лох Этив” слегка вздрагивал, однако его моторы ревели упрямо, и мы все глубже погружались в черные клубящиеся тучи. Не было никакой опасности, что молния ударит в наш полностью изолированный корпус. В конце концов облака расступились, и мы увидели кипящее море.
— Я рад, что мы не там, внизу, — заметил с ухмылкой капитан Хардинг. — Раз за разом будешь радоваться тому, что люди додумались до воздушных кораблей.
В телефонных приемниках рубки зазвучала нежная музыка. Капитан велел второму помощнику ее выключить.
— Почему это считается чем-то хорошим — никогда не понимал.
У меня свело желудок, когда корабль провалился в воздушную яму, прежде чем снова стабилизироваться. Я ощутил нечто вроде страха. Впервые с тех пор, как майор Пауэлл подобрал меня в Теку Бенга, я нервничал на борту воздушного корабля. А с того дня, казалось, прошли столетия.
— И вправду тошнотная погодка, — проворчал капитан. — Самая скверная из всех, что упомню, для этого времени года. — Он застегнул сюртук. — Что у нас с высотой, штурман?
— Мы держим ее, сэр.
Дверь в рубку распахнулась, и ворвался третий офицер. Он был в бешенстве.
— Что случилось? — спросил я его.
— Черт бы его побрал! — выругался он. — Я только что выдержал настоящую баталию с вашим закадычным дружком, Бастэйбл. Этот мерзкий тип Рейган! Он вопил насчет спасательных шлюпок и парашютов. Совсем рехнулся. Никогда еще не встречал таких пассажиров. Сказал, что хочет спрыгнуть. У меня была с ним отвратительная перебранка. Он желает говорить с вами, сэр. Немедленно. — Третий офицер обращался к капитану.
Я улыбнулся Хардингу, который ответил мне растерянной усмешкой.
— И что вы ему ответили?
— Решил, что только так смогу его успокоить, сэр. — Третий офицер нахмурился. — Это было единственное, что мне пришло в голову, иначе все закончилось бы попросту тем, что я набил бы ему морду.
— Этого бы лучше не делать. — Капитан вынул свою трубку и зажег ее. — Для компании будет не слишком хорошо, если он вздумает на нас жаловаться, а? Кроме того, мы несем особую ответственность — вежливость по отношению к империалистической Америке и все такое прочее.
Третий офицер повернулся ко мне.
— Вероятно, вам он тоже уже рассказывал о том, что у него большие политические связи в высших правительственных кругах Америки и что они нас в порошок сотрут.
Я невольно рассмеялся:
— Нет, до меня он с этим еще не добрался.
Затем град забарабанил еще сильнее, и ветер взвыл так яростно, словно для него было оскорблением видеть, что мы все еще остаемся в воздухе. Корабль нырнул на пугающую глубину; затем снова выровнялся. Он дрожал от кормы до носа. Снаружи было темно хоть глаз выколи. Молнии вспыхивали вокруг нас. Намереваясь успокоить пассажиров, я пошел к двери, поскольку в рубке, собственно, делать мне было нечего.
В этот момент дверь рванули и ввалился Рейган — олицетворение обнаженного ужаса — со свитой бледных скаутов.
Приближаясь к капитану Хардингу, Рейган дико размахивал своей тростью.
— Я несу ответственность за этих мальчиков, капитан. Их родители доверили мне их жизни! Я требую, чтобы нам немедленно были выданы спасательные шлюпки и парашюты!
— Пожалуйста, вернитесь в свою каюту, сэр! — твердо отвечал Хардинг. — Корабль абсолютно надежен. Однако было бы лучше, если бы пассажиры сейчас по нему не бродили. Особенно это касается рубки. Если вы нервничаете, корабельный врач с удовольствием снабдит вас успокоительным.
Вместо ответа Рейган проревел бессвязную чушь. Капитан Хардинг сунул трубку в рот и повернулся в нему спиной.
— Прошу вас, оставьте мою рубку, сэр!
Я подошел к нему.
— Полагаю, теперь вам лучше…
Но Рейган положил свою мясистую руку на плечо капитана Хардинга.
— Послушайте, капитан! Я имею право…
Капитан повернулся к нему и произнес ледяным тоном:
— Может быть, кто-нибудь из господ офицеров все-таки будет столь любезен и проводит этого пассажира в его каюту?
Третий помощник и я схватили Рейгана и оттащили его назад. Он был так ошарашен, что оказал весьма слабое сопротивление. Он трясся всем телом. Мы выволокли его из рубки в коридор, где я подозвал двух матросов, чтобы передать Ронни им, поскольку пришел в такую ярость от угроз Рейгана капитану Хардингу, что не был больше уверен в своей выдержке. Мне казалось, что я не смогу обходиться с этим человеком спокойно.
Когда я вернулся в рубку, Хардинг курил свою трубочку, как будто ничего не случилось.
— Проклятая истеричная баба, — проворчал он про себя. — Надеюсь, скоро мы выйдем из полосы шторма.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СТЫД И СРАМ!

Когда мы наконец достигли Таити и пробились сквозь облака в надежде стать на якорь, нашим глазам открылась картина острова, над которым только что отбушевал тайфун. Корабль трясло и раскачивало, и мы не могли ничего сделать, кроме как удерживать его в воздухе.
Целые пальмовые рощи были повалены на землю ветром. Многие здания получили тяжелые повреждения. В аэропарке остались только три причальные мачты, и у них уже стояли два корабля. Потребовался весь имеющийся в наличии дополнительный трос, чтобы надежно укрепить их.
Полностью уяснив себе положение, капитан приказал штурману описать над аэропарком круг и оставил рубку.
— Сейчас вернусь, — сказал он. Третий помощник подмигнул мне.
— Ничуть не удивлюсь, если он решил порадовать себя глоточком рома. Не осудишь, после такого шторма, да еще с этим Рейганом на борту.
Большой корабль продолжал кружить сквозь яростно завывающий ветер, который не выказывал ни малейшего намерения улечься. И сколько бы я ни смотрел на аэропарк, ветер все носился и носился над его мачтами.
Минуло четверть часа, а капитан в рубке все не показывался.
— На него это совсем не похоже — отсутствовать так долго, — сказал я.
Прошло еще пять минут. Затем третий помощник позвал матроса, чтобы тот заглянул в каюту капитана и посмотрел, все ли у него в порядке.
Вскоре после этого матрос примчался обратно, на его лице было написано полнейшее отчаяние.
— Капитан, сэр, там, наверху. В кладовой, где парашюты. Ранен, сэр. Доктор уже идет.
— В кладовой? Но что ему там понадобилось? — Поскольку больше никто из офицеров не мог оставить свое место в рубке, за матросом в узкий коридор последовал я. Мы поднялись по короткому трапу наверх, к офицерским каютам, прошли мимо каюты капитана и оказались у второй короткой лестницы, ведущей к проходу между шкафами, где хранилось спасательное снаряжение. Здесь было довольно темно, однако я сразу увидел капитана, лежащего у последней ступеньки с искаженным от боли лицом. Я опустился возле него на колени.
— Упал с проклятой лестницы. — Каждое слово давалось капитану с трудом. — Думаю, сломал ногу. — Корабль вздрогнул под очередным ударом ветра. — Этот чертов Рейган… обнаружил его, когда он пытался вскрыть шкаф с парашютами. Залез наверх, чтобы прогнать. Он меня столкнул… а!
— Где он сейчас, сэр?
— Сбежал. Со страху, должно быть.
Пришел врач, осмотрел ногу.
— Боюсь, это перелом. В этом случае вам придется сойти на сушу, капитан, и как следует подлечиться.
Я видел, какие глаза были у капитана, когда он услышал приговор доктора. В них застыл неприкрытый ужас. Если теперь ему придется надолго остаться внизу, то он больше не сможет вернуться на службу. Он уже перешагнул границы пенсионного возраста. Вождь следопытов Рейган успешно завершил летную карьеру Хардинга — и тем самым положил предел самой его жизни. Если бы в этот миг Рейган оказался рядом, думаю, я убил бы его!
Наконец шторм улегся. Мы маневрировали еще полчаса, прежде чем спустились к аэропарку. Небо полностью очистилось, сияло солнце. Таити был таким же дивно прекрасным, как всегда. Если не считать повреждений, причиненных бурей нескольким зданиям, и вырванных с корнем деревьев, ничто больше не напоминало о том, что недавно здесь бушевал тайфун.
Позднее я увидел, как санитары подняли носилки с капитаном и понесли его к мачте. Я смотрел, как лифт увозит капитана на землю, где его уже ждал больничный экипаж.
На душе у меня было ужасно. Я был твердо уверен в том, что никогда больше не увижу капитана. Господь милосердный, как ненавидел я этого Рейгана за все, что он натворил! Никогда в жизни я никого не ненавидел так яростно. Хардинг был одним из немногих в мире будущего, к кому я испытывал настоящую привязанность. Может быть, потому, что Хардинг был уже старым человеком и больше принадлежал к моему миру, чем к своему собственному. И вот он исчез из моей жизни, исчез навсегда. Я чувствовал себя ужасно одиноким, доложу я вам. Я дал себе слово особенно внимательно следить отныне за “капитаном” Рейганом.
***
Тонга вынырнул и пропал, и внезапно оказалось, что мы взяли уже курс на Сидней. Мы летели со скоростью сто двадцать миль при встречном ветре, который по сравнению с только что преодоленным тайфуном казался не серьезнее нежного дуновения.
С нашей встречи на Таити Рейган и его следопыты еще не покидали своих кают, чтобы перекусить за своими дурацкими ширмами. По крайней мере, кажется, собственная глупость сделала Ронни робким. Он знал, что в истории с парашютами хватил через край. Когда мы как-то раз столкнулись в коридоре, он опустил взгляд и не произнес ни слова, покуда мы ни разминулись.
Но потом произошел тот самый случай, который и привел к последующим катастрофам.
В последний вечер перед нашим прибытием в Сидней вопли из столовой третьего класса долетели до рубки. Опять какие-то неприятности.
Я нехотя покинул рубку и направился к кают-компании. В углу возле двери в камбуз царило настоящее столпотворение. Стюарды в белых кителях, матросы в синих робах, мужчины в костюмах, девушки в коротких платьях — все теснились там, наскакивая на человека в хорошо всем известных шортах цвета хаки и зеленой рубашке юного мустангера. На краю свалки суетились несколько перепуганных следопытов. Потом я увидел лицо Рейгана. Он обхватил обеими руками свой флагшток и нещадно бил им всякого, кто хотел его схватить. Взгляд его застыл, лицо залила пурпурная краска. Он выкрикивал бессвязные угрозы, и я понимал только одно отвратительное слово:
— Ниггер! Ниггер! Ниггер!
В стороне индийские государственные служащие переговаривались с молодым офицером, который и окликнул меня.
— Что все это значит, Муир? — осведомился я. Муир покачал головой.
— Насколько я уяснил, этот господин, — он указал на служащего, — спросил, не может ли он одолжить солонку со стола капитана Рейгана. На что мистер Рейган ударил его палкой, после чего набросился на друзей этого господина…
Только теперь я увидел, что на лбу индийца осталось красное пятно — след от удара.
Я взял себя в руки, насколько мне это удалось, и крикнул:
— Так, господа, довольно! Выпустите его! Не могли бы вы разойтись? Пожалуйста, разойдитесь!
Пассажиры и члены экипажа с благодарностью отступили от Рейгана. Тот остался стоять, задыхаясь, с сумасшедшим взором. Он был вне себя. Внезапно он подскочил к ближайшему столу и закрылся своим флагштоком, приняв боевую позицию.
Я пытался заговорить с ним разумно, отлично сознавая: мой долг — сохранить доброе имя нашей авиакомпании и сберечь мою репутацию. Нельзя дать мистеру Рейгану ни малейшей возможности пожаловаться на кого-либо или использовать свои политические связи нам во вред. Трудно было не забывать обо всем этом, особенно если учесть, как сильно ненавидел я этого типа. Я прилагал все усилия, чтобы выразить ему сочувствие и успокоить его.
— Все уже позади, капитан Рейган. Если вы извинитесь перед джентльменом, которого ударили…
— Я должен извиняться? Перед этими отбросами?
Рыча, Рейган опустил свой флагшток на меня. Я схватил палку и выволок висящего на ней капитана из-за стола. Если мне придется ударить этого безумца, чтобы утихомирить его, никто не сможет потом меня попрекнуть. Но оказалось, что сумасшествие заразно.
Рейган поднял ко мне искаженное злобой лицо и заревел:
— Руки прочь от моей трости, вы, богом проклятая британская тряпка, подтирающая ниггерские задницы!
И это было уже чересчур.
Я действительно не могу вспомнить, как нанес первый удар. Я только знал, что бил его снова и снова и что под конец меня силой оттащили от него. Помню его жуткое разбитое, залитое кровью лицо. Еще я знаю, что кричал что-то о том, как он разбил жизнь капитану. Помню трость — я держал ее в руках и все колотил его, покуда несколько матросов не оторвали меня от моей жертвы. И внезапно наступила полная тишина, пугающая тишина, и Рейган лежал измочаленный, окровавленный, неподвижный на полу — наверное, он был мертв.
Плохо соображая, я обернулся и увидел полные ужаса лица — следопыты, пассажиры, матросы. Второй помощник, взявший теперь на себя командование кораблем, торопливо подошел к месту происшествия и осмотрел Рейгана. Я спросил:
— Он мертв?
— Должен был быть, — отозвался кто-то. — Но он еще жив.
Второй помощник подошел ко мне; сострадание было написано на его лице.
— Бастэйбл, бедняга, — сказал он. — Вам не следовало этого делать, старина. Боюсь, теперь у вас будут серьезные неприятности.
***
Разумеется, как только мы приземлились в Сиднее, меня отстранили от службы и доставили на главную квартиру местного отделения Воздушной Полиции Особого Назначения. Все отнеслись ко мне с пониманием, особенно после того, как выслушали всю историю целиком от других офицеров “Лох Этив”. Но Рейган уже успел передать вечерним газетам собственную версию. Худшее произошло. “ЗВЕРСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ ОФИЦЕРА ПОЛИЦИИ С АМЕРИКАНСКИМ ТУРИСТОМ” — под таким заголовком вышел “Сидней Гералд”, а большинство других сообщений были сенсационной стряпней самого скверного пошиба, и все они стояли на первых полосах. Разумеется, назывались имена: судно и авиакомпания. Упоминалась недавно созданная Его Императорского Величества Воздушная Полиция Особого Назначения. (“Разве этого мы ожидаем от людей, которых призываем, чтобы они защищали нас?” — вопрошала одна из газет.) Брали интервью у пассажиров, цитировали первое, неофициальное заявление сиднейского бюро авиакомпании. Я в прессе, естественно, не сказал ни слова — и некоторые газеты тут же истолковали мое молчание как признание. Я набросился на Рейгана без всякого повода и пытался его убить!
Затем я получил телеграмму от моего лондонского начальства. “Немедленно возвращайтесь”.
Я пал духом. Подавленное настроение охватило меня и не отпускало больше. Упрямое, холодное. Все обратное путешествие в Лондон на борту военного корабля “Беспощадный” меня терзали мрачные мысли. Что касается армии, то тут моему поведению не будет оправданий. Я знал, что предстану перед военным судом и, вероятно, буду уволен. Такую перспективу приятной не назовешь.
По прибытии в Лондон меня немедленно доставили на главную квартиру ВПОНа возле небольшого военного аэропарка. В казарме я был взят под стражу — до тех пор пока не придет решение моей участи из военного министерства.
Насколько можно было судить, Рейгана убедили отказаться от прежних своих показаний и признать, что он серьезно провоцировал меня; несмотря на это я, конечно же, был недопустимо несдержан, и в любом случае мне предстоял суд.
Через несколько дней после того, как я узнал о решении Рейгана, меня пригласили в штаб командования. Генерал-майор фри был очень порядочный человек, военный старой школы. Он понимал, что произошло, однако довольно свободно высказал мне свою позицию.
— Видите ли, Бастэйбл, я знаю, через что вы прошли. Сперва потеря памяти, теперь этот… Ну, эта ваша вспышка, если угодно. Наплыв необузданного гнева, не так ли? Мне такое знакомо. Но вы понимаете, я не могу быть уверен в том, что подобное не повторится. Я имею в виду, старая травма головного мозга и все такое… немножко все вперемешку, не так ли?
Я болезненно улыбнулся ему, насколько теперь припоминаю.
— Вы хотите сказать, сэр, что я сумасшедший?
— Нет, нет, нет, конечно же, нет. Скажем так: нервный. В общем, коротко и ясно, Бастэйбл: я хочу, чтобы вы подали в отставку.
Он неловко откашлялся и, не глядя на меня, предложил мне сигарету. Я отказался. Потом встал и отдал честь.
— Я совершенно понимаю вас, сэр, и ценю ваше доверие. С вашей стороны это было чрезвычайно предупредительно. Разумеется, я подам рапорт. Завтра утром вас устроит?
— Превосходно. Не спешите. Мне очень жаль терять вас. Будьте счастливы, Бастэйбл. Я полагаю, вы не должны беспокоиться о том, что “Макафи” что-либо предпримет против вас. Капитан Хардинг высказался перед владельцами компании в вашу пользу. Остальные офицеры, разумеется, тоже.
— Благодарю вас за то, что сказали мне это.
— Не стоит благодарности. Прощайте, Бастэйбл! — Он встал, энергично встряхнул мою руку. — Ах, вот еще. С вами хочет поговорить ваш брат. Мне об этом доложили. Он хотел бы встретиться с вами сегодня вечером в королевском клубе аэронавтов.
— Мой брат, сэр?
— Разве вам неизвестно, что у вас есть брат?
У меня был брат. Даже три. Но я оставил их в 1902 году.
Я оставил приемную генерала с таким ощущением, будто полностью потерял рассудок. Вернулся на свою квартиру, упаковал немногочисленные пожитки в сумку, переоделся в штатское, сел в электрокэб и отправился на Пикадилли, к королевскому клубу аэронавтов.
Для чего кому-то потребовалось выдавать себя за моего брата? Возможно, этому существует очень простое объяснение. Конечно же, это просто недоразумение. Однако я не был полностью уверен.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. БОГЕМНЫЙ БРАТЕЦ

Откинувшись на мягком сиденье электрокэба, я уставился в окно и попытался собраться с мыслями. После того случая с Рейганом я был точно оглушен и только теперь, когда оставил свою квартиру, начал сознавать последствия своего поступка Мне стало ясно, что я в общем и целом отделался довольно дешево Однако все сходилось к тому, что мои усилия утвердиться в обществе 70-х годов только что потерпели окончательный крах. Только теперь я стал еще худшим отщепенцем, чем сразу после моего появления. Я обесчестил свой мундир, нарушил границы дозволенного.
Но еще хуже было то, что блаженное сновидение постепенно превращалось для меня в жуткий кошмар.
Я вынул часы. Было всего лишь три часа пополудни, никто не назвал бы это время “вечерним”. Я понятия не имел, какой прием ждет меня в клубе. Естественно, я был его членом, однако очень легко могло случиться так, что там уже все готово для моего исключения после моей позорной отставки во ВПОНе. В этом я бы не мог никого упрекнуть. В конце концов, я, вероятно, поставил в неловкое положение других членов клуба. Но мне хотелось оттянуть свое появление там, насколько это возможно. Я постучал по крыше кэба и сказал водителю, чтобы он высадил меня у следующего же перехода на пешеходный тротуар; спустился, заплатил сколько положено, после чего принялся бесцельно бродить между стройных колонн, поддерживающих надземную дорогу. Я глазел на выставленные в витринах экзотические товары; они поступали из всех уголков империи и напоминали мне о тех далеких странах, которые я, возможно, больше никогда не увижу. В поисках того, что способно было отвлечь меня от горьких мыслей, я отправился в кинематограф и посмотрел музыкальный фильм. Действие происходило в XVI веке. Американский актер по имени Хэмфри Богарт представлял сэра Фрэнсиса Дрейка, а шведка (насколько я знал, жена Богарта) по имени Грета Гарбо — королеву Елизавету. Самое удивительное заключается в том, что это было самое ясное мое впечатление от того дня.
Около семи я вернулся к клубу, незамеченным проскользнул в приятный мягкий сумрак бара, украшенного десятками сувениров, которые напоминали о знаменитых воздушных кораблях. Несколько молодых людей болтали за столиками, но меня, по счастью, никто не узнал. Я заказал виски с содовой и довольно быстро опрокинул первый стаканчик. Вслед за первым успел пропустить еще парочку, когда кто-то дотронулся до моей руки. Я тут же развернулся в ожидании того, что меня попросят покинуть клуб.
Однако я увидел перед собой молодого человека с дружеской улыбкой на лице, одетого, как я уже к тому времени знал, по моде первого семестра Оксфорда Его черные, довольно длинные волосы были зачесаны назад без пробора. Он носил пиджак с бархатными отворотами, багряно-красный шелковый галстук и брюки, тесные в бедрах и очень просторные ниже колен. В 1902 году такой туалет был бы довольно близок к облачению так называемых “эстетов”. Все в целом сильно смахивало на богему, а я всегда недоверчиво относился к людям в подобных “мундирах”. Они совершенно не в моем вкусе. Насколько я оставался незамеченным, настолько молодой человек притягивал к себе неодобрительные взоры решительно всех присутствующих. Он был мне в высшей степени неприятен.
Казалось, он совершенно не замечает, какое впечатление производит в клубе. Взяв мою вялую руку, он сердечно пожал ее.
— Вы — мой брат Освальд, не так ли?
— Я Освальд Бастэйбл, — подтвердил я, — однако не думаю, чтобы именно меня вы искали. У меня нет брата.
Он подбоченился и улыбнулся.
— Почем вам знать? Полагаю, вы страдаете потерей памяти?
— Ну… да.
Было совершенно очевидно: я вряд ли мог утверждать, что потерял память, и в то же время решительно отрицать, что у меня есть брат. Я сам поставил себя в эту идиотскую ситуацию.
— Почему же тогда вы не объявлялись раньше? — парировал я. — Когда газеты пестрели всякой чушью на мой счет?
Он потер подбородок и с усмешкой взглянул на меня.
— В то время я был за границей, — сказал он. — В Китае, если быть точным. Там чувствуешь себя немного оторванным от здешней жизни.
— Послушайте, вы, — сказал я, теряя терпение, — вы же чертовски хорошо знаете, что никакой вы мне не брат. Не знаю, чего вы добиваетесь, но я бы предпочел, чтобы вы оставили меня в покое!
Он снова широко улыбнулся.
— Вы абсолютно правы. Я вам не брат. Меня зовут Демпси — Корнелиус Демпси. Я надумал выдать себя за вашего брата, чтобы задеть ваше любопытство. Мне хотелось быть уверенным, что вы придете. И тем не менее… — Тут он снова одарил меня насмешливым взглядом. — Тем не менее странно, что при полной потере памяти вы точно знаете — брата у вас нет. Останемся здесь и побеседуем немного или отправимся куда-нибудь в другое место и чуть-чуть выпьем?
— Я совершенно не уверен в том, что мне хочется того или другого, мистер Демпси. В конце концов, вы мне до сих пор не объяснили, как это вам взбрело на ум морочить меня подобным образом. Жестокая вышла бы шутка, если бы я вам поверил.
— Возможно, — непринужденно согласился он. — С другой стороны, у вас, без сомнения, имелась веская причина симулировать амнезию. Может быть, вы что-то скрываете? Да разве подобным образом вы не скрыли от властей, кто вы на самом деле?
— Если мне и есть что скрывать, то это касается меня одного. Могу заверить вас, мистер Демпси, что Освальд Бастэйбл — единственное имя, которое я когда-либо носил. Итак, я был бы вам признателен, если бы теперь вы оставили меня в покое. У меня довольно других проблем.
— Но именно поэтому я и здесь, Бастэйбл. Чтобы помочь вам. Мне очень жаль, если я задел ваши чувства. Я действительно хочу вам помочь. Уделите мне всего полчаса. — Он огляделся. — За углом есть довольно милое заведение, где мы могли бы выпить.
Я вздохнул.
— Хорошо.
В конце концов, терять мне было нечего. Какой-то миг я еще спрашивал себя, неужели этот высокомерный, такой холодный и такой самоуверенный молодой человек действительно знает, что со мной случилось? Но потом я отбросил эти мысли.
Мы покинули ККА и отправились в Барлингтон, одно из немногих мест, которое почти не изменилось с 1902 года. Корнелиус Демпси остановился перед дверью, не имевшей никакой вывески. Ему пришлось несколько раз надавить на медный звонок, прежде чем отворили. Наружу высунулась пожилая женщина. Увидев Демпси, она впустила нас в темный коридор. Откуда-то снизу доносились голоса и смех, и, судя по звукам, здесь находилось нечто вроде клуба с баром. Мы спустились на несколько ступенек и вошли в слабо освещенное помещение, где стояло несколько столов без скатерти. За ними сидели молодые люди и женщины, все одетые по той же моде, что и Демпси. Некоторые из них приветствовали его, пока мы пробирались между столами. Как только мы сели, тотчас подошел кельнер, и Демпси заказал бутылку столового вина. Я чувствовал себя в высшей степени неуютно, хотя, разумеется, состояние мое было далеко не так плачевно, как в моем собственном клубе. Это было мое первое знакомство с той стороной лондонской жизни, существования которой я до сих пор почти не замечал. Когда принесли вино, я махом выпил целый стакан. Если мне суждено быть отщепенцем, горько подумал я, то придется привыкать к пивнушкам такого пошиба.
Демпси смотрел, как я пью, и у него было такое выражение лица, точно он забавлялся.
— Вероятно, вы никогда еще не бывали в подвальчиках, а?
— Нет.
Я налил себе второй стакан.
— Здесь вы можете расслабиться. Атмосфера совершенно свободная и непринужденная. Вам нравится вино?
— Спасибо. — Я откинулся на спинку стула и попытался обрести невозмутимый вид. — И что все это значит, мистер Демпси?
— Я исхожу из того факта, что в настоящий момент вы безработный.
— Это даже преуменьшение.
— Неважно. Именно о том и речь. Я случайно узнал об одной работе для вас, если вас это интересует. На воздушном корабле. С капитаном я уже говорил, он готов взять вас. Он знает вашу историю.
Я ощутил недоверие.
— Что это за работа, мистер Демпси? Ни один порядочный капитан…
— Этот капитан — один из самых порядочных людей, которые когда-либо командовали кораблем. — Теперь он отбросил свою насмешливую манеру говорить и стал вполне серьезным. — Я глубоко уважаю его и знаю, что вы бы тоже его полюбили. Он прямолинеен, как трость.
— Но почему?..
— Его корабль — довольно-таки старый ящик. Не сравнить с большим линейным фрегатом или чем-то вроде того. Старомодный, медлительный, занимается главным образом перевозкой грузов. Товары, к которым другие интереса не испытывают. Маленькие поручения. Иногда опасные дела. Вы знаете такие суда.
— Видел.
Я глотнул вина. Этот шанс лучше всего, на что я мог надеяться, и мне чертовски повезло, что мне его предложили.
Была своя логика в том, что маленький корабль, перебивающийся случайными заказами, с трудом мог заполучить на службу образованного летчика. Ведь на больших судах жалованье неизмеримо выше. И все же в тот момент я еще не был по-настоящему заинтересован. Меня до сих пор переполняла горечь.
— Но вы уверены, что капитану известна вся история? Знаете ли, из армии я вылетел не просто так.
— Я знаю причину, — серьезно возразил Демпси. — И мне она импонирует.
— Импонирует? Но почему?
— Скажем просто, я терпеть не могу таких типов, как этот Рейган. И я восхищаюсь тем, что вы сделали для индийца, на которого он набросился. Это доказывает, что вы порядочный парень и правильно смотрите на вещи.
Не уверен, что с удовольствием услышал такую похвалу из уст молодого человека. Я пожал плечами.
— Я ненавидел Рейгана за то, что он причинил моему капитану.
Демпси улыбнулся:
— Можете интерпретировать это как хотите, Бастэйбл. Во всяком случае, вы можете получить работу. Хотите?
Я осушил второй стакан вина и наморщил лоб.
— Я не так уж уверен, что…
Демпси налил мне еще.
— Я не собираюсь уговаривать вас делать то, чего вы по-настоящему не хотите. Но должен напомнить: не многие капитаны взяли бы вас на должность выше матроса. По крайней мере долгое время.
— Не сомневаюсь.
Демпси зажег длинную сигару.
— Может быть, у вас есть друзья, которые предложили вам хорошую работу на земле?
— Друзья? Нет. У меня нет друзей. — Это было чистой правдой. Из всех моих знакомых ближе всего подходил под определение друга капитан Хардинг.
— И вы знаете воздушные корабли. Вы смогли бы управиться с ними в случае необходимости?
— Вероятно. Я сдал экзамен, соответствующий испытанию на патент второго помощника. Но в любом случае я довольно слаб в части практики.
— Этому вы быстро научитесь.
— Как же вы свели знакомство с капитаном сухогруза? — спросил я. — Разве вы не студент?
— Вы имеете в виду первый семестр Оксфорда? — Демпси опустил глаза. — Был. Но это другая история. Знаете, я следил за ходом развития событий с того момента, как вас нашли на вершине горы. Должен признаться, вы были властелином моей фантазии.
Я невольно рассмеялся, пусть даже смех мой прозвучал не слишком весело.
— Ну, вероятно, с вашей стороны очень великодушно помогать мне. Когда же я познакомлюсь с вашим капитаном?
— Вас устроит сегодняшний вечер? Мы могли бы поехать в Крэйдон на моей машине. Что скажете?
— Почему бы и нет? — Я пожал плечами.

ГЛАВА ПЯТАЯ. КАПИТАН КОРЖЕНЕВСКИЙ

Демпси гнал в Крэйдон довольно быстро, и должен признать, что он удивительно ловко управлялся со своим старомодным “морданом”. За полчаса мы были уже на месте.
Крэйдон — типичный аэрогородок. Своим существованием он обязан аэропарку, и куда ни бросишь взор, всюду что-нибудь да напомнит об этом. Многие отели названы в память знаменитых воздушных кораблей, а улицы так и кишат летчиками изо всех стран. По сравнению с другими это довольно шумный и развязный город: он был совершенно похож на старые морские порты моего времени. (Вероятно, мне нужно было бы говорить обо всем этом не “был”, а “будет”, но как-то трудно делать это, поскольку события относятся к моему личному прошлому.)
Демпси зарулил в передний двор маленького отеля в одной из небольших улочек. Отель назывался “Ариман на отдыхе” и в минувшие эпохи определенно был станцией почтовых карет. Как сообщала маленькая вывеска, этот отель находился в старой части города, — он представлял собой разительную противоположность башням из стекла и бетона, громоздящимся в большей части Крэйдона.
Демпси провел меня по большому бару, где толклись летчики старого поколения, которые явно предпочитали атмосферу “Аримана” комфортабельным отелям “люкс”. Поднявшись по деревянной лестнице, мы прошли холл и коридор и остановились перед дверью в самом конце коридора. Демпси постучал.
— Капитан! Вы не примете нас, сэр?
Я был поражен искренним почтением, едва ли не благоговением, прозвучавшим в тоне молодого человека, когда он обратился к капитану.
— Входите! — Голос был гортанный и хриплый — чужеземный голос.
Мы вошли в уютную комнату. В камине пылал огонь, и это был единственный источник света. В высоком кожаном “вольтеровском” кресле сидел человек лет примерно шестидесяти. У него была клиновидная бородка серо-стального цвета и такие же волосы. Серо-голубые глаза глядели твердо и проницательно. Этот взгляд вызывал абсолютное доверие. У капитана был крупный горбатый нос, волевой рот, и когда он встал, я увидел, что он сравнительно небольшого роста, но крепко сложен. Когда Демпси представил нас друг другу, пожатие его руки было твердым.
— Капитан Корженевский, это лейтенант Бастэйбл.
— Как поживаете, лейтенант? — Он говорил с сильным акцентом, однако четко выговаривал слова. — Рад познакомиться с вами.
— Как поживаете, сэр? Думаю, вам лучше обращаться ко мне просто “мистер”. Сегодня решилась моя отставка из ВПОНа, и я теперь человек штатский.
Корженевский улыбнулся, повернулся к тяжелому буфету из еловой древесины.
— Могу я предложить вам что-нибудь выпить, мистер Бастэйбл?
— Благодарю, сэр. Виски?
— Отлично. А вам, Демпси?
— Стакан шабли было бы неплохо, если не возражаете, капитан.
— Хорошо.
На Корженевском был толстый белый свитер с круглым воротом и черно-синие брюки от парадной летной формы; на стуле возле письменного стола я увидел пиджак с капитанскими знаками различия, а на самом столе — довольно поношенную фуражку.
— Я передал мистеру Бастэйблу ваше предложение, сэр, — доложил Демпси, принимая свой стакан шабли. — Именно поэтому мы здесь.
Корженевский провел по губам рукой, задумчиво рассматривая меня.
— Разумеется, — пробормотал он. Он отдал нам наши стаканы, вернулся к буфету и налил себе немного виски, добавив содовой.
— Знаете, у меня настоятельная нужда во втором помощнике. Мне нужен бы человек с большим летным опытом, но в Англии мне такого не нанять, а тех, кого обыкновенно находят в подобных ситуациях, я брать не хочу. Я читал о вас. Горячая голова, а?
Я тряхнул головой. Неожиданно у меня возникло ощущение, что я очень хочу служить под командой Корженевского. Меня мгновенно охватила симпатия к этому человеку.
— Как правило, нет, сэр. В том случае были… ну, особенные обстоятельства, сэр.
— Я так и думал. До недавнего времени у меня был очень хороший помощник. Паренек по имени Марло. В Макао у него возникли какие-то трудности.
Капитан нахмурился и взял со стола сигару. Он предложил и мне одну из черного портсигара; я с благодарностью взял, а Демпси с улыбкой отказался. Когда капитан Корженевский говорил, он не сводил с меня глаз, и у меня было такое чувство, будто он исследует самые глубины моей души. Каждое его слово звучало очень весомо, и все движения были медленными и выверенными.
— Вас нашли в Гималаях. Вы потеряли память. Учились и получили патент лейтенанта воздушной полиции. Устроили драку с пассажиром на “Лох Этив”. Нанесли ему тяжкие повреждения. Пассажир был изрядный кляузник, а?
— Да, сэр.
Сигара на вкус оказалась удивительно нежной и сладкой.
— Он отказался есть рядом с индийцами, насколько я слышал?
— Помимо всего прочего, сэр.
— Хорошо. — Корженевский послал мне еще один взгляд — острый, испытующий.
— Рейган был виноват в том, что наш капитан сломал себе ногу, сэр. Для старика это означало окончательно удалиться на покой. Одну только мысль об этом капитан просто не в состоянии был вынести, сэр.
Корженевский кивнул.
— Знаю, что он чувствовал. Капитан Хардинг. Летал однажды с ним. Первоклассный летчик. Стало быть, ваше преступление состоит в излишней преданности, а? При известных условиях лояльность становится отягчающим обстоятельством, а?
Его слова, казалось, имели какое-то особенное значение, не вполне для меня понятное.
— Полагаю… да, сэр.
— Хорошо.
Демпси сказал:
— Сэр, мне кажется, он, по крайней мере эмоционально, один из нас.
Корженевский поднял руку, заставляя молодого человека замолчать. Затем, погрузившись в свои мысли, капитан уставился в огонь. Несколькими минутами позже он повернулся и сказал:
— Я поляк, мистер Бастэйбл. Натурализованный британец, но урожденный поляк. Если я вернусь на родину, меня расстреляют. Знаете почему?
— Вы изгнанник, сэр? Русские?..
— Точно. Русские. Польша — часть их империи. Я держался того мнения, что это неправильно и что необходимо дать народам право свободно определять свою судьбу. Об этом я отнюдь не молчал. Много лет назад. Кто-то услышал. Так я был изгнан. Тогда я поступил на службу в британский торговый воздушный флот. Потому что был польским патриотом. — Он пожал плечами.
Я спрашивал себя, зачем он мне это рассказывает, однако чувствовал: он преследует определенную цель, и внимал ему со всевозможным почтением. Наконец он снова взглянул на меня.
— Вот видите, мистер Бастэйбл, мы с вами, стало быть, оба отщепенцы. Каждый на свой лад. Не потому, что хотели этого, но потому, что у нас не было другого выбора.
— Понимаю, сэр.
Я все еще был немного растерян, однако говорить больше ничего не стал.
— У меня есть корабль, — сказал Корженевский. — Внешность у него неприглядная, но это все еще хорошее маленькое судно. Хотите пойти с нами, мистер Бастэйбл?
— С удовольствием, сэр. Я очень признателен.
— Вам не нужно благодарить, мистер Бастэйбл. Мне требуется второй помощник, а вам — работа. Плата не очень высокая. Пять фунтов в неделю.
— Спасибо, сэр.
— Хорошо.
Я все еще недоумевал: что общего может быть между молодым человеком из богемы и старым капитаном? Но складывалось впечатление, что они очень хорошо знают друг друга.
— Думаю, вы могли бы остановиться на эту ночь в нашем отеле, если вам угодно, — продолжал капитан Корженевский. — Утром приходите на борт. Восемь часов вам подходит?
— Отлично, сэр.
— Хорошо.
Я взял свою сумку и выжидательно посмотрел на Демпси. Молодой человек взглянул на капитана, широко улыбнулся и потрепал меня по плечу.
— Устраивайтесь здесь как следует. Я скоро приду. Мне еще нужно обсудить с капитаном кое-что.
Довольно-таки сильно сбитый с толку, я простился с моим новым капитаном и покинул комнату. Закрывая за собой дверь, я еще услышал, как Демпси заговорил:
— А теперь насчет пассажиров, сэр…
На следующее утро омнибус доставил меня в аэропарк. У мачт находились десятки воздушных кораблей; они приземлялись, стартовали, кишели, как пчелы в гигантском улье. В лучах осеннего солнца их борта мерцали серебром, золотом, алебастром. Еще прошлым вечером Демпси сказал мне название судна, по которому я должен найти Корженевского. Оно называлось “Скиталец” (я еще подумал, что это довольно романтическое имя). Служащие аэропарка сказали мне, что он пришвартован к мачте № 14. Теперь, при холодном свете дня, я постепенно начинал задаваться вопросом, не слишком ли опрометчиво я поступил, принимая новое предложение. Однако на раздумья и взвешивания всех “за” и “против” уже не оставалось времени. В конце концов, я смогу покинуть корабль в любое время, если выяснится, что работа не отвечает моим ожиданиям.
Когда я добрался до мачты № 14, то выяснил, что “Скитальца” отогнали в другое место, освобождая эту мачту для русского транспорта со скоропортящимся грузом, который необходимо реализовать как можно скорее. При этом никто не знал, где стоит теперь “Скиталец”.
Наконец после того, как я полчаса потерял без всякого толку, мне посоветовали отправиться к мачте № 38 — она находилась точнехонько на противоположной стороне аэропарка. Я помчался туда, пробегая под большими гондолами пассажирских и торговых кораблей, пригибаясь под качающимися канатами и огибая по широкой дуге стальные распорки мачт, пока в конце концов не оказался возле мачты № 38 и не увидел свой новый корабль.
“Скиталец” был довольно потасканным и нуждался в свежей покраске, но его отличали такие же стройные пропорции, что и лучшие пассажирские суда. У него была жесткая камера, вероятно, перестроенная из мягкой матерчатой старого типа. Корабль немного покачивался у мачты и, судя по тому, как натянулись его тросы, был тяжело нагружен. Четыре больших мотора старого образца были вынесены наружу и открыты всем стихиям. Я чувствовал себя человеком, которого с океанского лайнера вдруг пересадили на прогулочный пароходик. И поскольку происходил я из той эпохи, где воздушный корабль еще не был известен в качестве широко применяемого транспортного средства, то “Скиталец” представлял для меня почти исторический интерес. Разумеется, он был довольно ветхим. Кое-где серебряная краска облезла, поэтому номер (806) и порт приписки (Лондон) были не очень хорошо читаемы. Поскольку подобное было недопустимо, то два матроса с подъемника подправляли буквы черным креозотом. “Скиталец” был даже старше, чем мой первый корабль, “Лох Несс”, и намного примитивней, так что смахивал чуть ли не на пиратскую шхуну. Я сомневался в том, что на борту имелись такие приборы, как компьютеры, температурные регуляторы или что-нибудь превосходящее по техническому уровню проволочный телефон, а максимальная скорость вряд ли превышала восемьдесят миль.
Я пережил мгновение страха, пока стоял внизу и наблюдал, как корабль лениво повернулся, покачиваясь на своих тросах, чтобы потом нехотя вернуться в прежнюю позицию. В длину корабль достигал примерно шестисот футов и ни одним дюймом не производил впечатления, будто способен держаться в воздухе. Я начал подниматься по мачте, надеясь, что кораблю не пришлось задержаться только лишь из-за моего опоздания.
Достигнув верхушки причальной мачты, я вышел на посадочную площадку. Узкая доска с веревочными перилами была переброшена на корабль. Когда я ступил на нее, она прогнулась. Никаких тебе закрытых сходней, никаких толстых пластиковых стен, чтобы пассажирам не приходилось смотреть на землю с высоты в сто футов. Во мне зародилось и начало крепнуть странное чувство удовлетворения. После первоначального шока мне постепенно начинала нравиться мысль о том, что я буду бороздить небесные дороги вместе с этим старым, покрытым шрамами бродягой. У “Скитальца” имелся собственный стиль. Инвентарь был прост. В нем было что-то от старых кораблей-пионеров, о которых мне часто и мечтательно рассказывал капитан Хардинг.
Когда я вышел на круглую посадочную площадку, меня приветствовал один из матросов в грязном свитере. Он ткнул большим пальцем в сторону короткой алюминиевой лестницы, ведущей с центра площадки наверх.
— Вы новый второй помощник, сэр? Капитан уже ждет вас в рубке.
Я поблагодарил его и вскарабкался по ступеням наверх. В рубке никого не было, кроме невысокого коренастого человека в поношенной, но хорошо отутюженной форме капитана воздушного торгового флота. Он обернулся. Взгляд его серо-голубых глаз был так же задумчив и тверд, как вчера, во рту торчала неизменная черная сигара. Стального цвета клиновидная бородка выставилась вперед, когда он подошел ко мне и встряхнул мою руку.
— Рад видеть вас на борту, мистер Бастэйбл.
— Спасибо, сэр. Я тоже рад быть на борту. Простите за опоздание, но…
— Знаю. Нас перегнали сюда из-за этого проклятого русского сухогруза. Вы не застали нас на месте. Нам нужно еще какое-то время, чтобы подправить буквы на борту, да и пассажиры еще не прибыли. — Он указал в конец рубки, где была еще одна лестница и за ней дверь. — Ваша каюта там. В эту поездку вам придется делить ее с мистером Барри, но как только мы высадим пассажиров, вам будет предоставлена отдельная каюта. Мы редко берем людей. Правда, у нас будет несколько палубных пассажиров, они сядут в Сайгоне. Ваша каюта была единственно приемлемой. Не возражаете?
— Благодарю, сэр.
— Хорошо.
Я поднял сумку.
— Каюта справа, — пояснил Корженевский. — Моя прямо, а та, где пассажиры (которая потом будет вашей), — слева. Думаю, Барри ждет вас. Встречаемся через пятнадцать минут. Надеюсь, тогда мы сможем отчалить.
Я взобрался по трапу и открыл дверь, за которой был короткий коридор, куда выходили три двери. Стены, выкрашенные простой серой краской, были довольно обшарпанными и исцарапанными. Я постучал.
— Входите!
В каюте на разобранной койке сидел высокий тощий человек с дикой копной рыжих волос. На нем было только нижнее белье. Большими глотками он тянул неразбавленный джин. Когда я вошел, он глянул на меня и дружески кивнул:
— Бастэйбл? Я — Барри. Хотите выпить? — Он протянул мне бутылку, но потом, словно вспомнив о хороших манерах, подал стакан. Я улыбнулся:
— Для меня немного рановато. Моя койка наверху, не так ли?
— Боюсь, что так. Вероятно, не вполне то, к чему вы привыкли на “Лох Этив”.
— Мне вполне подходит.
— В шкафу найдете несколько мундиров. Марло, по счастью, был вашего сложения. Там же внизу можете свалить пожитки. Слыхал о вашей великой битве. Говорит только в вашу пользу. Весь наш проклятый корабль набит чудаками. Мы не очень-то сильны в том, что называют формальной дисциплиной, но работаем на износ, а капитан — один из лучших.
— Мне он понравился, — сказал я.
Я уже начал размещать в шкафу свои брюки и вытащил мятую форму. Барри натянул штаны и свитер.
— Один из лучших, — повторил он. Он осушил стакан и заботливо убрал его вместе с бутылкой. — Ага, кажется, наши пассажиры наконец прибыли. Можем отправляться. До скорого в рубке, когда отчалим.
Когда он открыл дверь, я успел мимолетно заметить спину одного из пассажиров, входящего в каюту напротив. Женщина. Женщина в темном дорожном пальто. Было что-то странное в том, что капитан Корженевский взял пассажиров. Он не был похож на человека, которому по душе сухопутные крысы. Но, возможно, “Скиталец” никогда не отказывался получить что-нибудь сверх обычной прибыли, если представлялась возможность. Такие корабли, как этот, обычно приносят довольно мало дохода.
Вскоре я присоединился в рубке к капитану и мистеру Барри. Оба штурмана были на постах, радист засел в своем отделении и держал связь с главной диспетчерской, чтобы знать, когда дадут разрешение стартовать.
Через круглое окно рубки я разглядывал близлежащие корабли. Наш маленький сухогруз выглядел среди них настолько не на своем месте, что я был бы очень рад, если бы мы стартовали побыстрее.
Капитан Корженевский взял телефонную трубку.
— Капитан — машинному отделению. Приготовиться к старту.
Несколькими секундами позднее я услышал рычанье дизельных моторов, когда машинисты включили их, чтобы прогреть. Потом пришел приказ из диспетчерской аэропарка. Мы могли подниматься.
Капитан занял свое место на носу и посмотрел вниз, где были причальные канаты и сходни. Барри подошел к аппарату связи и стоял с трубкой наготове. Боцман остановился посреди лестницы, ведущей на посадочную площадку, так что из рубки была видна только верхняя часть его туловища.
— Принять трап! — сказал капитан. — Закрыть наружные двери, заложить засовы, боцман!
Боцман передал приказ дальше человеку, стоящему внизу, — его вообще не было видно. Громкий шум, грохот и крики заполнили корабль. Затем боцман вновь показался на лестнице.
— Все готово к взлету, сэр.
— Отпустить тросы! — Капитан выпрямился и сунул руки в карманы; в зубах неизменная сигара.
— Отпустить тросы! — крикнул Барри в трубку. Ощутимый толчок — мы отходили от мачты.
— Все швартовы отдать!
— Все швартовы отдать! — повторил Барри. Якорный канат упал, и мы повисли в воздухе.
— Полный назад!
Барри повернул выключатель.
— Полный назад!
Он говорил теперь с машинистами, которые находились снаружи в моторном отделении.
Корабль качался из стороны в сторону, вверх-вниз, моторы отогнали его от мачты.
— Высота двести пятьдесят футов, — распорядился капитан, все еще осматриваясь, глядя в застекленное окно рубки.
— Есть двести пятьдесят футов, сэр. — Штурман повернул огромный металлический штурвал.
Медленно поползли мы наверх в небо, палуба слегка накренилась, пока штурман контролировал показания прибора и юстировал хвостовые стабилизаторы.
И в первый раз меня охватило чувство потери. У меня возникло ощущение, что я оставил все принадлежавшее мне в мире семидесятых ради путешествия, которое готовит мне новые открытия. Я чувствовал себя эдаким старым моряком времен Елизаветы, отплывающим в неведомые моря, чтобы изучить другую сторону планеты.
Аэропарк Крэйдон остался позади. Мы пролетали над полями графства Кент, держа курс на побережье. Постепенно корабль набрал высоту в тысячу футов; наша скорость не превышала пятидесяти миль. Корабль слушался руля поразительно легко, и постепенно я начал понимать, что “Скиталец” обладает качествами, о которых я не подозревал. Я учился оценивать воздушное судно не по его внешности. Каким бы примитивным ни было его оснащение, он летел послушно и спокойно по своей небесной дороге. Барри, которого я было принял за пьянчугу, заканчивающего свою бесславную карьеру, проявил себя способным офицером, и скоро я установил, что он тяжко напивается, только если не находится в воздухе. Я надеялся, что товарищи мои не приняли меня за франта, судя по одним лишь моим сдержанным манерам.
***
Весь первый день и вечер путешествия наши пассажиры не показывались из своей каюты. В этом для меня не было ничего примечательного. Может быть, в воздухе они страдали морской болезнью или просто не имели охоты выходить. В конце концов, на “Скитальце” не было ни прогулочной палубы, ни кино. Если хочешь обойти корабль по всей длине и увидеть при этом еще что-нибудь, кроме сложенного штабелями груза в полутьме, нужно выйти наружу, на внешние галереи и там изо всех сил уцепиться за тросы, чтобы ненароком не выпасть за борт.
Я приступил к своим обязанностям с энтузиазмом, пусть поначалу даже немного неловко. Но я надеялся показать капитану Корженевскому свое усердие. Думаю, как капитан, так и Барри это понимали, и вскоре я почувствовал, что напряжение оставляет меня.
Еще до того, как мы пересекли сверкающие голубые воды Средиземного моря, держа курс на Иерусалим, нашу первую гавань, я уже получил бразды правления “Скитальцем”. С этим кораблем нужно было обращаться нежно и, если можно так выразиться, почтительно. Если подходить к нему таким образом, то от него можно было добиться почти всего. Возможно, это звучит сентиментально и нелепо, но на корабле царила сердечность, которая относилась в равной степени и к самому кораблю, и к экипажу.
Но пассажиров я все еще не видел. Вместо того чтобы приходить в маленькую кают-компанию возле камбуза, где ели офицеры и матросы, они обедали в своей каюте. Постепенно я начинал думать, что они опасаются показываться кому-либо, кроме капитана Корженевского или мистера Барри — те то и дело посещали их.
У нас на борту не было специалиста-навигатора или метеоролога. Эти обязанности делили между собой капитан, Барри и я. В ночь перед нашей посадкой в Иерусалиме я заступил на вахту Я как раз сверял наш курс по картам и приборам, когда ко мне зашел наш радист и завел разговор. Под конец он спросил:
— Что вы думаете насчет наших пассажиров, Бастэйбл?
Я пожал плечами.
— А что я должен о них думать, Джонсон? Я лишь одного видел и то мельком. Женщину.
— Думаю, это беглецы, — заявил Джонсон. — Старик говорил, они сойдут в Брунее.
— В самом деле? Это определенно не самый безопасный уголок земли. Вы думаете, здесь что-то нечисто?
— Какие-нибудь террористы. Вероятно, хорошо организованные. Я слышал, их поддерживают немцы и японцы. Меня не удивит, если у них интерес к паре-тройке наших колоний.
— Но существует же международная конвенция. Они не посмеют.
Джонсон рассмеялся:
— Знаете ли, Бастэйбл, вы смотрите на все немножко сквозь розовые очки. Весь Восток бурлит. Национализм, старина. В Индии, Китае, Юго-Восточной Азии. Люди стали нервные.
Джонсон был пессимист, наслаждавшийся подобными мрачными высказываниями. Все, что он сказал, я попытался вместить в рамки моих собственных представлений.
— Меня бы не удивило, если бы наши пассажиры оказались земляками старика. Польские эмигранты. Или даже русские анархисты.
Я громко рассмеялся:
— Ну, довольно, Джонсон. Капитан не имеет ничего общего с подобными людьми.
Джонсон насмешливо покачал головой.
— Бастэйбл, мой мальчик, вы действительно смотрите сквозь розовые очки. Простите, если я вам помешал.
Он убрался прочь из рубки. Я улыбался и больше не думал о его болтовне. Он откровенно пытался меня одурачить. Обычная проделка, встречающая на борту корабля каждого новичка.
Однако пассажиры… они ведь в самом деле не желали показываться.
***
На следующее утро мы совершили посадку в Иерусалиме, и я надел мою белую парадную форму, собираясь наблюдать за разгрузкой. Преимущественно то была сельскохозяйственная техника для еврейских переселенцев в Палестине. Было жарко и сухо. Потом началась суматоха из-за каких-то двух ящиков, которых ждали, но не получили.
Поскольку меня еще не было на корабле, когда происходила погрузка пропавших ящиков, я послал за капитаном. Пока я ждал, купил у мальчишки-газетчика в аэропарке англоязычную газету и мимоходом скользнул по ней глазами. Единственные важные новости касались взрыва бомбы несколько дней назад в доме сэра Джорджа Брауна. По счастью, сэра Джорджа Брауна не было дома; пострадал только лакей, да и то легко. Газеты, разумеется, были взволнованы преступлением. На стене дома сэра Джорджа кто-то намалевал: “СВОБОДУ КОЛОНИЯМ!”. В целом все это, без сомнения, было делом рук фанатиков, и я спрашивал себя, какие же безумцы могли считать подобные акции разумными. В газете помещалось шесть-восемь фотографий — людей, так или иначе связанных с покушением, и среди них был печально знаменитый граф Рудольф фон Дутчке, которого давно уже разыскивали у него на родине. До этого покушения предполагалось, что он нашел себе убежище в Дании. Для всех оставалось непостижимой загадкой, почему прусский аристократ выступает против себе подобных, почему хочет сокрушить те идеалы, на которых воспитан.
Наконец пришел капитан, чтобы разобраться с недоразумением. Я сложил газету и сунул ее в задний карман брюк, дабы вновь посвятить себя своим обязанностям.
Пути судеб поистине бывают странными. Трудно постичь их — в этом я должен был бы убедиться на собственном опыте. То, что произошло потом, было типичным подтверждением тому.
Один из грузчиков оставил торчать из ящика гвоздь, и когда я вошел в грузовой отсек, моя рубашка зацепилась и разорвалась наискось через всю спину. Я не слишком огорчился по этому поводу и продолжал работу, покуда капитан не увидел, что произошло.
— Вы спалите себе спину под этим солнцем, если не будете осторожны, — сказал он. — Идите лучше переоденьтесь, мистер Бастэйбл.
— Если вы так считаете, сэр.
Я оставил одного из наших механиков следить за разгрузкой, прошел между грузовыми отсеками к главному коридору, поднялся по трапу к рубке, а оттуда — к моей каюте. В маленьком переходе царила убийственная жара, и все двери кают стояли распахнутыми настежь. В первый раз, проходя мимо, я смог по-настоящему разглядеть пассажиров. Конечно, я не мог остановиться и уставиться на них в упор, но мне пришлось напрячь всю свою силу воли, чтобы не сделать этого.
Я вошел к себе в каюту и закрыл дверь.
Дрожа, я опустился на нижнюю койку и медленно вытащил из кармана сложенную газету. В каюте я видел мужчину и женщину. Женщину я не знал, однако лицо мужчины было мне теперь слишком знакомо. Я развернул газету и еще раз вгляделся в фотографии анархистов, разыскиваемых в связи с покушением на сэра Джорджа Брауна. Сотни самых разных мыслей проносились в моей голове, когда я внимательно смотрел на одну из них. Не могло быть ни малейших сомнений. Крупный привлекательный мужчина, которого я мельком увидел в каюте, был граф Рудольф фон Дутчке, знаменитый анархист.
Думая о множестве закономерностей, вытекающих из этого разоблачения, я заплакал.
Славный старый воздухоплаватель, который произвел на меня такое сильное впечатление своим характером, своей цельной натурой, которому я с такой готовностью вручил свою судьбу, оказался ничтожным прихвостнем социалистов!
Глубокое чувство, что меня предали, захлестнуло меня. Когда еще я так ошибался в людях?
Я должен, разумеется, связаться с властями и немедленно известить их. Но как мне покинуть корабль, не вызвав ни в ком подозрения? Нет никаких сомнений в том, что все офицеры и члены экипажа полностью разделяют чудовищные воззрения своего капитана. Невозможно, чтобы мне удалось живым добраться до иерусалимской полиции. И все же попытаться — мой долг.
Время, должно быть, прошло слишком быстро, покуда я раздумывал, прикидывая так и эдак, потому что я вдруг почувствовал толчок и понял, что мы уже отчалили.
Теперь я ничего не мог предпринять на этом корабле, полном опасных фанатиков, которые не остановятся ни перед чем, чтобы заставить меня молчать, если заметят, что у меня возникли подозрения.
Со стоном я закрыл лицо руками.
Каким же дураком я был, когда поверил Демпси — явно, как это теперь выяснилось, члену той же шайки! Я объяснял свою доверчивость тем, что после вынужденной отставки совершенно растерялся.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Обратная сторона медали. — Перемена 
тактики. — На сцене появляется Повелитель 
Воздуха. — И уходит путешественник во времени… 

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГЕНЕРАЛ О.Т.ШОУ

Лежа у себя в каюте и размышляя о событиях минувшего дня, я начал понимать, каким образом Корнелиус Демпси, а позднее и его единомышленники пришли к убеждению, что я — один из них. В их глазах мое нападение на Рейгана было нападением на те моральные ценности, которые он олицетворял. Мне было сделано множество намеков, но поскольку я неправильно их интерпретировал, то сам же и втянул себя в эту противоестественную ситуацию.
“Мы с вами оба отщепенцы, каждый на свой лад”, — сказал капитан Корженевский. Только сейчас мне стало ясно значение этих слов! Он считал меня таким же отчаянным удальцом, каким был сам! Социалистом! Даже анархистом!
Но затем я постепенно начал соображать, что мне предоставляется счастливый случай восстановить мою честь. Мой прежний позор будет забыт, и меня восстановят на армейской службе, которую я так люблю.
Потому что они меня ни в чем не подозревают. Они все еще полагают, что я один из них. Если бы мне удалось каким-либо образом захватить корабль и принудить его вернуться в британский аэропарк, я мог бы передать всю банду в руки полиции. Я стал бы героем. (Не то чтобы я желал славы ради одной только славы…) И существовала большая вероятность того, что меня спросят, не хочу ли я снова поступить на службу в мой прежний полк.
Но затем перед моим внутренним взором появилось лицо капитана Корженевского, его твердый взгляд… я ощутил укол страха. Смогу ли я содействовать аресту этого человека? Человека, который отнесся ко мне с таким дружеским расположением? Человека, который выглядит таким кристально честным?
Но я накрепко запер свое сердце. Он именно потому и остается так долго на свободе — потому что выглядит кристально честным. Он настоящий дьявол. Нет никаких сомнений, что за свою долгую преступную карьеру анархиста он обманул и одурачил множество других, как теперь меня.
Я встал. Движения мои были деревянными, как будто меня одурманило какое-то снотворное. Я подошел к шкафу Барри, где тот хранил свой револьвер, полагавшийся ему по службе. Я открыл шкаф, вытащил револьвер и убедился в том, что оружие заряжено. Сунул за ремень, запахнул форменный китель, чтобы револьвера не было видно.
После чего снова сел и попытался составить план действий:
Следующим местом назначения был Кандагар в Афганистане. Афганистан, вечно колебавшийся между преданностью и предательством, был частью Великобритании, пусть даже чисто номинально. В Кандагаре полно русских, немцев, турок и французов, и все они плетут заговоры, пытаясь перетянуть эту горную страну на свою сторону, и все они играют в большую игру политических интриг, как говорил Киплинг. Даже в том случае, если мне удастся улизнуть с корабля, нет никакой уверенности в том, что в Кандагаре я найду тех, кто захочет меня выслушать. И что тогда? Заставить Корженевского вернуться в Иерусалим? Но там тоже свои сложности.
Нет, мне нужно подождать, пока мы вылетим из кандагарского аэропарка и возьмем курс на третий пункт нашего маршрута — Лахор в Британской Индии.
Следовательно, до Кандагара мне необходимо вести себя как ни в чем не бывало. Нехотя положил я револьвер Барри на место в шкаф, сделал глубокий вздох, попытался расслабиться и согнать с лица напряженное выражение. После чего направился в рубку.
***
Никогда я не пойму, как мне удалось ввести в заблуждение моих новых “друзей”. В последующие дни я выполнял мои обычные обязанности и работал так же усердно, как и всегда. Только в разговорах с Корженевским, Барри и другими у меня возникали трудности. Я просто не мог пересилить себя и вынудить на непринужденные беседы с ними. Они думали, что я мучаюсь последствиями теплового удара и вели себя с чрезвычайной деликатностью. Если бы я не разоблачил их истинное лицо, то счел бы их заботу искренней. Может быть, она даже и была таковой, если исходить из того, что они беспокоились о благополучии одного из своих — как они считали — товарищей.
Вот и Кандагар — город, опоясанный кольцом стен. Сплошь голые каменные строения, ничуть не изменившиеся с моих времен.
Потом мы снова отчалили. Напряжение мое росло. Я вновь вооружился револьвером Барри. Со всевозможным тщанием я изучил карту и ждал теперь минуты, когда мы перелетим границу и окажемся в Индии (которая, разумеется, полностью находилась под британским владычеством). За один день мы должны были добраться до Лахора. Я снова разыграл недомогание и остался в каюте, чтобы подготовиться к заключительному этапу моего плана.
Я был убежден в том, что никто из офицеров или команды не имеет при себе оружия. От этого обстоятельства и зависело теперь исполнение моего замысла.
Шли часы. Около полудня мы должны были стать на якорь в Лахоре. Около одиннадцати часов я покинул каюту и вошел в рубку.
Капитан Корженевский стоял спиной к двери и пристально вглядывался сквозь клочья облаков в коричневую, иссушенную солнцем равнину, простиравшуюся под нами. Барри стоял у компьютера и выискивал оптимальный воздушный коридор, чтобы ловчее вырулить к лахорскому аэропарку. Радист склонился над своими приборами. Рулевые изучали показания на шкалах. Никто не видел меня, когда я тихо вошел, вытащил из-за пояса револьвер и спрятал за спиной.
— В Лахоре все нормально? — спросил я. Барри поднял глаза, наморщил лоб.
— Привет, Бастэйбл. Вам лучше?
— Мне замечательно, — сказал я и сам услышал в своем голосе довольно странные нотки. Барри еще больше помрачнел.
— Отлично, — сказал он. — Если хотите еще немного отдохнуть, то у вас есть три четверти часа до посадки.
— Я чувствую себя хорошо. Я только хотел убедиться в том, что мы идем к Лахору.
Корженевский с улыбкой повернулся ко мне.
— А почему же нам не идти к Лахору? Вы что-то увидели на кофейной гуще?
— Не на кофейной гуще… Боюсь, вы неправильно расценили мои действия, капитан.
— В самом деле? — Он поднял бровь, продолжая пыхтеть своей трубкой. Его хладнокровие приводило меня в неистовство. Я поднял револьвер и взвел курок.
— Да, — произнес он, не меняя тона или выражения лица. — Возможно, вы и правы. Так это нечто большее, нежели просто солнечный удар?
— Солнце тут ни при чем, капитан. Я доверял вам. Всем вам. Может так статься, что в этом вовсе нет вашей вины. В конце концов, вы думали, что я — один из вас, “по меньшей мере эмоционально”, как выразился ваш друг Демпси. Но это не так. Я заблуждался, считая вас порядочным человеком, а вы поддались иллюзии, полагая меня таким же подонком, как вы сами. Ирония судьбы, не находите?
— Еще какая. — Поведение Корженевского оставалось прежним. Но Барри выглядел растерянным и смотрел то на меня, то на капитана, как будто мы с ним оба только что лишились рассудка.
— Вы превосходно понимаете, о чем я говорю, — сказал я Корженевскому.
— Должен признаться, не вполне, Бастэйбл. Если вы хотите услышать мое мнение, то я считаю, что у вас нечто вроде припадка. Надеюсь, вы не собираетесь кого-нибудь ранить?
— Я в высшей степени в здравом рассудке, — заявил я. — Я узнал, кто вы такие — вы и ваши люди, капитан. Я обязан доставить этот корабль в Лахор, на военный аэропарк, чтобы передать всех вас в руки властей.
— Что-то связанное с контрабандой?
— Нет, капитан. С государственной изменой. Вы сами заявляли мне, что вы — британский подданный. Вы укрываете разыскиваемых преступников. Ваши пассажиры — Дутчке и девушка. Видите, я знаю, кто они такие. И я знаю, кто вы такой, — прихвостень анархистов, и это только в лучшем случае. А в худшем… ну да ладно.
— Я вижу, что неправильно оценивал вас, мой мальчик. — Корженевский вынул трубку изо рта. — Я не хотел, чтобы вы узнали о пассажирах правду, только потому, что не хотел, чтобы вы несли ответственность вместе со мной в том случае, если бы нас схватили. Я действительно симпатизирую таким людям, как граф Дутчке и мисс Перссон — она подруга графа. Они, как я очень хорошо знаю, радикалы. Но неужели вы на полном серьезе верите, что они как-то связаны со взрывом?
— Газеты верят в это. И полиция тоже.
— Потому что стригут всех под одну гребенку, — возразил Корженевский. — Так же как и вы.
— Можете больше не утруждать себя разговорами, капитан. — Моя рука задрожала, и на мгновение я почувствовал, как решимость моя поколебалась. — Я знаю, вы лицемер.
Корженевский пожал плечами.
— Чушь. Но я согласен с вами, здесь довольно много иронии. Я считал вас… по меньшей мере, человеком нейтральным.
— Кем бы я ни был, капитан, я — патриот, — заявил я.
— Полагаю, я тоже, — улыбнулся он. — Я твердо верю в британские идеалы справедливости. Однако я с удовольствием бы увидел, как эти идеалы распространяются чуть-чуть подальше за пределы маленького островка. Я хотел бы видеть, как они станут реальностью во всем мире. Многим из того, что есть в Британии, я восхищаюсь. Но мне вовсе не по душе то, что происходит с ее колониями, потому что на личном опыте я хорошо знаю, каково жить под чужеземным владычеством.
— Захват русскими Польши вообще невозможно сравнивать с британским правлением в Индии, — возразил я.
— Не вижу такой уж большой разницы, Бастэйбл. — Он вздохнул. — Но вы вправе делать то, что считаете нужным. У вас в руке револьвер. А человек, имеющий при себе оружие, всегда прав, не так ли?
Я совершенно не желал дать ему запутать меня в аргументах. Как большинство славян, он оказался превосходным казуистом.
Теперь вмешался Барри, и его ирландский акцент стал ощутимее обычного:
— Захват, управление или, пользуясь американским термином, “предоставление консультантов” — все это одно и то же, Бастэйбл, мой мальчик. И все это взращено одной и той же дурной привычкой — жаждой наживы. Хотел бы я видеть хотя бы одну колонию, которая живет лучше той страны, что ее захватила. Польша, Ирландия, Сиам…
— Как большинство фанатиков, — холодно прервал я его посреди фразы, — вы имеете одну совершенно детскую особенность. Вы хотите получить все сразу и немедленно. Для любых улучшений требуется время. Нельзя сделать мир совершенным за одну ночь. Многие люди живут сегодня несопоставимо лучше, чем в годы моей… чем в начале этого столетия.
— В определенном отношении, — заметил Корженевский. — Но остались и старые пороки. И они будут существовать еще долго, пока люди не заставят власть имущих осознать, что все зло — от них.
— И вы хотите доказать это, взрывая бомбы, убивая ни в чем не повинных мужчин и женщин, агитируя невежественных туземцев принимать участие в ваших восстаниях, в которых им, хочешь не хочешь, достается самая кровавая и неблагодарная часть работы? Не такими я представляю себе людей, способных побороть зло.
— Если смотреть на вещи так, то я тоже, — сказал Корженевский.
— Дутчке никогда в жизни не бросил ни одной бомбы! — воскликнул Барри.
— Но благословлял на терроризм тех, кто делал это. Не вижу разницы, — парировал я.
У себя за спиной я услышал тихий шорох и попытался отодвинуться так, чтобы видеть всех сразу. Но тут же почувствовал, как что-то твердое притиснулось к моим ребрам. Вперед протянулась рука, легла на ствол моего револьвера. Тихий, немного хрипловатый голос произнес:
— Вы совершенно правы, герр Бастэйбл. Мы именно те, кто мы есть. Исходя из своих ощущений, мы наносим удары то тут, то там. Боюсь, сегодня не слишком хороший день для вас.
Прежде чем я что-либо успел сообразить, револьвер у меня отобрали. Повернувшись, я увидел циничную улыбку на лице архианархиста собственной персоной. Позади него стояла красивая девушка в длинном черном дорожном пальто. Короткие темные волосы обрамляли ее серьезное строгое лицо, и она разглядывала меня с любопытством в серых глазах, которые тут же напомнили мне глаза Корженевского.
— Моя дочь Уна Перссон, — заговорил за моим плечом капитан. — Графа фон Дутчке вы уже знаете.
Вот так я потерпел еще одно фиаско в мире будущего.
Постепенно я пришел к убеждению, что обречен на то, чтобы все мои предприятия рассыпались прахом. Был ли единственной причиной тому тот факт, что я жил не в свой исторический период? Или же попади я в сходные обстоятельства в своей эпохе, я точно так же оказывался бы побежденным?
Эти вопросы грызли и терзали меня, пока я пленником сидел в своей каюте, а корабль подлетал к Лахору, совершал посадку и снова взлетал, на этот раз держа курс на Калькутту. После Калькутты настанет черед Сайгона, где должны будут сесть наши “палубные пассажиры”; затем Бруней, где сойдут Дутчке и его красавица-подруга (без сомнения, чтобы встретиться с террористами, желающими положить конец британскому владычеству в тех землях). После Брунея мы должны лететь в Кантон, где паломники (скорее всего, это террористы — приятели Корженевского) высадятся; затем наш курс лежал назад, через Манилу и Дарвин. Я гадал, сколько из этих гаваней увижу, прежде чем анархисты решат, что со мной делать. Может быть, они уже совсем скоро придут к единому мнению. Не так уж трудно будет потом доказать, что я каким-то образом вывалился за борт.
Барри приносил мне поесть. Револьвер снова находился в его владении. Этот человек обладал настолько извращенными взглядами, что казался искренне опечаленным тем обстоятельством, что я оказался “предателем”. Во всяком случае, он выказывал мне участие вместо гнева. Мне все еще тяжело было видеть в Барри и Корженевском негодяев, и как-то раз я спросил Барри, не используют ли анархисты Уну Перссон, дочь капитана, в качестве заложницы, чтобы сделать того послушным. Над этим Барри посмеялся и только покачал головой.
— Нет, мой мальчик, она дочь своего отца, вот и все.
Но она, несомненно, была тем связующим звеном, которое объединяло планы бегства Дутчке из Великобритании со “Скитальцем”.
То, что моральные ценности капитана были с изъяном, доказывал мне также тот факт, что он позволял своей дочери делить каюту с мужчиной, который явно не являлся ее супругом. (Где вообще мог находиться мистер Перссон? — спрашивал я себя. Наверняка еще один анархист, которого уже схватили.)
У меня не было серьезных шансов остаться в живых. Но сохранялась одна надежда: Джонсон, радист. Он наверняка не был в курсе насчет графа Дутчке. А если радист служит на борту “Скитальца” не по политическим убеждениям, следовательно, он может и не быть таким отъявленным социалистом, как остальные. Возможно, я сумею каким-то образом подкупить Джонсона. Или предложу ему свою помощь в том случае, если она ему понадобится, после того как он поможет мне. Но как же мне с ним связаться? И если мне это удастся, то не попадет ли он под подозрение? Вдруг его больше не допустят к рации, чтобы он не смог передать в британский аэропарк соответствующее сообщение?
Я уставился в крошечный иллюминатор моей каюты. Когда мы садились в Лахоре, Дутчке держал меня под прицелом, чтобы я не мог закричать или выбросить из окна записку. Милю за милей видел я вокруг только пробегающие облака. И не слышал ничего, кроме постоянного гудения тяжелых моторов “Скитальца”, которые, казалось, неустанно близят меня к моему финалу.
В Калькутте Дутчке снова вошел в мою каюту и направил мне в грудь пистолет. Я глянул наружу, увидел солнечный свет и вдали город — город, который я знал и любил в мое время и который теперь был мне чужим. Как могут эти анархисты утверждать, будто британское владычество — это плохо, если оно столько дало Индии, сделало ее такой современной? Этот вопрос я и задал Дутчке. В ответ он рассмеялся:
— Вам известно, сколько стоит в Англии пара сапог?
— Примерно десять шиллингов, — ответил я.
— А здесь?
— Еще меньше, вероятно.
— В Калькутте — около тридцати шиллингов — если вы индиец. И примерно пять для европейца. Вы знаете, европейцы держат под контролем легкую промышленность. И в то время как белые могут приобрести обувь у производителя, индийцу нужно обращаться в магазин. Розничные торговцы устанавливают цену в тридцать шиллингов. Столько зарабатывает индиец за целый месяц. Продукты в Дели дороже, чем в Манчестере, однако индийский рабочий получает только четверть того, что выплачивают английскому рабочему. Почему так происходит, вы знаете?
— Нет.
Все эти рассуждения показались мне простым нагромождением лжи.
— Потому что цены и зарплаты в Англии искусственно поддерживают на одном уровне за счет колоний. Торговая конвенция выгодна Великобритании. Она устанавливает закупочные цены, распоряжается продуктами. Поэтому цена остается стабильной, независимо от колебаний, происходящих на рынке. Индиец голодает, чтобы британец мог пировать. И это относится ко всем колониям, владениям и протекторатам, как их ни назови.
— Но есть ведь больницы, программы общественного вспомоществования, благотворительность, пособия по безработице, — возразил я. — Индийцы все же не умирают с голоду.
— Это так. Им помогают не умереть. Было бы глупо дать вымереть вполне пригодной рабочей силе, потому что никогда заранее не знаешь, что тебе потребуется в следующий момент. Рабы — это богатство, разве не так?
Я старался не реагировать на подобную пропаганду. С одной стороны, я не был убежден в том, что экономические теории Дутчке верны; с другой — я был уверен, что он смотрит на все сквозь искажающее стекло своего мировоззрения.
— Я только знаю, что средний индиец живет сегодня лучше, чем в начале века, — сказал я — И лучше многих англичан того же времени.
— Вы видели только города. А вы знаете, что индийцы могут появляться в городах только в том случае, если у них имеется специальное разрешение от властей? Они обязаны носить при себе нечто вроде постоянного пропуска, из которого следует, что такой-то имеет в городе работу. Если работы не имеется, человека отправляют назад, в деревню. А там почти нет школ, больниц и прочих “преимуществ” британского владычества. Те, что есть, отстоят друг от друга на очень большие расстояния. Та же система существует и в Африке, и на Дальнем Востоке. Она развивалась не один год и теперь стала применяться даже в некоторых европейских колониях — в занятой русскими Польше, в занятой немцами Богемии.
— Эта система мне знакома, — ответил я. — Она вовсе не бесчеловечна. Она — просто средство контролировать наплыв рабочей силы. Она позволяет следить за тем, чтобы города снова не превратились в трущобы, как это было когда-то. И каждому она приносит свою выгоду.
— Это рабовладельческая система, — заявил аристократ-анархист. — Она несправедлива. Она приводит к росту освободительного движения. Вы поддерживаете тиранов, друг мой, если защищаете эту систему.
Я улыбнулся и покачал головой.
— Спросите индийца на улице, что он об этом думает. Я совершенно уверен, он скажет вам, как он доволен.
— Потому что не знает лучшего. Вот заговор колониалистов — дать угнетенному совсем немного информации. Достаточно, чтобы запутать его мысли и заставить глотать не жуя вашу пропаганду, но не более. Довольно странное дело, расходы на образование остаются на прежнем уровне, в то время как на другие мероприятия по “увеличению благосостояния” выдается все больше и больше ассигнований. Так и ломают хребет тем, над кем властвуют. Вы самодовольно вещаете о свободном предпринимателе, о человеке, прочно стоящем на собственных ногах, который может добиться “улучшений” своими силами. А потом приходите в ужас, когда колонизированные народы возмущаются системой “регулирования притока рабочей силы”!
— Я мог бы напомнить вам о том, что мир по сравнению с тем, “что было семьдесят лет назад, обладает стабильностью. Тогда о подобном даже не мечтали. Не ведется больше войн. Почти вся планета пережила столетний период мира. Надеюсь, это не преступление?
— Преступление. Потому что ваша стабильность куплена за счет попрания достоинства других. Вы уничтожили не тела, а умы. Вот, по моему мнению, самое худшее из преступлений.
— Хватит об этом! — вскричал я в нетерпении. — Вы наскучили мне, граф фон Дутчке. Довольствуйтесь тем, что сорвали мои планы. Я не желаю больше слушать! Я считаю себя порядочным человеком — гуманным человеком, да, либеральным человеком. Но личности, вроде вас, пробуждают во мне желание молчать.
Я попытался взять себя в руки.
— Глядите! — засмеялся Дутчке. — Я — голос вашей совести, которую вы не желаете слушать. И вы так твердо решились не слушать ее, что готовы уничтожить каждого, кто вынуждает вас направить к ней слух! Вы — типичный представитель того “порядочного”, “гуманного” и “либерального” общества, которое поработило две трети населения Земли. — Он помахал своим пистолетом. — Забавно, власти полагают, что вольнодумец хочет навязать им свои собственные взгляды, в то время как он всего лишь взывает к лучшим сторонам натуры власть имущих. Но, вероятно, авторитарные личности умеют мыслить только в своих категориях.
— Вам не запутать меня в аргументах. Предоставьте мне, по крайней мере, право провести в покое мои последние часы!
— Как вам угодно.
Пока мы не отошли от причальной мачты, он почти ничего не говорил. Только пробормотал что-то о “человеческом достоинстве, которое в итоге обернулось обычным высокомерием захватчиков”. Но я не собирался больше прислушиваться к его фантазиям. Он и сам был заносчив, если верил, что ему удастся соблазнить английского офицера своими революционными бреднями.
***
Во время следующего этапа нашего путешествия я предпринимал отчаянные попытки вступить в контакт с Джонсоном. Частью этого плана было мое заявление о том, что мне надоело все время видеть Барри и что мне хотелось бы как-нибудь повидать другое лицо.
Тогда вместо Барри ко мне отправили с обедом дочь капитана. Она была так красива, так грациозна, что мне стоило трудов встретить ее тем же угрюмым взором, которым я приветствовал всех остальных. Несколько раз я пробовал выпытать, что намерен делать со мной ее отец, но она только сказала: “Он еще думает”. Я прямо спросил ее, не поможет ли она мне. Она удивилась и не дала никакого ответа, но покинула каюту с изрядной долей спешки.
В Сайгоне — я узнал его по сверканию позолоченного храма — я услышал лопотание индокитайских паломников, занимавших заказанные ими места среди тюков и прочих грузов. Я им не завидовал. Это было тесное и душное пристанище. Но если они действительно буддийские паломники, то им, конечно же, повезло, что они вообще нашли себе место на воздушном корабле.
И снова — хотя Сайгон был “свободным” портом под американским управлением — меня заботливо стерег граф фон Дутчке. Теперь он обходился со мной менее самоуверенно, чем при первой нашей встрече. Ему явно было очень не по себе, и мне пришло на ум, что американские власти, возможно, получили какую-то информацию о миссии “Скитальца” и задавали неприятные вопросы. В любом случае, стартовали мы довольно-таки поспешно.
Поздно вечером с противоположной стороны маленького коридора до меня донесся громкий спор. Я узнал голоса Дутчке, капитана, Барри и Уны Перссон. Кроме того, слышал я еще один голос, тихий и спокойный. Голос был мне не знаком. Я разобрал несколько слов: “Бруней”, “Кантон”, “японцы”, “Шаньдун” — преимущественно географические названия. Но выяснить причину спора мне так и не удалось.
Прошел день. Мне только один раз приносили поесть. Уна Перссон извинилась за то, что еда холодная. Она выглядела усталой и довольно встревоженной. Я спросил ее об этом — чисто из вежливости. Она удивленно посмотрела на меня и одарила растерянной улыбкой. “Сама толком не знаю”, — был ее ответ. Затем она снова ушла и, как обычно, заперла дверь снаружи.
***
Была полночь. Мы должны были взять курс на Бруней, когда я услышал первый выстрел. Сначала я подумал, что этот звук издал один из наших моторов. Но потом понял, что обманулся.
Я сел. Я был все еще полностью одет. Встал, подошел к двери, приложил к ней ухо и прислушался. Теперь я услышал еще несколько выстрелов, потом крики, торопливые шаги. Во имя всего святого, что там происходит? Может быть, негодяи передрались между собой? Или на борт тайно проникло британское или американское подразделение, а мы даже не заметили этого?
Я подошел к иллюминатору. Мы, как и прежде, находились в воздухе и летели над Китайским морем, если я правильно определил.
Шум битвы доносился еще по крайней мере с полчаса. Потом выстрелы стихли, лишь гневные реплики все еще были слышны. Затем смолкли и голоса. В коридоре раздались шаги. В замке моей двери повернулся ключ.
Хлынул свет, ослепивший меня.
В дверном проеме я увидел высокую фигуру. В одной руке незнакомец сжимал револьвер, другой держался за косяк. На нем было просторное азиатское одеяние, однако его красивое лицо имело отчетливо евразийские черты. Передо мной стоял наполовину китаец, наполовину англичанин, если я не ошибся.
— Доброе утро, лейтенант Бастэйбл, — произнес он с безупречным оксфордским произношением. — Я — генерал О.Т.Шоу, и этот корабль состоит теперь под моим началом. Полагаю, у вас имеются определенные навыки в управлении воздушным судном. Я был бы вам очень признателен, если бы вы предоставили свои знания в мое распоряжение.
От удивления у меня отвисла челюсть.
Конечно, я знал это имя. Да кто же его не знал? Человек, говоривший здесь со мною, был известен по всем градам и весям как самый гордый из бандитских главарей, досаждающих центральному правительству Китайской республики. Этот человек был Сяо Хо-Ти, наместник Чжили.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДОЛИНА УТРЕННЕЙ ЗАРИ

Первой моей мыслью была та, что из огня я попал в полымя. Но потом мне пришло на ум, что в привычках многих китайских наместников захватывать европейцев ради выкупа. Если немного повезет, то британское правительство оплатит мое освобождение. Втайне я улыбнулся при мысли о том, что Корженевский и его пособники, ни о чем не подозревая, взяли на борт еще худших бандитов, чем они сами. Дивная ирония судьбы!
Генерал О.Т.Шоу (или Сяо Хо-Ти, как он титуловался среди своих китайских приверженцев) собрал такую огромную армию бандитов, ренегатов и деструкторов всех мастей, что ему удавалось контролировать значительные области провинций Чжили, Шаньдун и Цзянсу. Шоу держал железной удушающей хваткой дороги между Пекином и Шанхаем. С поездов и автомобилей, проезжающих по его территории, он требовал такую непомерную “пошлину”, что всякое движение и торговые сношения между Шанхаем и Пекином осуществлялись исключительно по воздуху. И не на каждом корабле были уверены, если он летел достаточно низко, что его не собьют пушки генерала Шоу. Центральное правительство было бессильно против него. Попросить же помощи чужестранных сил, управляющих обширными областями Китая за пределами республики, оно боялось, поскольку эти иностранные силы (в подавляющем большинстве русские и японцы) получат в таком случае давно желанный повод ввести войска в страну. И больше не выводить, разумеется. Именно эти обстоятельства и давали Шоу и ему подобным такую огромную власть.
Меня совершенно сбило с толку внезапное знакомство со столь знаменитой, можно сказать, легендарной персоной. Но потом я вновь обрел дар речи.
— По какой причине… какова же причина вашего желания препоручить мне вождение корабля?
Рослый евразиец провел рукой по своим черным гладким волосам. Он был похож на дьявола, когда тихо отвечал мне:
— Должен с величайшим прискорбием сообщить, что мистер Барри мертв. Капитан Корженевский ранен. Вы — единственный из всех на борту, кто в состоянии справиться с этой задачей.
— Барри мертв?
Мне бы торжествовать, но вместо этого меня охватило такое чувство, словно я страдаю от огромной потери.
— Когда мои люди увидели у него оружие, их реакция была слишком скорой. Знаете, они очень нервничают, оказавшись в воздухе. Верят, что если они умрут здесь, то их душами завладеют духи Верхнего Мира. Проще сказать, демоны. Мои сподвижники — необразованные, суеверные люди.
— Насколько тяжело ранен капитан Корженевский?
— В голову. Ничего серьезного. Но он, разумеется, слишком слаб и не в состоянии командовать кораблем.
— А его дочь? А граф Дутчке?
— Заперты в каюте вместе с капитаном.
— Джонсон?
— В последний раз я видел его на наружной галерее. Мне очень жаль, но я думаю, что во время сражения с одним из моих людей он упал за борт.
— Боже мой! — пробормотал я. — Боже мой! — Мне стало тоскливо, хоть вой по-собачьи. — Пиратство! Убийства! Я почти не могу в это поверить.
— Дела обстоят именно так, как я вынужден с сожалением констатировать, — сказал Шоу. Теперь я, конечно, узнал этот голос. Я слышал его прежде во время спора в каюте, расположенной по ту сторону коридора. — Но теперь мы больше никого не хотим убивать. Корабль в нашей власти, и мы можем лететь в Шаньдун. Всего этого бы не произошло, если бы граф Дутчке не настаивал на том, чтобы лететь в Бруней, хотя я предупреждал его: британцам известно, что он на борту “Скитальца”, и его уже ждут.
— Откуда вы знаете?
— Долг каждого вождя — знать все, что только возможно, если эти сведения на благо его народу, — таков был довольно двусмысленный ответ.
— А что будет со мной, если я соглашусь вести корабль? — осведомился я.
— Вам следовало бы скорее поинтересоваться, что мы сделаем с остальными. Мы откажемся от своего первоначального намерения замучить их медленными пытками. Возможно, на вас это и не произведет особого впечатления, поскольку они все же являются вашими врагами. Но тем не менее они… — тут он цинично изогнул бровь, — они ваши собратья по белой расе.
— Кем бы они ни были — а я испытываю к ним лишь глубочайшее отвращение! — я вовсе не желаю, чтобы ваши неотесанные хамы их пытали!
— Если все пройдет благополучно, ни с кем ничего дурного не случится. — Шоу поставил револьвер на предохранитель, опустил его, однако пока что в кобуру убирать не стал. — Смею вас заверить, что мне не хочется никого убивать. Даю слово, что жизнь всех на борту “Скитальца” будет в неприкосновенности — в том случае, если мы благополучно доберемся до долины Утренней Зари.
— Где находится долина?
— В Шаньдуне. Это моя штаб-квартира. Мы покажем вам дорогу, когда будем в Вэйчане. В наших с вами совместных интересах попасть туда побыстрее. Первоначально мы намеревались предпринять путешествие к Кантону и оттуда уже идти к намеченной цели по суше, однако кто-то отправил по рации сообщение о том, что мы находимся на борту. Полагаю, это сделал Джонсон. Стало очевидно, что нам нужно безотлагательно отказаться от прямой дороги к нашей оперативной базе. Если бы граф Дутчке не противился этому плану, до всех этих неприятностей вообще бы дело не дошло.
Итак, Джонсон был-таки на моей стороне! Желая спасти меня и пытаясь предупредить власти о том, что происходит на борту “Скитальца”, он вызвал всю ту катастрофу, что привела к его гибели.
Это было ужасно. Джонсон действительно пытался спасти меня. И вот убийца просит меня доставить его в безопасное место. Но если я этого не сделаю, погибнут еще несколько человек. Пусть некоторые из них и заслуживают смерти — но уж, во всяком случае, не такой, какую приготовил для них Шоу. Я глубоко вздохнул. Плечи мои опустились, когда я дал согласие. Всякие подвиги казались теперь бессмысленными.
— Но вы даете слово, что ни с кем ничего не случится, если я выполню все ваши требования?
— Даю вам слово.
— В таком случае, хорошо, генерал Шоу. Я поведу этот проклятый корабль.
— Весьма разумное решение, дружище, — заявил Шоу, сияя, и хлопнул меня по плечу. Он наконец убрал свой револьвер.
***
Когда я вошел в рубку, ужас мой только усилился при виде огромного количества крови. Забрызгано было все — переборки, пол, приборы. По крайней мере одного человека застрелили здесь в упор — вероятно, несчастного Барри. Рулевые стояли на местах, бледные и растерянные. По двое бандитов охраняли каждого из них справа и слева; патронные ленты пересекались у негодяев на груди, пояса топорщились кинжалами и огнестрельным оружием. Никогда в жизни не видел я такой смертоносной банды, как свора Шоу. Никто не предпринимал ни малейших попыток прибрать беспорядок; карты и лоции все еще валялись на полу, частью пропитанные кровью.
— Я ничего не могу делать, пока здесь не приберутся, — мрачно заявил я. Шоу сказал что-то на кантонском диалекте, после чего двое бандитов ушли из рубки и возвратились с ведрами и тряпками. Покуда они были заняты делом, я осматривал приборы, чтобы убедиться в их сохранности. Если не считать пары царапин на корпусах, серьезных повреждений не имелось. Только рация выглядела так, словно кто-то уничтожал ее с полным знанием дела. Может быть, сам Джонсон — прежде чем выбежать в наружную галерею.
Наконец бандиты закончили уборку. Шоу указал на контрольные приборы. Мы летели очень низко, чуть выше трехсот футов, — это было опасно.
— Поднимитесь на семьсот футов, штурман, — мрачно приказал я. Без единого слова штурман повиновался. Нос корабля задрался вверх. Шоу сощурил глаза, его рука легла на кобуру, но затем мы выровняли корабль уже на нужной высоте. Я отыскал соответствующие карты Китая и углубился в них.
— Думаю, смогу доставить вас в Вэйчан, — сказал я. В случае необходимости мы могли бы лететь над железнодорожной линией, однако я сомневался в том, что Шоу потерпел бы малейшее промедление. Все говорило за то, что он спешил еще до завтрашнего утра оказаться на своей территории. — Но прежде я хотел бы убедиться в том, что капитан Корженевский и остальные еще живы. — Шоу сжал губы и бросил на меня злой взгляд. Затем резко повернулся.
— Хорошо. Идите за мной!
Снова приказ на диалекте, и один из бандитов пристроился за моей спиной.
Мы подошли к каюте. Шоу снял с пояса ключ и отпер дверь.
Три измученных лица смотрели на нас из полутьмы. Голова капитана Корженевского, обвязанная толстым слоем промокших от крови повязок, покоилась на коленях его дочери. Его лицо было пепельным, и выглядел он намного старше, чем я помнил его с последней нашей встречи. Казалось, он не узнает меня. Уна Перссон бросила на Шоу взгляд, полный ненависти. Ее волосы были растрепаны, она выглядела так, точно недавно плакала.
Дутчке взглянул на нас и отвел глаза.
— Как вы… у вас все в порядке? — Мой вопрос прозвучал довольно глупо.
— Мы еще живы, мистер Бастэйбл, — горько отозвался Дутчке, встал и повернулся к нам спиной. — Вы ведь это хотели узнать?
— Я пытаюсь спасти вам жизнь, — сказал я чуть более высокомерно, чем требовали обстоятельства. Однако я хотел дать им понять, что человек моего склада способен проявлять великодушие к своим врагам. — Я отведу этот корабль на базу генерала Шоу. Он сказал, что не убьет никого из нас, если я это сделаю.
— После всего случившегося этой ночью не стоит так уж полагаться на его слово, — заметил Дутчке. Он издал странный хрипловатый смешок. — Удивительно, вы находили нашу политику такой противоестественной, а теперь с полнейшим спокойствием делаете с ним одно дело.
— Он не политик, — ответил я. — Не говоря уж о том, что это не играло бы сейчас никакой роли. Все карты на руках у него — кроме той, которую разыгрываю сейчас я.
— Доброй ночи, мистер Бастэйбл, — сказала Уна Перссон и погладила отца по волосам. — Я верю, намерения у вас хорошие. Спасибо.
Растерянный, я вышел из каюты и возвратился в рубку.
***
Наутро мы были в Вэйчане, и Шоу держался куда более спокойно, чем ночью. Он дошел даже до того, что предложил мне трубку с опиумом, которую я категорически отклонил. В те дни я считал опиум отвратительной штукой — одно это уже показывает, насколько я изменился, не так ли?
Вэйчан довольно крупный город, но мы прилетели туда еще до того, как он проснулся; миновали крыши-террасы, пагоды, маленькие, крытые голубым домики. Шоу показывал, куда нам следует держать курс.
Ничто не может сравниться с восходом солнца в Китае. Огромное солнце, окутанное паром, появилось на горизонте; земля окунулась в разливы розового, золотого, оранжевого, когда мы приблизились к песочного цвета горам. У меня было такое чувство, словно мы наносим этой красоте оскорбление нашим старым обшарпанным кораблем, битком набитым подонками разных национальностей и мастей.
Потом мы перелетели через сами горы, и Шоу распорядился убавить скорость. Он отдал несколько быстрых приказаний на кантонском диалекте, после чего один из его подручных ушел из рубки в сторону лестницы, ведущей в самую верхнюю из наружных галерей: без сомнения, он должен был послать сигнал о том, что мы не враги.
И вот мы над глубокой, широкой долиной, по которой петляла река. Пышная зеленая долина среди скалистого сурового пейзажа. Здесь она казалась совершенно чужеродной. Я видел пасущиеся стада. Я видел маленькие крестьянские домики, рисовые поля, свиней, овец.
— Это та самая долина? — спросил я. Шоу кивнул:
— Это долина Утренней Зари. И посмотрите, мистер Бастэйбл, вон там мой лагерь.
Он указал вперед. Я увидел высокое белое здание, окруженное зеленью. Я увидел плещущие фонтаны и маленькие фигурки играющих детей.
Над этим современным городом развевалось большое багрово-красное знамя — без сомнения, боевой стяг Шоу. Я был немало удивлен, увидев в этой дикой глуши такой город. И еще больше поразился, когда узнал, что это и есть штаб-квартира Шоу. Здесь все выглядело таким мирным! Таким цивилизованным!
Шоу широко улыбнулся мне; мое удивление насмешило его.
— Не так уж плохо для варварского вождя, а? Все это мы построили сами. Здесь имеются все удобства. И даже некоторые из таких, что не всегда может предложить Лондон.
Я взглянул на Шоу новыми глазами. Он мог быть бандитом, пиратом, убийцей — но чтобы создать в китайской глубинке подобный город, он должен быть кем-то неизмеримо большим.
— Вы не видели моих реклам, мистер Бастэйбл? Вероятно, в последнее время вы вовсе не заглядывали в “Шанхай экспресс”. Там меня теперь титулуют “китайским Александром”! А это моя Александрия. Это Шоутаун, мистер Бастэйбл! — Он хихикнул, как школьник, радуясь своим успехам. — Я построил его! Я сам его построил!
Но первое мое удивление уже прошло.
— Возможно, — пробормотал я, — но вы построили его из плоти тех, кого убили, и их кровь напитала ваши знамена.
— Довольно-таки теоретизированное заявление для вас, мистер Бастэйбл. Обыкновенно я не служу на побегушках у смерти. На самом деле я солдат. Осознаете разницу?
— Я слишком хорошо осознаю разницу, но опыт убедил меня в том, что вы не более чем убийца, генерал Шоу.
Он снова рассмеялся:
— Посмотрим. Теперь поглядите-ка туда, вниз! Узнаете? Там, на другом конце города? Да, там!
Наконец я его увидел. Огромный корпус легонько покачивался на ветру, швартовы лежали на земле. И, уж конечно, я узнал его.
— Господи! — вырвалось у меня. — Вы захватили “Лох Этив”?
— Да, — ответил он гордо, как мальчишка, который получил в свою коллекцию новую, хорошую марку. — Именно так он и зовется. Мой флагман. Лучший корабль. Скоро у меня будет собственный воздушный флот. Что скажете об этом, мистер Бастэйбл? Скоро я стану повелителем не только этой земли, но и этого воздуха. Каким полководцем я стану! Каким могущественным военачальником!
Я смотрел в его пылающее страстное лицо и не находил ответа. Он не был сумасшедшим. Он не был наивен. И дураком он тоже не был. Он был действительно одним из самых умных и образованных людей, какие мне когда-либо встречались. Этот человек совершенно сбивал меня с толку.
Шоу откинул голову и радостно рассмеялся над своей хитростью — над невероятной, чудовищной, озорной проделкой: украсть самый прекрасный из всех небесных кораблей.
— О мистер Бастэйбл! — Его красивое азиатское лицо все еще лучилось весельем. — Что это за наслаждение, мистер Бастэйбл! Что за наслаждение!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЦЗИН ЦЗЯН ТА-ЦЗЯ

На плоских газонах “аэропарка” не имелось причальных мачт, так что пришлось бросать тросы на землю. Люди, стоявшие наготове, тянули корабль вниз, покуда гондола не легла на траву, после чего прибили тросы колышками, и “Скиталец” был оставлен в том же положении, что и “Лох Этив”, пришвартованный чуть в стороне.
Когда мы сходили с корабля под недоверчивыми взглядами бандитов Шоу, я ожидал увидеть шмыгающих вокруг кули, которым надлежало разгрузить корабль. Но пришли крепкие, хорошо одетые молодцы (по ошибке я принял их было за торговцев или конторских служащих). Шоу кратко переговорил с ними, после чего они прошли на борт; в их поведении не было ничего от той приниженности, какая обычно бывает у бандитов при разговоре со своими вожаками. Более того, пираты с их револьверами, патронными лентами и ножами, облаченные в рваные шелковые одеяния, сандалии, платки, украшенные жемчугом, выглядели решительно не на своем месте. Вскоре после приземления они забрались в большой автомобиль с паровым двигателем и отправились на другую сторону долины.
— Они присоединятся к остальной части армии, — объяснил мне Шоу. — Цзин Цзян Та-Цзя преимущественно штатский город.
Я помог сойти капитану Корженевскому, поддерживая его за локоть; Уна Перссон держала его за другой. Дутчке, откровенно сердитый, шел впереди нас быстрым шагом. Мы направились в город. Сегодня Корженевскому было лучше, к нему вернулся его ясный взор. Позади нас бежали члены экипажа “Скитальца”, они оглядывались по сторонам с искренним изумлением.
— Как вы назвали город? — спросил я “генерала”.
— Цзин Цзян Та-Цзя. Это трудно перевести. Так называется город.
— Я думал, вы окрестили его “Шоутаун”. — Он снова взорвался мальчишеским смехом:
— Это была всего лишь шутка, мистер Бастэйбл! Поселок называется… Город Рассвета Демократии, быть может? Или — Рассвета Всех Нас? Что-то в этом роде. Называйте его Городом Восходящего Солнца, если угодно. В долине Утренней Зари. Первый город новой эпохи.
— И что же это будет за эпоха?
— Сяо Хо-Ти — новая эпоха. Хотите знать, как переводится мое китайское имя, мистер Бастэйбл? “Тот, Кто Приносит Мир”. Миротворец.
— Это действительно не такая уж плохая шутка, — сказал я мрачно, пока мы шли по траве к первым постройкам Города Восходящего Солнца, изящным строениям в современном стиле. — Особенно если вспомнить, что вы только что убили двух английских офицеров и похитили британский корабль. Сколько же человек пришлось вам убить, чтобы захватить “Лох Этив”?
— Не так уж много. Вам непременно нужно познакомиться с моим другом Ульяновым. Он объяснит вам, что цель оправдывает средства.
— А каковы ваши цели? — Я постепенно начал терять терпение. Шоу положил руку мне на плечо, и его бесстрастное азиатское лицо засияло.
— Самая первая — освобождение Китая. Изгнать всех чужаков — русских, японцев, англичан, американцев, французов — всех!
— Сомневаюсь, что вам это удастся, — заметил я. — А если даже удастся, то вы, вероятно, умрете с голоду. Вам необходимы иностранные капиталы.
— Необязательно. Необязательно. Иностранцы, особенно британцы с их опиумной торговлей, развалили нашу экономику до основания. Будет трудно восстанавливать ее самостоятельно, но мы сделаем это.
Возразить было нечего. Он явно вынашивал мессианские мечты, которые не слишком отличались от идей Шаран Канга. Себя самого он считал гораздо более могущественным, чем был на самом деле. Мне стало почти жаль его. Будет достаточно нескольких боевых кораблей воздушного флота Его Величества, чтобы грезы Шоу обернулись кошмаром. Совершив акты пиратства против Великобритании, он перешел границы локальной проблемы китайских властей. Как будто прочитав мои мысли, он сказал:
— Пассажиры и члены экипажа “Лох Этив” стали нашими заложниками, мистер Бастэйбл. Сомневаюсь, чтобы нам следовало ожидать нападения ваших боевых кораблей. А вы как думаете?
— Возможно, вы правы. А каковы ваши намерения после освобождения Китая?
— Весь мир, конечно.
Теперь уж я рассмеялся:
— О, понимаю.
Вслед за мной улыбнулся и он:
— Знаете ли вы, кто живет в Городе Восходящего Солнца, мистер Бастэйбл?
— Откуда мне знать? Члены вашего будущего правительства?
— Да, несколько. Но Город Восходящего Солнца — это город изгнанников. Здесь живут эмигранты из всех угнетенных стран на Земле. Это интернациональный город.
— Город преступников?
— Кое-кто, несомненно, назвал бы их так.
Теперь мы шли по широким улицам, обрамленным газонами и пальмами, густой травой и яркими цветами. Через одно из раскрытых окон лились звуки скрипки. Моцарт. Шоу остановился и прислушался; экипаж “Скитальца” остановился позади нас; матросы налетели друг на друга.
— Изумительно, не правда ли?
— Прекрасно. Это фонограф?
— Человек. Профессор Хира. Индийский физик. За свои симпатии к национально-освободительному движению был упрятан в тюрьму. Мои люди помогли ему совершить побег, и теперь он продолжает свои исследования в одной из наших лабораторий. У нас много лабораторий. Здесь совершается много новых открытий. Тиранам ненавистно оригинальное мышление. Поэтому все, кто мыслит необычно, стекаются в Город Восходящего Солнца. У нас здесь есть ученые-натуралисты, философы, художники, журналисты. Даже несколько политиков.
— И очень много солдат, — добавил я жестко.
— Да, много солдат. И оружия и боеприпасов, — сказал он неопределенно, как будто мой упрек слегка нарушил его стройную концепцию.
— И все это будет растрачено впустую, — неожиданно вмешался Дутчке и, повернув голову, взглянул на нас в упор. — Потому что ты хочешь сосредоточить в своих руках слишком много власти, Шоу.
Шоу скучающе отмахнулся:
— Пока что мне везло, Руди. Я обладаю властью, я должен применять ее.
— Против других товарищей. Меня ждали в Брунее. Было намечено восстание. Без моего руководства оно, вероятно, провалилось. Скорее всего, там уже все кончено.
Я уставился на графа.
— Вы знакомы?
— И очень хорошо, — зло ответил Дутчке. — Слишком хорошо.
— Стало быть, вы — тоже социалист? — спросил я Шоу. Он пожал плечами.
— Я предпочитаю понятие “коммунизм”, но слова, в конце концов, не играют никакой роли. В этом и состоит проблема Дутчке — он слишком много ломает голову над дефинициями. Я же тебе говорил, Руди, что британские власти готовы арестовать тебя, что, когда вы прибыли в Сайгон, американцы уже знали: со “Скитальцем” что-то не так. Должно быть, ваш радист тайно передал им сообщение. Но ты же не хотел ничего слушать — и вот из-за твоего упрямства погибли и радист и Барри!
— Ты не имел никакого права захватывать корабль! — вскричал германский граф. — Ни малейшего!
— Если бы я этого не сделал, мы все теперь сидели бы в какой-нибудь из британских тюрем. Или были бы мертвы.
Корженевский сказал слабым голосом:
— Все это в прошлом. Шоу поставил нас лицом к лицу с fait accompli26, и вот мы имеем то, что имеем. Но мне хотелось бы, чтобы вы получше контролировали действия своих людей, Шоу-Несчастный Барри не стал бы в вас стрелять, вы же это знали.
— Но вы этого не знаете. Моя армия — демократическая армия.
— Если вы не будете настороже, вас уничтожат, — продолжал Корженевский. — Эти люди служат вам только потому, что вы сделали их лучшими разбойниками во всем Китае. Если вы попытаетесь насадить среди них дисциплину, они, без сомнения, перережут вам горло.
Шоу пропустил это замечание мимо ушей. Он прошел вперед, чтобы вывести нас на асфальтовую дорожку, ведущую к одному из зданий, построенных в виде пагоды.
— Я не намереваюсь утруждать вас в дальнейшем. Скоро мой воздушный флот будет готов.
— Воздушный флот! — с издевкой повторил Дутчке. — Это два-то корабля?
— Скоро у меня будет больше, — уверенно сказал Шоу. — Намного больше.
Мы вошли в прохладную темноту вестибюля.
— Опираться на армию — это давно устарело, Руди, — продолжал Шоу. — Я ищу опоры в науке. У нас множество проектов, близких к завершению, — а в том случае, если проект АБ окажется удачным, я, вероятно, вообще распущу всю свою армию.
— АБ? — Уна Перссон нахмурилась. — Что это такое?
Шоу рассмеялся.
— Вы — физик, Уна. Вам я раскрою свои карты последней. В вестибюль вошел европеец в чистом белом костюме и улыбнулся нам. У него были седые волосы и морщинистое лицо.
— А, товарищ Спендер. Вы не могли бы разместить этих людей здесь на какое-то время?
— С удовольствием, товарищ Шоу. — Пожилой господин подошел к пустой стене и провел по ней рукой. Тотчас же на стене рядами вспыхнули разноцветные огоньки. Некоторые из них были красными, однако большинство — голубыми. Товарищ Спендер одно мгновение задумчиво созерцал голубые огоньки, потом снова повернулся к нам. — Свободна вся восьмая секция. Минуточку, я подготовлю комнаты. — Он коснулся нескольких голубых лампочек, которые после этого начали излучать красный свет. — Все готово. Теперь там все включено.
— Спасибо, товарищ Спендер.
Я невольно задавался вопросом, что может означать этот странный ритуал.
Шоу провел нас по коридору. В больших окнах открывался вид на двор, где плескали фонтаны, сооруженные в современном архитектурном стиле — мне он был не совсем по вкусу. Наконец мы оказались возле двери, на которой была нарисована большая цифра 8. Шоу надавил ладонью на цифру и произнес:
— Открыть!
Тотчас дверь скользнула вверх и исчезла в потолке.
— Вам придется разместиться в разных помещениях, — заявил Шоу. — Смотря по обстоятельствам. По двое в одной комнате Вы найдете все, что вам необходимо, и сможете сообщаться друг с другом по телефону. Так что до скорого свидания, господа. — Он повернулся, и дверь закрылась за ним. Я подошел к ней и положил на нее ладонь.
— Открыть! — сказал я.
Как я и ожидал, ничто не пошевелилось. Каким-то образом дверь была изготовлена так, что узнавала руку Шоу и его голос! Воистину мы попали в город технических чудес.
После короткой дискуссии, всеобщего брожения по сектору 8, после того как были перепробованы все окна и двери, мы поняли, что бегство отсюда — дело не такое уж простое.
— Вам лучше всего будет занять одну комнату со мной, — сказал Дутчке, похлопав меня по плечу. — А Уна и капитан поселились бы по соседству.
Члены экипажа уже отыскали себе подходящие помещения и установили, что двери открываются и закрываются по команде.
— Очень хорошо, — ответил я графу презрительно.
Мы вошли в нашу комнату и обнаружили там две кровати, письменный стол, шкаф, комод, книжные полки с большим количеством беллетристики и прочей литературы, телефонный аппарат и еще один предмет, назначение которого не поняли, — овальной формы, с молочно-голубой поверхностью. Наши окна выходили в благоухающий розовый сад, но оконные стекла оказались небьющимися, а открыть их можно было только на маленькую щелку, куда проникало немного воздуха и аромата роз. На кроватях лежали, заботливо расправленные, светло-голубые пижамы. Не обращая на них внимания, Рудольф фон Дутчке одетый бросился на свою кровать, повернул голову и печально улыбнулся мне.
— Ну вот, Бастэйбл, вы и познакомились с настоящим чистокровным революционером. Я рядом с ним, должно быть, выгляжу довольно бледно, а?
Я сел на край кровати и принялся стаскивать с ног сапоги, которые были мне тесноваты.
— Вы ничем не лучше, — сказал я. — Единственное различие между вами состоит в том, что Шоу еще более ненормальный. Он в тысячу раз безумнее вас! Вы, по крайней мере, ведете свою активную деятельность в рамках возможного. Он грезит о несбыточном.
— С этим я охотно соглашусь, — ответил Дутчке серьезно. — Но, с другой стороны, с тех пор как я был здесь в последний раз, он значительно расширил Город Восходящего Солнца. И кто бы мог поверить, что похищение такого большого пассажирского корабля, как “Лох Этив”, — возможное для него дело? У меня нет никаких сомнений в том, что его технические достижения — к примеру, вот эти апартаменты — превосходят все то, что вообще существует сейчас в мире. — Он нахмурился. — Хотел бы я знать, что такое этот его проект АБ.
— Мне это безразлично, — заявил я. — Единственное мое желание состоит в том, чтобы вернуться в знакомый мне цивилизованный мир. В нормальный мир, где люди имеют понятие о хороших манерах.
Дутчке оглушительно расхохотался. Потом он уселся и потянулся.
— Господи боже ты мой, до чего же я голоден! Интересно, получим ли мы здесь вообще что-нибудь поесть?
— Поесть, — произнес голос из ниоткуда. Ошеломленный, я увидел, как из туманно-голубого овала показалось лицо девушки. Это была молодая китаянка. Она улыбнулась — Сто вы хотели бы с ладостью покушать, жентльмен? Китайское или евлопейское кушанье?
— Принесите нам что-нибудь китайское, — сказал Дутчке, даже не спросив моего мнения. — Я очень люблю китайскую кухню. Что у вас имеется?
— Мы посылаем вам выбилать.
Лицо девушки исчезло с экрана.
Несколько секунд спустя, когда мы все еще обсуждали последнее техническое чудо, в стене открылось отверстие, и мы увидели нишу и в ней поднос, заставленный всевозможными китайскими яствами. Дутчке стремительно схватил поднос и поставил его на наш стол.
Через мгновение я уже позабыл обо всем, кроме аромата закусок, от которого потекли слюнки. Я приступил к обеду, но снова и снова передо мной вставал один-единственный вопрос: не сон ли все это? Вдруг это всего лишь продолжение фантастического, невероятно подробного и реального сна, вызванного снадобьями Шаран Канга?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ УЛЬЯНОВ

После обеда я умылся, натянул пижаму и забрался под одеяло. Кровать была самой удобной из всех, какие я когда-либо видел в своей жизни, и вскоре я уже крепко спал.
Должно быть, я проспал остаток дня и всю ночь, потому что когда на следующее утро я открыл глаза, то чувствовал себя просто великолепно! Я был уже в состоянии смотреть на события последних дней с философским спокойствием, удивлявшим меня самого. Я все еще считал Корженевского, Дутчке, Шоу и остальных заблудшими душами, однако теперь больше не видел в них бесчеловечных чудовищ. Они действительно убеждены в том, что работают на благо людей, которых считают “угнетенными”.
Я чувствовал себя таким отдохнувшим, что поневоле задался вопросом, не содержались ли и впрямь в еде наркотики. Однако когда я повернул голову, я увидел, что Дутчке определенно спал далеко не так хорошо, как я. Глаза его покраснели, и он был все еще одет. Заложив руки за голову, он мрачно смотрел в потолок остановившимся взором.
— Вы выглядите не очень счастливым, граф фон Дутчке, — сказал я, встал и направился к ванной.
— Откуда взяться поводу для счастья, мистер Бастэйбл? — Он резко, хрипло хмыкнул. — Я сижу здесь взаперти в то время, как должен давно находиться в пути и выполнять свой долг. Не вижу никакого смысла в театральных революционных позах, которые обожает Шоу. Революционер должен быть молчаливым, незаметным и осторожным…
— Но вы тоже не вполне неизвестная персона, — заметил я и чуть отступил, потому что на меня брызнуло из-под крана горячей водой. — Ваш портрет часто украшает газетные страницы. Ваши книги находят широкое распространение, если я правильно понимаю.
— Я имел в виду не это. — Он посмотрел на меня, потом закрыл глаза, как будто хотел забыть о моем присутствии.
Меня немного позабавило это соперничество среди анархистов — или социалистов, или коммунаров, или как там еще им взбредет себя называть. У каждого, похоже, своя собственная мечта, как следует преобразить мир, и каждый яростно отвергает любую другую версию. Если бы им удалось прийти к единству хотя бы в нескольких пунктах, подумалось мне, им удалось бы добиться куда большего.
Я вытер лицо и выглянул в окно. Шоу достиг выдающихся успехов. В розовом саду я видел детей различного возраста и разных национальностей. Они играли и весело смеялись, бегая на солнышке. А по дорожкам прогуливались мужчины и женщины. Они беседовали друг с другом в приятнейшем спокойствии; их лица часто озарялись улыбками. Некоторые из них явно составляли супружеские пары, и я видел довольно много цветных, связанных брачными узами с людьми белой расы. Это ни в коей мере не шокировало меня, как, возможно, следовало бы ожидать от англичанина. Напротив, мне это показалось весьма естественным.
Я думал о том, как, по словам Шоу, назывался этот город. Город Рассвета Демократии, Город Равенства. Но было ли подобное равенство возможно во внешнем мире, за пределами этого города? Разве город мечты Шоу не был искусственным проектом, основанным на голой теории? Я высказал эти мысли Дутчке (тот снова открыл глаза) и добавил:
— Да, он выглядит совершенно мирным. Но разве этот город создавался не точно таким же пиратством и убийствами, как Лондон?
Дутчке пожал плечами.
— Не вижу особого смысла рассуждать о целях Шоу. — Он помолчал некоторое время и лишь затем продолжил: — Но, если честно, я полагаю, уже сейчас можно сказать, что Город Восходящего Солнца — это начало. Он построен в соответствии с представлениями будущего. Лондон означает конец — это финальная концепция умирающей идеологии.
— Что вы хотите этим сказать?
— Европа вымечтала все свои мечты. У нее нет будущего. Будущее находится здесь, в Китае, в стране, обладающей новой мечтой. Будущее есть у Африки и Индии, оно — на Среднем и Дальнем Востоке. Быть может, даже в Южной Америке. Европа при смерти. С одной стороны, я скорблю об этом. Но прежде чем умереть, она успеет оставить свои идеи тем странам, которые поработила…
— Вы хотите сказать, что мы вырождаемся?
— Если вам угодно — да. Но я выразился не так.
Поскольку я не вполне мог следовать за ходом его мысли, я отказался от этого. В ногах кровати я нашел мою одежду — свежевыстиранную и отутюженную — и надел ее.
Спустя несколько минут в дверь постучали, и вошел очень старый человек. Его волосы были совершенно белыми, и он носил длинную, тонкую бородку на китайский лад. На нем был простой полотняный костюм. Старик опирался на трость. Он выглядел так, словно ему было лет сто и он многое повидал в этом мире. Он заговорил тонким хрипловатым голосом, в котором звучал сильный, как я установил — русский акцент.
— Доб’ое ут’о, молодой человек. Доб’ое ут’о, Дутчке.
Дутчке вскочил с кровати, его мрачное настроение мгновенно улетучилось, так он засиял.
— Дядя Владимир! Как дела?
— Очень неплохо, хотя в последнее в’емя я стал довольно вялым. Воз’аст.
Старик уселся в удобное кресло. Дутчке познакомил нас.
— Мистер Бастэйбл, это Владимир Ильич Ульянов. Он был революционером уже тогда, когда мы с вами еще не родились!
Я не стал поправлять его в этом вопросе, вместо этого просто протянул руку старому русскому.
Дутчке засмеялся:
— Мистер Бастэйбл — убежденный капиталист, дядюшка. Он ужасно порицает всех нас. Называет анархистами и убийцами!
Ульянов беззлобно хихикнул:
— П’епотешно всегда слышать, как убийца на’одных масс обвиняет того, кого ’ассмат’ивает как объект уничтожения. Я никогда не забуду тысячи обвинений, кото’ые навешивали на меня в ’оссии в двадцатые годы, п’ежде чем мне п’ишлось удалиться в ссылку. В то в’емя п’езидентом был Ке’енский. Он все еще у дел?
— В прошлом году умер, дядюшка. Сейчас они выбрали нового. Князь Суханов теперь председатель Государственной Думы.
— Без сомнения, такой же подхалим ’омановых, как и его п’едшественник. Дума! Ка’икату’а на демок’атию! Ду’аком я был, когда позволил им выб’ать себя туда. Это не тот путь. Это не способ ликвиди’овать несп’аведливость. Ца’ все еще п’авит ’осеней — пусть даже ’уками своего так называемого па’ламента.
— Это так, Владимир Ильич, — пробормотал Дутчке.
Постепенно у меня стало складываться впечатление, что граф попросту позволяет старику говорить все, что тому вздумается. Без сомнения, он восхищался старым революционером, однако выносил его речи только потому, что некогда тот совершил нечто великое, а теперь стал довольно сентиментальным.
— О, если бы только у меня была возможность, — продолжал Ульянов, — я бы показал ужо Ке’енскому, что такое демок’атия. Я ог’аничил бы власть ца’я. Может быть, вообще выб’осил бы его вон. Да, да, это было бы возможно в том случае, если бы поднялся весь на’од и выступил п’отив него. Должно быть такое мгновение в исто’ии, когда подобное становится возможным, — и оно таки было, но я его п’охлопал. Может быть, я спал, может быть, в то самое мгновение я был все еще в эмиг’ации в Ге’мании, может быть, — тут он мечтательно рассмеялся, — в то самое мгновение я лежал в постели с женщиной! Ха! Но в один п’ек’асный день ’оссия будет свободной, как думаешь, ’удольф? Из этих ’омановых мы сделаем честных ’абочих, а Ке’енского и его “па’ламент” сошлем в Сиби’ь, как они сделали со мной. Как думаешь? Ско’о г’янет ’еволюция!
— Несомненно, дядюшка.
— Пусть только они заставят людей поголодать еще немного. Пусть они заставят их ’аботать еще чуть упо’нее. Пусть только вынудят массы еще ближе познакомиться с болезнями, ст’ахом, сме’тью. И тогда они поднимутся. Человеческая волна захлестнет князей и купцов, и богатеи захлебнутся собственной к’овью!
— Верно говоришь, дядюшка.
— О, если бы только у меня был шанс! Если бы я смог подчинить себе Думу! Но эта политическая п’оститутка Ке’енский ’аскусил меня, диск’едити’овал и изгнал из моей ’оссии, с моей ’одины!
— Однажды ты, несомненно, вернешься.
Ульянов лукаво подмигнул Дутчке:
— Па’у ’аз я уже побывал там. Навестил моего богатенького политического д’уга Б’онштейна и пове’г его в ст’ах и ужас, что его тоже сочтут за ’еволюционе’а, если Ох’анка найдет меня в его доме. Когда-то п’ежде он был, несомненно, ’еволюционе’ом, но п’едпочел п’оизвести ’евизию своих взглядов и сох’анить место в Думе. Ев’еи! Все они одинаковы.
При этой внезапной вспышке Дутчке взглянул на старика неодобрительно.
— Есть евреи и есть жиды, дядюшка.
— П’авильно, но Б’онштейн… А, о чем гово’ить, ему девяносто семь лет, ско’о он ум’ет, и я тоже ско’о ум’у.
— Но твои труды, твои книги, Владимир Ильич, навек останутся живыми. Они будут вдохновлять все новые и новые поколения революционеров — всех тех, кого научат ненавидеть несправедливость.
Ульянов кивнул.
— Да, — сказал он. — Будем надеяться. Но ты уже не вспомнишь о том.
Тут он перешел к изложению целой обоймы политических анекдотов, относящихся к далекому прошлому. Дутчке тщательно скрывал свое нетерпение и внимал чрезвычайно вежливо, даже когда почтенный старец несколько раз драчливо наскочил на него с обвинением в том, что граф следует не той “’еволюцион-ной до’огой”.
В перерыве между излияниями я изрек волшебное слово “поесть”, и снова в молочно-голубоватом овале появилась китайская девушка. Я попросил завтрак на троих, который тут же был доставлен. Дутчке и я усердно налегали на еду, однако Ульянову было ненавистно расточать дорогое время на какую-то пищу. Пока мы наслаждались нашим завтраком, он продолжал говорить дальше. Чем-то Ульянов напоминал мне стариков святых, лам, которых я когда-то встречал в моей прошлой жизни, когда служил в индийской армии. Зачастую его высказывания были столь же абстрактными, как и у них. Кроме того, к Ульянову я испытывал такое же уважение, как и к почтенным ламам, — причиной тому были его возраст, его убежденность, тот его особенный способ выражаться, когда он вновь и вновь отстаивал свои принципы. Он казался мне приветливым, безобидным стариком — “дядюшка Владимир” совсем не соответствовал моему прежнему представлению об “убежденном революционере”.
Когда он вновь перешел к одной из своих прежних фраз, входная дверь поднялась.
— Пусть они только заставят людей еще какое-то в’емя поголодать. Пусть они только будут эксплуати’овать их еще жестче. Пусть люди еще лучше узнают, что такое болезни, ст’ах и сме’ть. И они поднимутся! Волна…
В дверном проеме стоял Шоу. На нем был белый полотняный костюм и панама. Он курил сигару.
— Человеческая волна смоет с лица земли несправедливость, да, Владимир Ильич? — Он улыбнулся. — Но я, как всегда, другого мнения.
Старик-русский бросил на Шоу взгляд и погрозил ему пальцем.
— Ты не смеешь спо’ить с таким ста’ым человеком, как я, Сяо Хо-Ти. Это совсем не по-китайски. Ты обязан уважать мои слова. — И он улыбнулся Шоу в ответ.
— Каково ваше мнение, мистер Бастэйбл? — спросил меня Шоу, забавляясь. — Вызовет ли отчаяние революцию?
— Я ничего не понимаю в революциях, — возразил я. — Но в любом случае я склоняюсь к мнению, что действительно настало время одной–двух реформ, и прежде всего в России.
Ульянов засмеялся.
— Одна–две ’ефо’мы! Ха! Именно этого и хотел Ке’енский. Но все ’ефо’мы оказываются за бо’том, как только оппо’тунисты пытаются забыть их. ’ефо’мы означают только одно: должна погибнуть система!
— Из надежды, а не из отчаяния, мистер Бастэйбл, вырастают революции, — заявил Шоу. — Дайте только народу надежду, покажите людям, что возможно совершить, чего они могут ожидать, и тогда они, возможно, действительно сумеют что-либо совершить. Отчаяние рождает только еще большее отчаяние. Люди теряют мужество и духовно погибают. В этом пункте товарищ Ульянов заблуждается, как заблуждаются и те, кто разделяет его воззрения. Они полагают, что люди поднимутся, если их бедственное положение станет невыносимым. Но это неверно. Если их положение действительно станет непереносимым, то тогда их сопротивление будет сломлено! Они подчинятся! Но предоставьте им вместо угнетения немного дополнительных удобств — и, по типично человеческой природе, они станут требовать большего и большего, и еще большего! И тогда наступит революция! Поэтому мы в Городе Восходящего Солнца пытаемся дать хоть чуть-чуть материальных благ китайским поденщикам. Мы работаем, чтобы создать в Китае пример, способный воодушевить угнетенных всего мира.
Ульянов покачал головой.
— Б’онштейн носился с подобными же идеями. Но посмот’ите, что с ним сталось!
— Бронштейн? Ваш старый враг.
— Когда-то он был моим д’угом, — ответил Ульянов с неожиданной печалью. Он поднялся с глубоким вздохом. — И все же все мы здесь — това’ищи, пусть даже наши методы ’азличаются между собой. — Он послал мне долгий, строгий взгляд. — Не думайте, мисте’ Бастэйбл, что нас те’зает ’аскол, только потому, что мы спо’им между собой.
Однако именно это я и подумал.
— Смот’ите, мы все люди, — продолжал Ульянов. — У нас имеются фантастические мечты. Но человеческое мышление в состоянии плани’овать и фо’ми’овать новую действительность. На благо или к несчастью. На благо или к несчастью.
— Возможно, и на благо и к несчастью, — сказал я.
— Что вы имеете в виду?
— Всякая монета имеет оборотную сторону. Всякая мечта о совершенстве несет в себе кошмар несовершенного воплощения.
Ульянов, помедлив, улыбнулся:
— Поэтому мы, ве’оятно, не должны ст’емиться к сове’шенству, не так ли? Потому что сове’шенство уничтожит как само себя, так и нас?
— Совершенство и абстракции, — сказал я. — Есть маленькие акты справедливости, так же как есть и великие, Владимир Ильич.
— Вы полагаете, что мы, ’еволюционе’ы, отставили в сто’ону свою человечность, чтобы свободно гнаться за фантазиями и утопиями?
— Возможно, вы — нет…
— Вы зат’онули сейчас извечную п’облему убежденного п’иве’женца какого-либо ми’овозз’ения, мисте’ Бастэйбл. Для нее никогда не будет найдено окончательного ’ешения.
— Я сужу по моему личному опыту, — сказал я. — Для разрешения человеческих проблем никогда не будет изобретено патентованного средства. Возможно, вы назовете эту философию “британским прагматизмом”. Что ж, принимайте его таким, каков он есть.
— Британцы, несомненно, принимают его именно так, — рассмеялся Дутчке. — Вы, конечно, согласитесь со мной, что есть особенное удовольствие в поиске альтернатив, в том, чтобы посмотреть, будут ли альтернативные варианты функционировать лучше…
— Этому ми’у, без сомнения, должна быть лучшая альте’натива, — с чувством проговорил Ульянов. — Она п’осто должна быть.
Шоу явился для того, чтобы забрать нас на прогулку по городу. Мы четверо — капитан Корженевский, который за это время полностью поправился, так что на его лбу не было видно даже рубца, Уна Перссон, граф фон Дутчке и я — последовали за Шоу из дома на широкую, залитую солнцем улицу.
В Городе Восходящего Солнца я узнал очень много нового. Революционеры всегда представлялись мне взбалмошными нигилистами, взрывающими дома, убивающими людей и не имеющими ни малейшего представления о том, что они собираются построить на руинах разрушенного ими мира. Но здесь их мечта стала реальностью!
“Однако нет ли здесь небольшой подтасовки? — невольно спросил я себя. — Разве можно распространить такое на всю Землю?”
Поначалу, когда меня забросило в мир семидесятых годов, я искренне верил, что обрел воплощенную утопию, казавшуюся несбыточной. Но теперь я пришел к выводу, что то была реализованная мечта лишь для немногих. Шоу стремился к такой утопии, которая была бы благом для всех.
Я вспомнил кровь, которую видел в рубке “Скитальца”. Она забрызгала там все приборы. Кровь Барри. Трудно было согласовать эту картину с той, что я видел здесь, в городе.
Шоу протащил нас по школам, общинным ресторанам, лабораториям, театрам, мастерским, и везде мы видели счастливых равноправных людей различных национальностей, рас и убеждений. На меня это зрелище произвело большое впечатление.
— Если бы не алчность европейцев, так мог бы выглядеть весь Восток — и Африка, — сказал мне Шоу. — Мы могли бы стать экономически сильнее, чем Европа. Это было бы настоящим равновесием сил. И тогда вы бы увидели, что такое справедливость!
— Но в данном случае вы следуете идеалу, который зародился именно в Европе, — заметил я. — Разве мы не…
— Мы и самостоятельно пришли бы точно к тому же. Люди учатся на примерах, мистер Бастэйбл. Нет нужды навязывать им мнение.
Мы вошли в затемненный зал. Перед нами находился широкий проекционный экран, затянутый полотном. Шоу попросил нас занять места, затем вспыхнул свет и экран ожил.
Скованный ужасом, я смотрел, как, обезглавленные, падают десятки китайских мужчин и женщин.
— Деревня Цзинан в японской Маньчжурии, — пояснил Шоу жестким, невыразительным голосом. — Жителям деревни не удалось вырастить годовой урожай риса, поэтому их наказали. Это произошло в прошлом году.
Я видел, как смеялись японские солдаты, когда их мечи раз за разом опускались на склоненные шеи и головы катились прочь.
Меня точно оглушило.
— Но ведь это японцы… — Вот и все, что я смог вымолвить.
Новая картина. Труд кули на одном из участков железной дороги. Люди в форме погоняют их ударами кнутов, заставляют работать еще быстрее. Форма была русская.
— Всякий знает, как жестоко обращаются русские с покоренными народами…
По этому поводу Шоу не стал высказывать никакой точки зрения.
Группа китайцев — среди них много женщин и детей, — вооруженных серпами и цепами, атакуют каменную стену. Люди одеты в лохмотья и истощены голодом. Из-за стены открывают автоматный огонь, люди падают на землю, корчатся, истекают кровью, кричат в предсмертной агонии. Я почти не мог смотреть. Автоматы замолчали только тогда, когда все до единого были мертвы.
Люди в коричневой форме в шляпах с широкими полями выскочили из-за стены, прошли среди трупов и удостоверились, что ни в ком больше не теплится жизнь.
— Американцы!
— Чтобы быть до конца точным, — сказал генерал Шоу бесцветным голосом, — к этому нужно добавить, что они действовали по просьбе сиамского правительства. Эта сцена разыгралась в нескольких милях от Бангкока. Американские войска помогли правительству восстановить порядок. В прежние времена в некоторых частях Сиама было несколько небольших восстаний.
Следующая картина показала индийский поселок. Насколько видел глаз, ровными рядами стояли бетонные бараки.
— Поселок пуст, — сказал я.
— Подождите!
Камера прошлась по безлюдным улицам до начала поселка. Там стояли солдаты в красных мундирах Великобритании. Они взмахивали лопатами и сваливали трупы в ямы с негашеной известью.
— Холера?
— Бывает там холера, как случаются и тиф, и малярия, и оспа, однако деревня погибла не из-за эпидемии. Смотрите же!
Кинематографическая камера подошла к происходящему совсем близко, и я увидел на трупах множество огнестрельных ранений.
— Они отправились в Дели маршем, без пропусков, и хотели перейти городскую черту, — рассказывал Шоу. — Они не остановились, когда раздался приказ. Поэтому их застрелили.
— Но это же не могло произойти по официальному распоряжению британских властей, — возразил я. — Офицер превысил свои полномочия. Такое иногда случается.
— А русские, американцы, японцы — они тоже превысили полномочия?
— Нет.
— Так поступает власть, когда ей угрожают, мистер Бастэйбл, — сказал Шоу. Я посмотрел ему в глаза и увидел, что они полны слез.
Я мог понять его чувства. У меня тоже проступили слезы.
Я пытался уговорить себя, что все эти кинематографические кадры сделаны специально, что эти сцены разыграли актеры для того, чтобы производить впечатление на людей вроде меня. Но я знал, что это не фальшивки.
Я оставил кинематограф. Я дрожал. Мне было плохо. И я все еще плакал.
В молчании шли мы по тихому Городу Восходящего Солнца. После того, что мы только что увидели, ни один из нас не мог разговаривать. Наконец мы оказались на краю города и увидели временный аэропарк. Теперь там находились люди, которые работали над стальной конструкцией — она явно предназначалась для сооружения большой причальной мачты. Мы увидели “Скитальца”, все еще прикованного к земле и опутанного паутиной тросов и кабелей. Большой же корабль исчез.
— Где “Лох Этив”?
Этот вопрос задал Корженевский.
Шоу бросил вверх отсутствующий взгляд и только потом улыбнулся, как будто вспомнил о своей обязанности.
— О, он уже возвращается. Надеюсь, его вторая миссия прошла так же успешно, как первая.
— Миссия? — переспросил Дутчке. — Что за миссия?
— Сбить имперский воздушный корабль “Канасава”. Мы вооружили его несколькими пробными образцами нового оружия. Они бесподобны. Ни малейшей отдачи при стрельбе. Ведь отдача — это вечная проблема больших корабельных орудий, не так ли?
— Правильно. — Корженевский вынул трубку и принялся усердно ее зажигать. — Совершенно справедливо.
— А вторым его заданием было разбомбить участок транссибирской железнодорожной магистрали и захватить груз одного поезда, идущего на Москву. Если он содержит то, что я предполагаю, мы сможем ускорить наш проект АБ.
— Что же это за таинственный проект? — спросила Уна Перссон.
Генерал О.Т.Шоу указал на большое промышленное здание на противоположной стороне аэропарка.
— Там, внутри. Очень дорогостоящий проект, охотно признаюсь. Но большего я вам, боюсь, сказать не смогу. Я сам этого почти себе не представляю. Над ним работает большое количество наших немецких и венгерских эмигрантов. А также один или два американца и один англичанин — разумеется, политические беженцы. И в то же время гениальные ученые. Город Восходящего Солнца извлекает для себя выгоду из того давления, которое Запад оказывает на любознательность.
Я не мог поверить, что он оставит без внимания закономерные последствия своих преступных деяний.
— Теперь вы вызвали на себя гнев великих держав, — сказал я. — Вы похитили британское судно, чтобы разрушить японский военный корабль и русскую железнодорожную магистраль. Пострадавшие незамедлительно нанесут вам ответный удар. Город Восходящего Солнца может считать для себя удачей, если ему удастся прожить еще хотя бы один день.
— У нас остаются заложники с “Лох Этив”, — весело отозвался Шоу.
— Разве это остановит японцев или русских, если они захотят бомбами разнести вас в клочья?
— Но подобный поступок вызовет серьезные дипломатические проблемы. Некоторое время три державы будут дискутировать на эту тему. Как раз за это время мы завершим работу над созданием нашей безопасности.
— Даже вы не сможете защищаться против объединенных воздушных флотов Британии, Японии и России! — сказал я.
— А вот это мы еще увидим, — возразил Шоу. — Ну, мистер Бастэйбл, что вы думаете о представлении моей “латерна магика”27?
— Вы убедили меня в том, что необходим более строгий контроль за тем, как власти обращаются с местным населением, — ответил я.
— И это все?
— Существуют другие возможности положить конец несправедливости, кроме революций и кровавых войн, — сказал я.
— Нет, когда необходимо выжечь всю раковую опухоль целиком, — сказал Корженевский. — Я это теперь понял.
— Ага, — сказал Шоу, направив взор к горам, — фэй-цзы возвращается.
— Что?
— Летательная машина.
— Я ее не вижу, — заявил Корженевский. Я тоже не замечал ни малейшего признака приближения “Лох Этив”, однако слышал вдалеке гудение, похожее на гудение шмеля.
— Глядите! — крикнул Шоу с широкой улыбкой. — Вот!
На горизонте показалась точка, гудение превратилось в пронзительный свист.
— Вот! — Он возбужденно засмеялся. — Не воздушный корабль, а фэй-цзы, маленький шершень, вот он идет!
Я инстинктивно пригнулся, когда что-то с жужжанием пролетело над моей головой. У меня осталось впечатление, будто то были длинные крылья, похожие на птичьи. Они вращались с огромной скоростью, как крылья ветряной мельницы. Затем таинственный аппарат пропал вдали, и только сердитое жужжание все еще доносилось до нас.
— Бог мой! — вскричал Корженевский, вырвал трубку изо рта и в первый раз с тех пор, как я его узнал, выказал нечто вроде удивления. — Эта летательная машина тяжелее воздуха. Я всегда думал… мне всегда говорили, что подобное невозможно.
Шоу расплылся в улыбке и от восторга едва не пустился в пляс.
— И у меня пятьдесят штук таких, капитан! Пятьдесят маленьких шершней, которые умеют зло кусаться! Теперь вы понимаете, почему я так уверен, что смогу защитить Город Восходящего Солнца от всего, что только ни нашлют на него великие державы?
— Они показались мне немного уязвимыми, — заметил я.
— Да, это так, — признал Шоу. — Однако они развивают скорость почти пятьсот миль в час. И в этом заключается их сила. Кто сумеет даже просто направить на них оружие прежде, чем выстрел с фэй-цзы уже продырявит газосодержащую камеру броненосного корабля?
— Как… каким образом ты наткнулся на это изобретение? — осведомился Дутчке.
— Ну, идея принадлежит одному из моих американских изгнанников, — легко начал Шоу. — Несколько моих французских инженеров воплотили ее. В течение одной недели они построили первую машину и подготовили ее к полету. За месяц работы над ее совершенствованием мы сумели добиться от нее тех показателей, которые вы только что имели случай наблюдать.
— Я восхищаюсь людьми, которые управляют ею, — сказал Дутчке. — Разве их не расплющивает от такой скорости?
— Разумеется, им приходится носить специальные костюмы с ватными прокладками. Реакция у них должна быть такой же быстрой, как и у машины, если они хотят по-настоящему с ней управляться.
Корженевский покачал головой.
— Полагаю, мне лучше остаться при воздушных кораблях, — сказал он. — Они, во всяком случае, куда надежнее, чем эти забавные штуки. Да, я их видел — но все еще не могу поверить в существование машины, которая тяжелее воздуха и все-таки летает.
Шоу посмотрел на меня с хитрецой.
— Ну, мистер Бастэйбл? Вы до сих пор убеждены в том, что я свихнулся?
Я все еще смотрел в небо, где исчез фэй-цзы.
— Вы действительно сумасшедший, но не в том смысле, в каком я думал поначалу, — согласился я. Страшное предчувствие охватило меня. Всем сердцем я рвался назад, в мое родное время, где все эти летательные машины тяжелее воздуха, беспроволочные телефоны, цветной и звуковой кинематограф, воспроизводящий живые картины, — где все это существовало только в детских фантазиях и мечтах. При этом я подумал о мистере Герберте Уэллсе, повернулся и посмотрел на здание, где разрабатывался загадочный проект АБ.
— А вы случайно не изобрели машину времени?
Диктатор усмехнулся.
— Еще нет, мистер Бастэйбл. Однако мы и над ней размышляем. Почему вы спрашиваете об этом? — Я покачал головой и не ответил. Дутчке хлопнул меня по плечу.
— Вы хотите знать, куда все это заведет, не правда ли? Вы хотели бы отправиться в будущее, чтобы своими глазами увидеть воплощенную утопию генерала Шоу!
За это время он полностью перешел на сторону Шоу.
Я передернул плечами.
— Полагаю, теперь я уже по горло сыт разными утопиями, — пробормотал я.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ОНИ ПРИШЛИ!

В последующие дни я не предпринимал никаких попыток бежать из Города Восходящего Солнца. Даже мысль об этом была совершенно бессмысленной. Люди генерала О. Т. Шоу контролировали все дороги и охраняли как воздушные корабли, так и ангары, где стояли “шершни” фэй-цзы. Порой я наблюдал, как китайские пилоты испытывали свои фэй-цзы. Это были сильные, уверенные в себе молодые мужчины, которые полностью посвятили себя делу Шоу и запросто обращались с летательными машинами тяжелее воздуха — чего мне бы никогда не удалось.
Еще раньше я убедился в том, что заложники с “Лох Этив” здоровы и хорошо себя чувствуют, перекинулся парой слов с ребятами, знакомыми мне по прежней службе, и таким образом узнал, что капитан Хардинг действительно умер вскоре после того, как его отправили доживать свой век на земле в маленьком домике в Бэлхаме.
И еще один мой знакомый тоже умер. В одной из старых газет я прочитал, что Корнелиус Демпси был застрелен во время уличного столкновения с вооруженными полицейскими. Демпси принадлежал к группе анархистов, которых разоблачили и попытались взять в одном из домов в восточной части Лондона. Его тело до сих пор не найдено, но несколько газет утверждало, что юный анархист был уже мертв, когда друзья Демпси уносили его. Меня охватила печаль, и то горькое, подавленное настроение, в которое погрузили меня ужасные кинематографические кадры, усилилось еще больше.
Свежие газеты, доставленные людьми Шоу, были полны сообщений о дерзких нападениях Сяо Хо-Ти, его разбойничьих набегах и убийствах. Несколько газет видели в нем “первого современного бандита”, и именно они-то, по-моему, и дали ему титул “Повелитель Воздуха”. И в то время пока Англия удерживала русские и японские военные воздушные корабли от актов незамедлительного возмездия, а китайское центральное правительство тщетно пыталось не допускать в страну чужие вооруженные силы, Шоу осуществил ряд поразительных по своей дерзости разбойничьих налетов, нападая с воздуха на поезда, конвои, корабли, военные и научные объекты, чтобы обеспечить себя всем необходимым. То, что ему не было нужно, он раздавал местному населению. И в довершение всего его флагман со знаменитым красным знаменем — больше не “Лох Этив”, но “Шань-Тянь” (“Молния”) — появлялся в небе над обнищавшими деревнями, разбрасывая деньги, одежду, продукты и листовки, в которых людей призывали присоединяться к Сяо Хо-Ти, Несущему Мир, для того чтобы вместе бороться за освобождение Китая от иноземного владычества.
Люди приходили к нему тысячами, пополняя ряды его армии, размещенной на краю долины Утренней Зари. К своему флоту Шоу добавил новые корабли. Силой оружия он вынудил несколько торговых судов к посадке, экипажи и пассажиров отпустил на все четыре стороны и отогнал захваченные суда в Город Восходящего Солнца, где оснастил их пушками нового образца.
Единственная проблема заключалась в том, что среди его последователей было слишком мало людей, обученных водить воздушные корабли. Неопытные летчики не раз подвергали корабли опасности, а двое по неумению погубили их.
Дважды Шоу делал мне предложение стать его союзником и водить корабль — на мой выбор, какой захочу. Но единственная причина, которая заставила бы меня подняться на борт воздушного корабля (так я себе поклялся), это попытка к бегству. Я не желал, чтобы он впутывал меня в пиратство. На это я не пошел бы даже ради того, чтобы вновь обрести свободу.
Немало времени Шоу проводил в разговорах со мной, рассказывая о своем прошлом, поскольку крепко верил в то, что в конце концов ему все же удастся завоевать мое доверие.
Его история довольно интересна. Он был сыном одного английского миссионера, женатого на китаянке. Долгое время они работали в отдаленной деревне в провинции Шаньдун. Так продолжалось до тех пор, покуда главарь разбойников — “традиционный бандит”, как выразился Шоу, — не обратил свое внимание на эту часть Шаньдуна. “Наместник” Лао-Цзы убил отца Шоу и сделал его мать своей наложницей. Сяо Хо-Ти вырос среди многочисленных детей Лао-Цзы и в конце концов бежал в Пекин, где работал учителем брат его отца. Мальчика отправили в Англию, в школу, где он был очень несчастлив и где, как он говорил, научился ненавидеть типично английское высокомерие по отношению к другим расам, обществам и религиям.
Позднее учился в Оксфорде, где делал большие успехи, и постепенно “постиг”, как он сказал, что империализм — это зло, которое лишает большую часть населения Земли его достоинства, крадет у него право самостоятельно управлять своей жизнью. Это были, как он с охотой признавался, английские идеи. Но что он начисто отрицал, так это тот факт, что все права на подобные мысли должны оставаться за англичанами. “Захватчик всегда будет утверждать, что стал победителем благодаря своему моральному превосходству, а не дикой жадности”.
Закончив Оксфорд, Шоу служил в армии и опять довольно успешно; узнал об английской военной службе так много, как только мог, после чего был переведен в королевскую колонию Гонконг на полицейскую службу, поскольку, разумеется, бегло говорил по-китайски и знал кантонский диалект. Немногим позже дезертировал из полиции, прихватив с собой весь корпус, состоящий из местных уроженцев, два автомобиля и солидное количество оружия. После этого возвратился в Шаньдун, где все еще властвовал старый наместник.
— Там я убил убийцу моего отца и занял его место, — заявил он без обиняков.
Его мать в то время уже умерла. Поддерживая связи с революционерами всего мира, он разработал план Города Восходящего Солнца. Шоу хотел привлечь из Европы всех, кого эта часть света в своем высокомерии отвергала, — блестящих ученых, инженеров, политиков и писателей, которые обладали слишком ясным взглядом на вещи для того, чтобы их собственное правительство могло потерпеть их у себя под боком, — и обратил их знания и таланты на пользу Китая.
— Это лишь часть того, что задолжала нам Европа, — заявил он. — Но скоро мы уже сможем потребовать у нее остаток долга. А знаете, мистер Бастэйбл, как они уничтожали Китай? Главным образом англичане, но и американцы тоже приложили к этому руку. В Индии на огромных плантациях они возделывают опиум и по воздуху тайно доставляют его в Китай, где официально он запрещен. Это вызвало ту самую инфляцию (поскольку то, что они ввозили, оплачивалось китайским серебром), которая разрушила нашу экономику. Когда китайское правительство высказалось против этого, чужеземцы послали свои армии в нашу страну, чтобы преподать китайцам “урок”, ибо мы “имели наглость” создать им затруднения. Эти армии обнаружили, что экономика Китая лежит в руинах, а большая часть населения курит опиум. Первопричиной тому могло быть, разумеется, только невежество и чудовищное состояние морали туземцев… — Шоу рассмеялся. — Опиумные корабли были построены специально для торговли с Китаем, чтобы они могли как можно быстрее доставлять свой груз из Индии в нашу страну. Зачастую наряду с опиумом они привозили с собой Библии для миссионеров, которые утверждали, что поскольку они говорят на пиджин-чайна и служат переводчиками у контрабандистов опиума, то могут также нести местным жителям Слово Божие. После этого, разумеется, поворот назад был уже невозможен. И европейцы еще считают, что ненависть китайцев к ним лишена оснований!
В такие мгновения Шоу становился обычно очень серьезным. Он сказал мне:
— Чужеземный дьявол? Знаете, “дьявол” — достаточно сильное слово, мистер Бастэйбл!
Его амбиции доходили до того, что он мечтал отвоевать весь Китай.
— И скоро большие серые фабрики Шанхая будут нашими. Лаборатории, школы, музеи Пекина — все это будет принадлежать нам. Торговые и промышленные центры Кантона станут тоже нашими. Плодородные рисовые поля — все, все это будет снова в наших руках! — Его глаза сияли. — Китай станет единым. Чужаки будут изгнаны из страны, и все граждане будут равны. Мы дадим миру образец.
— Если вы победите, — тихо сказал я, — покажите миру также вашу человечность. Радушие производит на людей такое же сильное впечатление, как фабрики и военная мощь.
Шоу бросил на меня странный взгляд.
***
Теперь у причальных мачт аэропарка за городом стояло примерно пятнадцать воздушных кораблей. Почти сотня фэй-цзы находилась в ангарах. Вся долина была полна артиллерии и пехотных частей и могла выдержать нападение с любой стороны; и мы знали, что это нападение последует.
Мы? Не знаю, как я дошел до того, чтобы объединять себя в мыслях с бандой революционеров, и все же это произошло. Да, я отказался примкнуть к ним — и надеялся, что они победят. Победят в битве против кораблей моего собственного народа, которые, несомненно, придут, чтобы напасть на них. Точно так же не подлежало сомнению, что эти корабли будут уничтожены мятежниками. Как сильно изменился я в эти последние недели! Я мог без ужаса представлять кровавую гибель британского солдата. Смерть моего товарища!
Но я должен смотреть фактам в глаза: люди из Города Восходящего Солнца — вот кто стал теперь моими товарищами, пусть даже я не захотел примкнуть к их борьбе. Я не хотел, чтобы Город Восходящего Солнца и все то, что он олицетворяет, были уничтожены. Я хотел, чтобы генерал О. Т. Шоу, Повелитель Воздуха, изгнал чужаков из своей страны и повел ее к новым вершинам.
В смятении ждал я появления врага — моих земляков.
***
Я мирно спал, когда пришло сообщение по тянь-ин (“электрическим теням”). Из молочно-голубого овала выступило лицо генерала Шоу. Он выглядел мрачным и взволнованным.
— Они идут, мистер Бастэйбл. Я подумал, может быть, вам захочется посмотреть на этот спектакль.
— Кто?.. — пролепетал я растерянно. — Что?..
— Воздушные флоты — американцы, британцы, русские, японцы и несколько французов. Я думаю… они взяли курс на долину Утренней Зари. Они идут покарать Джонни Китайца.
Я видел, как он повернул голову, затем заговорил быстрее:
— Мне нужно идти. Мы увидим вас на трибуне стадиона, в штабе?
— Я буду там.
Как только изображение померкло, я выскочил из кровати, умылся и оделся, потом поспешил по спокойным улицам Города Восходящего Солнца к круглой башне, где находились главное городское управление и штаб. Там, разумеется, кипела лихорадочная деятельность. Было получено сообщение по рации от британского флагмана “Императрица Виктория”, в котором говорилось, что женам и детям приверженцев Шоу не причинят никакого вреда, если он незамедлительно отпустит заложников с “Лох Этив”. Ответ Шоу был краток. Заложники уже доставлены на другую сторону долины, где их отпустят на свободу. Люди из Города Восходящего Солнца будут сражаться вместе и — если понадобится — вместе и умрут. “Императрица Виктория” заявила, что сотня воздушных кораблей направляется к городу. Мощь объединенного воздушного флота настолько превосходит силы китайских мятежников, что для жителей Города Зари нет ни малейшей надежды продержаться больше часа. Шоу отвечал, что в его намерения входит оборонять Город Восходящего Солнца немножко подольше, и поэтому лично он ожидает прибытия вражеского флота с известным равнодушием. Недавно, сказал Шоу, он получил сообщение о том, что две японские воздушные канонерки разрушили одну из деревень, получивших в свое время помощь от Шоу, и что британцы планируют подобный же акт возмездия. После этого “Императрица Виктория” прервала связь. Шоу мрачно улыбнулся.
Только теперь он заметил в комнате меня.
— Привет, Бастэйбл. Клянусь богом, японцы здорово задолжали Китаю, и я бы очень хотел… Что это? — Адъютант протянул ему листок бумаги.
— Отлично. Отлично. Проект АБ продвигается гигантскими шагами.
— Где капитан Корженевский?
На другой стороне комнаты я видел Рудольфа фон Дутчке и Уну Перссон, беседующих с одним из “майоров” Шоу, одетым в куртку на толстой ватной подкладке, однако отца мисс Перссон я нигде не мог обнаружить.
— Корженевский снова командует “Скитальцем”, — пояснил Шоу и указал на аэропарк, который целиком был виден из окон башни. Я смотрел, как бегают взад и вперед маленькие фигурки, подготавливая корабли к старту. Летающих машин фэй-цзы нигде не было видно.
— Глядите, — добавил Шоу, — они идут!
Поначалу мне показалось, что я вижу огромную черную гряду облаков, выступающую из-за горизонта и затмевающую солнце. Вместе с облаками приближался и оглушительный грохот, как будто множество глухих гонгов ударяли быстро и одновременно. Звук накатывал волной, и вскоре облако закрыло все небо, отбрасывая на долину Утренней Зари угрожающую тень.
Это был объединенный боевой флот пяти держав. Каждый корабль был в тысячу футов длиной. Каждый обладал газосодержащей камерой, сделанной из материала, такого же прочного, что и сталь. Каждый ощерился бортовыми орудиями и был нагружен бомбами, чтобы разметать в клочья врагов. Каждый невозмутимо рассекал воздух, двигаясь в одном строю с остальными. Каждый намеревался покарать наглецов, осмелившихся усомниться в их праве властвовать. Стая гигантских летающих акул, твердо убежденных в том, что и воздух и земля, простирающаяся под ними, принадлежат только им.
Корабли Японии с багряным императорским солнцем на ослепительно белых бортах. Корабли России, с брюха которых таращились огромные черные двуглавые орлы с растопыренными, готовыми хватать когтями.
Корабли из Франции, чьи триколоры на голубом фоне выглядели великолепным лицемерием — позор республиканцев, издевательство над идеалами Французской Революции.
Корабли из Америки, чьи полосы и звезды давно уже перестали быть символом свободы.
Корабли Великобритании.
Корабли с пушками, снарядами, с экипажами, которые в своем высокомерии верили, что им легко удастся обратить в пепел Город Восходящего Солнца и все, что он олицетворяет.
Акулы — алчные, жестокие, отвратительные. Их моторы гремели, точно хохотали, заранее предвкушая победу.
Сможем ли мы сопротивляться им хотя бы одно мгновение? В этом я сомневался. Наши наземные части открыли огонь. Снаряды со свистом проносились в воздухе и взрывались возле вражеских кораблей мощнейшего воздушного флота, однако те бесстрашно и гордо проходили сквозь дым и огонь, неудержимо приближаясь к Городу Восходящего Солнца. Наперерез завоевателям бросился наш крошечный флот — пятнадцать наспех перестроенных торговых кораблей против сотни тяжеловооруженных броненосцев. У них было некоторое преимущество перед этими большими кораблями — орудия, стреляющие без отдачи; благодаря этому изобретению наши летчики могли стрелять намного быстрее и точнее, однако броненосцы великих держав имели слишком мало уязвимых мест, и большинство снарядов в лучшем случае лишь оставило черные пятна на броне или пробило стекла в окнах гондол.
Послышался гром, и огонь вырвался из недр флагмана британской флотилии, “Короля Эдуарда”, когда его орудия ответили на выстрелы кораблей Шоу. Я видел, как съежилась газосодержащая камера одного из наших кораблей и как затем корабль начал падать на каменистую землю у подножия гор. Несколько бомб были спешно выброшены за борт в надежде, что таким образом удастся избежать худших последствий столкновения с землей. Вокруг падающего судна закружился черный дым. Корабль грянулся о камни, моторы взорвались; раздался грохот, и в воздух взметнулось пламя. Горючее мгновенно запылало.
Шоу мрачно смотрел в окно и слушал донесения с наших кораблей, поступающие по беспроволочному телефону. Как же трудно нам было атаковать вражеский флот — и с какой легкостью разрушили враги наш корабль!
И вновь взревели большие орудия. И снова наспех перестроенный для войны торговый корабль перевернулся, поврежденный, в воздухе и стал падать на землю.
Вот когда мне страстно захотелось взять на себя командование одним из этих кораблей! Только теперь ощутил я потребность принять участие в битве, посчитаться за все — из одной только жажды справедливости.
Описывая в воздухе беспомощную спираль, на землю падал “Скиталец”. Два его мотора получили повреждения, а газосодержащая камера съежилась, когда гелий стал вытекать из нее в атмосферу. Я напряженно следил за тем, как он падает, и непрестанно молился, чтобы у корабля осталось достаточно газа и он смог бы совершить относительно легкую посадку. Но, в конце концов, с неба падали сотни тонн металла, пластика, орудий и человеческого веса. Я закрыл глаза и содрогнулся, когда корабль коснулся земли. Мне показалось, что я ощущаю сотрясение от этого удара.
Ни малейших сомнений относительно судьбы Корженевского у меня не было.
Однако сразу же вслед за тем “Шань-Тянь” (бывший “Лох Этив”) пробил борт японского флагмана “Йокомото” и, должно быть, угодил снарядом прямо в склад боеприпасов, потому что “Йокомото” разорвало на тысячу пылающих частей, и когда черное облако взрыва рассеялось, от корабля не осталось вообще ничего.
Потом мы увидели, как упали еще два корабля — американец и француз, — и возликовали. Все мы радовались, все, кроме Уны Перссон, которая печально смотрела в ту сторону, где исчез “Скиталец”. Дутчке оживленно беседовал с майором и, казалось, совершенно не замечал горя своей возлюбленной.
— Может быть, он только ранен, — сказал я. Она улыбнулась мне сквозь слезы и покачала головой.
— Он мертв, — сказала она. — Он погиб отважно, ведь так?
— Так же как и жил, — ответил я. Она выглядела удивленной.
— Я думала, вы его ненавидите.
— Я тоже так думал. Но я любил его.
Она протянула свою тонкую руку и на мгновение кончиками пальцев коснулась моей руки.
— Спасибо, мистер Бастэйбл. Надеюсь, мой отец погиб не напрасно.
— Мы уже неплохо показали врагу зубы, — заметил я.
Но я видел, что от наших кораблей — поначалу пятнадцати — осталось всего лишь пять, а в небе над нами нависло еще почти девяносто вооруженных до зубов броненосцев.
Шоу бросил взгляд наверх и напряженно вслушался.
— Пехота и моторизованная кавалерия наступают на долину со всех сторон, — сообщил он. — Наши ребята держатся. — Он прислушался снова, на этот раз немного дольше. — С этой стороны, насколько я понимаю, в настоящий момент нам почти ничего не грозит.
Надвигающиеся на нас корабли еще не вполне достигли цели — Города Восходящего Солнца. Они вынуждены были остановиться, обороняясь против наших первых воздушных атак, и теперь, когда очутились в пределах досягаемости нашей артиллерии, некоторые из них были сбиты.
— Полагаю, время выпускать фэй-цзы. — Шоу отдал приказ по телефону. — Великие державы думают, что они уже победили! Сейчас мы покажем им нашу настоящую силу!
Он связался по телефону с солдатами, охраняющими здание проекта АБ, и еще раз напомнил им о том, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы по этой территории был нанесен хотя бы один удар. Загадочный проект, должно быть, играл в его стратегии исключительно важную роль.
Отсюда я не мог разглядеть ангары, где располагались “шершни”, и увидел крылатые жужжащие маленькие машины только тогда, когда они промчались сквозь черный дым в небо и начали обстреливать броненосцы, попадая снарядами в их арсеналы, взрывая их порох, обрушиваясь на врага сверху. Противник не успел сообразить, что, собственно, происходит.
Была сбита “Императрица Виктория”. Был сбит “Теодор Рузвельт”. Был сбит “Александр Невский”. Был сбит “Сидзава”. Был сбит “Наполеон Великий”. Один за другим они падали с неба, одни медленно кружили, другие проносились ураганом, потеряв управление, — однако все они падали. Они будут уничтожены все, теперь в этом уже не было сомнений. И не похоже было, чтобы пострадала хотя бы одна из этих смертоносных фэй-цзы, которые управлялись всего двумя людьми, пилотом и бортстрелком. Бортовые орудия чужеземных кораблей просто не были приспособлены для поражения столь малых целей. Они беспорядочно извергали пламя во все стороны, однако совершенно были сбиты с толку, точно неуклюжие морские коровы под натиском пираний с их острыми зубами; они просто не знали, как обороняться.
Повсюду в долине Утренней Зари валялись обломки кораблей. Тысячи огней пылали в горах, отмечая те места, где нашли свой конец гордые броненосцы. Половина союзнического флота была уничтожена, а пять наших воздушных кораблей (включая “Шань-Тянь”) вернулись теперь к причальным мачтам, предоставив поле боя фэй-цзы. Для захватчиков это было уже чересчур — увидеть, как на них набросились неуловимые крошечные машины тяжелее воздуха. Им пришлось пережить гибель своих лучших кораблей, которые в считанные минуты были сбиты смертоносными малышками. Тяжеловесные боевые корабли отступили. Ни одна бомба не упала на Город Восходящего Солнца.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. НОВАЯ ВСТРЕЧА С АРХЕОЛОГОМ-ЛЮБИТЕЛЕМ

Несмотря на потери, мы все же выиграли первый бой, но предстояло еще немало сражений, прежде чем окончательно решится, удалось ли нам вывести из игры великие державы. Мы получили известие о том, что наземное нападение союзнических сил оказалось таким же неудачным, как и воздушное, и что неприятель отступил. Радость охватила нас.
Несколько последующих дней передышки прошли в ожидании, и именно тогда я наконец предложил свои услуги Повелителю Воздуха, которые он принял без единого лишнего слова, тут же поручив мне командование моим прежним кораблем, носившим теперь имя “Шань-Тянь”.
К нашему общему горю, стало известно, что капитан Кор-женевский и весь его экипаж действительно погибли вместе со “Скитальцем”.
А затем враг снова перешел в наступление, и я был уже готов отправиться на борт своего корабля, однако Шоу попросил меня оставаться в башне, где размещался его штаб, поскольку довольно быстро выяснилось, что корабли великих держав перешли к другой, более осторожной стратегии. Они долетели до гор на горизонте и там зависли, пытаясь оттуда поразить снарядами ангары, где стояли фэй-цзы. И я снова имел случай убедиться в том, что куда большее беспокойство Шоу выказывает по поводу безопасности здания проекта АБ, нежели ангаров с летательными аппаратами. Однако ж вскоре мы установили, что ни то, ни другое здание не получило сколько-нибудь серьезных повреждений.
Мою душу захлестнул необузданный гнев, когда несколько снарядов взорвалось в Городе Восходящего Солнца. Они повредили прекрасные дома, выбили стекла, изуродовали деревья и клумбы с цветами. С нетерпением ожидал я теперь приказа отправляться на борт моего боевого корабля. Однако Шоу сохранял ледяное спокойствие и дал врагу по меньшей мере час держать нас под огнем, прежде чем послал в небо фэй-цзы.
— А как же я? — спросил я в тревоге. — Разве вы не хотели бы, чтобы я хоть раз дал им как следует по носу? Мне нужно отомстить за несколько смертей. И не в последнюю очередь за гибель Корженевского.
— Всем нам есть за что мстить, капитан Бастэйбл. — По своему обыкновению он тут же присвоил мне новое, более высокое звание. — Для вашей мести, боюсь, пока еще не время. “Шань-Тянь” должен будет выполнить наиважнейшую миссию. Но сейчас еще рано, еще не время.
Большего я так и не смог от него добиться.
Наши летающие машины остановили вражеские корабли в горах и уничтожили семь из них. Но на этот раз у нас тоже были потери, поскольку воздушные корабли вооружились теперь автоматическими ружьями, способными быстро реагировать на огонь. Новое оружие было вмонтировано в поспешно сооруженные для этого башни или же в газосодержащие камеры кораблей. Оттуда они могли отвечать на выстрелы наших “шершней”. Весьма уязвимая машина, управляемая всего двумя летчиками, погибала при попадании одного-единственного снаряда, и в этом втором соприкосновении с врагом мы потеряли шесть фэй-цзы.
Натиск не ослабевал еще две недели; со все возрастающим упорством враг постоянно подтягивал все новые и новые подкрепления, в то время как наши резервы постепенно истощались. Я думаю, даже Шоу не предвидел того, что великие державы проявят столько решительности в своем стремлении уничтожить его. Создавалось впечатление, будто они полагают, что их господству над завоеванными территориями грозит смертельная опасность, если Повелитель Воздуха сумеет выстоять. Но доходили до нас и ободряющие известия. Во всем Китае против угнетателей поднимались крестьяне, рабочие, студенты. Весь народ был охвачен революционным настроением. Надежда Шоу заключалась в том, что беспорядки вспыхнут в слишком большом количестве провинций и союзнические силы будут вынуждены разделиться, чтобы подавлять их.
Но пока что великие державы концентрировали все свои силы на одном объекте — Городе Восходящего Солнца. Следствием этого были восстания в Шанхае (находящемся теперь под властью революционного комитета) и Пекине (где народ утопил в крови распоряжавшихся там японцев), а также во многих других городах и областях страны.
До Шоу доходили вести о том, как разрастается его революция, и уверенность Повелителя Воздуха в своих силах росла, хотя наши боеприпасы и подходили к концу. Нам пока что удавалось не подпускать к городу объединенные армии великих держав, а Шоу теперь еще больше, чем когда бы то пи было, интересовался своим таинственным проектом.
Одним прекрасным утром я направлялся из своей квартиры к центральной башне в штаб, когда неожиданно наткнулся на настоящее столпотворение. Целая толпа людей размахивала руками, указывая на аэропарк.
Потрясенный, я увидел, как один-единственный воздушный корабль дрейфует над ним с заглушённым мотором. Не могло быть никаких сомнений в его принадлежности: на стабилизаторах победно сверкал “Юнион Джек”. Я помчался в сторону штаба. Несомненно, оттуда тоже был хорошо виден этот загадочный неприятель.
Маленькое британское воздушное судно — по своим размерам оно не могло даже сравниться с боевыми кораблями, которых мы ждали все это время, — подвергло бомбардировке ангары фэй-цзы! Дождавшись благоприятного ветра, оно придрейфовало ночью, никем не увиденное и не услышанное, с намерением уничтожить наши летающие машины.
Но вот все наши пушки открыли огонь по кораблю, низко висящему в небе. По счастью, бомбы попали не прямо в ангары, однако несколько дымящихся воронок показывали, что неизвестный смельчак промахнулся ненамного. Это был не тяжелый бомбардировщик, и вскоре уже его газосодержащая камера лопнула, он тяжело завалился на нос, пролетел над аэропарком и едва не рухнул прямо на наш пришвартованный к мачтам “флот”. К счастью, он опустился на землю рядом с кораблями.
Вместе с еще несколькими товарищами я тотчас выбежал из башни, и мы вскочили в автомобиль. Мы помчались по городу, мимо аэропарка, к тому месту, где вокруг поверженного корабля уже стояли бандиты Шоу, разодетые в свои пестрые тряпки. Как я и думал, лишь немногие из экипажа получили серьезные ранения. Но сперва я бросил взгляд на название корабля, написанное на искалеченной, съежившейся камере, и испугался. Я знал его. Я почти успел его позабыть. Это был самый первый воздушный корабль из всех виденных мною в жизни. Британцы, несомненно, вызвали на подкрепление часть военно-воздушных сил Индии. Наблюдательный корабль, который лежал на земле совсем близко от здания проекта АБ, разбитый и уничтоженный, был не чем иным, как “Периклесом”. Тем самым, что спас мне жизнь.
Странно мне было видеть его вновь, признаюсь. Я понял, что великие державы используют теперь каждый свой корабль в попытке уничтожить Город Восходящего Солнца. А потом я увидел и майора Пауэлла собственной персоной — он выбирался из обломков, в его темных глазах застыло дикое выражение. Его лицо было залито машинным маслом, одежда разорвана. Одна рука бессильно свисала вдоль тела, однако в другой он все еще твердо сжимал офицерскую трость. Он тотчас же узнал меня.
Он заговорил высоким, резким голосом:
— Алло, Бастэйбл! Теперь союзником наших цветных братьев, так? Ну-ну, не так уж много пользы в том, чтобы спасать вашу жизнь, так?
— Доброе утро, майор, — сказал я. — Позвольте мне высказать комплимент по поводу вашей несравненной храбрости.
— Хулиганство! Но сама по себе попытка уже ценна. Вы не можете победить, знаете ли, даже если у вас еще много этих проклятых летающих машин. В конце концов мы все же вас заполучим.
— Но и вам это обойдется недешево, — возразил я.
Пауэлл бросил недоверчивый взгляд на солдат Шоу.
— Что будут с нами делать эти? Замучают до смерти пытками? Отправят наши изуродованные тела назад — остальным в назидание?
— С вами будут хорошо обращаться, — заверил я его.
Когда Пауэлла и его людей разоружили и отправили в Город Восходящего Солнца, я пошел рядом с ним.
— Мне очень жаль. Жаль “Периклеса”.
— Мне тоже. — Он едва не плакал, от гнева ли, от горя, не могу сказать. — Так вот кем вы были, вы, несчастный нигилист. Поэтому и разыгрывали потерю памяти. Я-то подумал, что вы один из нас!
— Я и был одним из вас, — тихо сказал я. — Возможно, я все еще остаюсь таковым. Я не знаю.
— Что за жалкая комедия, Бастэйбл! Весь Китай охвачен волнениями. Часть Индии уже заражена этим ядом, о Юго-Восточной Азии и говорить не приходится. Бедные невежественные туземцы верят, что у них есть шанс. У них нет ни малейшего шанса.
— Думаю, у них есть один — теперь, — возразил я. — Дни империализма сочтены, по крайней мере насколько мы это понимаем.
— Если вы уничтожите его, вы отбросите всех нас назад, в средние века. Великие державы обеспечили мир во всем мире на сотню лет. Теперь все это погублено. Пройдет не меньше десятилетия, прежде чем будет хотя бы отчасти восстановлено нормальное состояние. Если это вообще можно будет сделать.
— Больше никогда не будет “нормального состояния”, — сказал я. — Ваш мир, майор, был оплачен слишком дорогой ценой.
Он презрительно фыркнул:
— Они, несомненно, обратили вас в свою веру. Но со мной этот номер у них не пройдет. Никогда. Вам ведь хотелось бы видеть войну в Европе, так?
— Война в Европе была бы очень своевременной. Столкновение между великими державами ослабило бы их железную хватку на горле угнетенных народов. Разве вы не понимаете?
— Я смотрю на это вообще не так. Я ощущаю себя человеком, переживающим последние дни Римской Империи. Проклятье! — Он вздрогнул, когда случайно задел раненой рукой стену.
— Я велю позаботиться о вашей руке, как только мы прибудем в город, — обещал я ему.
— Не нуждаюсь в вашем милосердии, — заявил Пауэлл. — Желтый сброд и ниггеры будут править миром? Смеху подобно!
После этого я оставил его и никогда больше не встречал.
Если до этой встречи меня и терзали сомнения относительно занимаемой мною позиции, то теперь все прояснилось. Отвратительный сарказм Пауэлла и его презрение имели своим результатом то обстоятельство, что теперь я окончательно примкнул к Шоу. Маска дружеского покровительства упала, и под ней обнаружились ненависть и в конце концов обыкновенный страх.
***
Когда я вернулся в штаб, Шоу уже ждал меня. Он выглядел так, словно принял важное решение.
— Это коварное нападение имело для нас решающее значение, — заявил он. — Проект АБ в общем и целом готов. Думаю, что он окажется удачным, хотя у нас нет ни времени, ни возможности провести испытания. Мы поступим точно так же, как этот корабль. Вылетаем сегодня же ночью.
— Думаю, вам лучше объяснить мне более определенно, — сказал я, улыбаясь. — Что мы станем делать?
— Своей основной базой великие державы сделали большие корабельные верфи в Хиросиме. Именно там они чинят свои корабли, оттуда идут поставки запасных частей. Это самая близкая техническая база, где их могут профессионально обслужить. Кроме того, там строится множество новых броненосцев. Уничтожив эту базу, мы в одно мгновение обретем куда больше стратегической свободы, капитан Бастэйбл.
— Совершенно с вами согласен, — сказал я. — Но для этого у нас недостаточно кораблей, генерал Шоу. И мы располагаем совсем незначительным числом бомб. Фэй-цзы не смогут пролететь такое расстояние. Кроме того, существует значительная вероятность, что нас обнаружат и собьют, как только мы покинем долину Утренней Зари. Так как же нам сделать это?
— Проект АБ завершен. Есть ли возможность отправиться сегодня ночью на “Шань-Тянь” и перелететь линию фронта?
— Наши шансы равны примерно тем, что имел тот корабль, который придрейфовал сюда, — ответил я. — Если ветер будет попутным.
— Готовьтесь стартовать на закате солнца.
Я пожал плечами. Самоубийство. Но я сделаю это.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПРОЕКТ АБ

На закате солнца все мы находились на борту. В течение дня нам пришлось отразить несколько незначительных атак вражеских кораблей, однако никаких серьезных повреждений причинено не было.
— Они ждут подкреплений, — пояснил мне Шоу. — И по моим данным, это подкрепление должно прийти из Хиросимы. Они стартуют завтра утром.
— Для нас это будет долгий полет, — сказал я. — Даже если нас ждет успех, мы не сможем вернуться к завтрашнему утру.
— Так полетим в Пекин. Он уже находится в руках товарищей.
— Правильно.
Ульянов, Дутчке и Уна Перссон взошли на борт вместе с генералом Шоу.
— Я хочу, чтобы они это увидели. Чтобы они в это поверили, — сказал он мне.
На корабле находилось, кроме того, несколько ученых, наблюдавших за погрузкой какого-то крупногабаритного предмета, происходившей через наши нижние люки. Это были чрезвычайно серьезные венгры, немец и американец, и они не сказали мне ни слова. Но среди них был также один австралиец. Его я и спросил, что здесь, собственно, происходит.
Он улыбнулся:
— Происходит не здесь. Что-то происходит, но на небесах, вот что надо говорить. Ха-ха! Кто-нибудь вам и скажет, но только не я. Удачи, товарищ!
После чего он вместе с остальными учеными оставил корабль.
Генерал Шоу положил руку мне на плечо.
— Ни о чем не беспокойтесь, Бастэйбл. Обо всем узнаете, когда мы будем на месте.
— Должно быть, это бомба, — предположил я. — Какая-то особенно мощная бомба? Нитроглицерин? Зажигательный снаряд?
— Да подождите же!
Мы все стояли в рубке “Лох Этив” и смотрели, как садится солнце. Корабль — мне следовало бы называть его “Шань-Тянь” — не был больше тем столь памятным мне роскошным пассажирским судном. Всю обстановку, которая не требовалась в бою, убрали, а из иллюминаторов теперь торчали стволы орудий, стреляющих без отдачи. Прежние прогулочные палубы превратились в орудийные. Там, где некогда танцевали пассажиры, нынче разместились склады боеприпасов. Если нас все-таки обнаружат, у нас будет чем ответить на огонь.
Мысли мои обратились к прошлому, к дурацкому столкновению с “мустангером Ронни”. Без него я не был бы сегодня командиром этого корабля, направлявшегося на безрассудно дерзкое задание, до сих пор не вполне для меня понятное. Казалось, со дня моей встречи с Рейганом прошло больше времени, чем с того мгновения, когда я был заброшен из моей эпохи в мир будущего.
Ульянов стоял рядом со мной, когда я склонился над приборами и готовился отчалить.
— Что п’изадумались, молодой человек?
Я взглянул в его старые, ласковые глаза.
— Я только что спрашивал себя, как можно за одну ночь превратить добропорядочного офицера английской армии в отчаянного революционера, — сказал я с улыбкой.
— Это случалось со многими, — ответил он. — Я часто становился свидетелем таких п’ев’ащений. Но сначала нужно ткнуть их лицом в ог’омное количество несп’аведливости… Никто не хочет ее’ить в то, что ми’ настолько жесток. Ничего не знать о жестокости означает ох’анять свою невинность, как вы думаете? А нам всем так бы хотелось оставаться невинными! ’еволюционе’ — это человек, кото’ому не удалось сбе’ечь свою невинность, но кото’ый тем не менее так отчаянно желает получить ее об’атно, что в конце концов п’иходит к попытке создать ми’, где невинными будут все.
— Но разве такой мир может быть когда-либо создан, Владимир Ильич? — Я вздохнул. — Вы описываете сад Эдема, знаете ли. Знакомая мечта. Но воплощенная в действительность? Не знаю. Я сомневаюсь.
— Существует бесконечное множество всевозможных общественных уст’ойств. В бесконечной Вселенной ’ано или поздно все они могут быть ’еализованы. Только от человечества зависит, будет ли явью то, к чему оно в действительности ст’емится. Человек — существо, кото’ое может создать почти все, что желает создать, — или же уничтожить все, что желает уничтожить. И по’ой даже меня, несмот’я на то что я так ста’, человек все еще пове’гает поистине в изумление! — Он хихикнул.
Я подумал о том, что он был бы по-настоящему изумлен, если бы узнал, кем я являюсь на самом деле!
Стало темно. Единственным нашим источником света была подсветка приборов. Я намеревался поднять корабль на высоту в три тысячи футов и держать эту высоту так долго, как только возможно. Ветер дул примерно в северо-восточном направлении. Он отнесет нас в нужную сторону и поможет покинуть долину, не используя силу моторов.
— Отдать тросы! — приказал я.
Наши якорные тросы упали, и мы начали подниматься. Я слышал, как ветер шелестит у наших бортов. Я видел, как огни Города Восходящего Солнца становятся под нами все меньше и меньше.
— Высота три тысячи футов, штурман! Угол подъема сорок пять градусов. Встаньте к ветру левым бортом. — Я еще раз проверил показания приборов.
Царило безмолвие. Дутчке и Уна Перссон стояли у окна и смотрели вниз. Шоу и Ульянов находились возле меня и вглядывались в приборы, показания которых им ровным счетом ничего не говорили. Шоу был одет в голубой хлопчатобумажный костюм. Он пыхал сигарой. На голове у него набекрень сидела шляпа из плетеного камыша, какие носят кули. На поясе кобура с пистолетом. Спустя какое-то время он принялся расхаживать по рубке взад и вперед.
Мы медленно взмыли над горами. Через несколько минут мы уже находились над главным лагерем врага, в пределах досягаемости его артиллерии. Если бы нас обнаружили, то могли бы очень быстро направить против нас несколько кораблей. В таком случае по поводу исхода нашей операции не могло быть никаких сомнений. Мы бы рухнули с огромной высоты вместе с нашим проектом АБ. Не думаю, что Город Восходящего Солнца нашел бы в себе достаточно сил продолжать борьбу после гибели Шоу.
Но в конце концов мы миновали лагерь врага и немного расслабились.
— Можем мы теперь включить моторы? — осведомился Шоу.
Я покачал головой.
— Еще нет. Может быть, минут через двадцать. Может быть, и позже.
— Мы должны быть в Хиросиме прежде, чем рассветет.
— Понимаю.
— Если только верфи будут разрушены, у них возникнут почти такие же трудности с пополнением боеприпасов, как и у нас. Тогда мы сможем сразиться почти на равных.
— Верно, — согласился я. — А теперь вы можете мне наконец сказать, генерал Шоу, как вы намерены осуществить это разрушение?
— Решение проблемы лежит в нижнем трюме корабля, — ответил он. — Вы же видели, как ученые доставили его на борт.
— Но что же это такое — ваш проект АБ?
— Мне объяснили, что это бомба. Бомба с повышенным коэффициентом полезного действия. Я знаю лишь немногое. Это все относится к высшим научным сферам. Об этом задумывались некоторые ученые еще в начале нашего столетия. Нам это стоило множества денег и долгих лет исследований, прежде чем был изготовлен вот этот единственный экземпляр, который теперь лежит у нас в трюме.
— Откуда же вы знаете, что эта бомба взорвется?
— Этого я знать не могу. Но в том случае, если она сработает, то один-единственный взрыв сможет уничтожить большую часть их верфей. Ученые мне объяснили, что сила взрыва равна по мощности силе взрыва сотни тонн нитроглицерина.
— Боже милосердный!
— Я тоже не спешил им поверить, однако они меня убедили. Прежде всего тем, что когда три года назад проводили небольшой эксперимент для этой серии исследований, то вся лаборатория взлетела на воздух. Я только знаю, что здесь что-то связано с атомарным строением материи. Теорией бомбы они обладали уже довольно давно, но прошли годы и годы, прежде чем им удалось воплотить ее на практике.
— Что ж, будем надеяться, что они не ошиблись. — Я улыбнулся. — Если мы ее сбросим и выяснится, что по силе взрыва она равна детской хлопушке, у нас будет довольно глупый вид.
— Это верно.
— А если она так сильна, как вы сказали, то нам лучше держаться как можно дальше от нее. Взрывная волна распространяется также в высоту, не только в ширь. Нам нужно находиться на высоте по меньшей мере в тысячу футов над землей, когда дойдет до взрыва.
Шоу рассеянно кивнул.
***
Вскоре я уже мог включить моторы, и рубка “Шань-Тянь” задрожала, когда мы помчались сквозь ночь со скоростью в сто миль при попутном ветре. Гром моторов, работающих в полную мощь, звенел в моих ушах сладчайшей музыкой. Постепенно мое настроение поднялось. Я еще раз проверил, где мы находимся. Мы потеряли не так уж много времени. По моим расчетам, мы будем над верфями Хиросимы примерно за полчаса до рассвета.
Некоторое время все мы стояли в рубке, слушая бодрое гудение моторов, и каждый был погружен в свои мысли. Наконец молчание прервал Шоу.
— Если я теперь умру, — сказал он неожиданно и тем самым выразил ту мысль, которая шевелилась во всех нас, — то, по крайней мере, оставлю своей стране в наследство революцию, которая победит во всем мире. Ученые в Городе Восходящего Солнца претворили в жизнь проект АБ, даже если эта бомба и не сработает. Будут построены новые фэй-цзы, их доставят революционерам. Я дам народу силу. Силу самостоятельно решать свою судьбу. Я уже показал людям моей страны, что великие державы вовсе не непобедимы, что их можно сокрушить. Вот видите, дядя Владимир, надежда, а вовсе не отчаяние, вызывает победоносные революции1
— Возможно, — отозвался Ульянов. — Но одной надежды недостаточно.
— Нет, политическая власть вырастет из лопнувшего кожуха нашей бомбы. Если угнетенные получат такие же бомбы, они смогут сбросить с себя иго своих угнетателей!
— В том случае, если бомба сработает, — бросила Уна Перссон. — Я в этом вовсе не уверена. Реакция ядерного распада, да? Все это прекрасно, но как вы думаете осуществить это на практике? Боюсь, вас немного ввели в заблуждение, мистер Шоу.
— Поживем — увидим.
Я вспоминаю, как меня охватили предчувствия, когда показалось темное побережье Японии после залитого луной моря. Мы заглушили моторы, и ветер погнал нас вперед.
Я привел в состояние готовности схемы включения и снял с предохранителей рычаги, закрепляющие люки нижнего трюма, чтобы сбросить бомбу на ничего не подозревающие верфи С высоты я видел гирлянды огней всех цветов радуги. Город Хиросима. Под нами простирались верфи — на мили и мили вдоль побережья тянулись ангары, причальные мачты, ремонтные доки. Эти сооружения использовались почти исключительно в военных целях, особенно теперь. Если нам удастся уничтожить хотя бы часть этого объекта, мы могли бы затормозить, если не остановить, натиск на Город Восходящего Солнца.
Я хорошо помню, что смотрел на Уну Перссон и гадал — страдает ли она все еще по своему погибшему отцу? И о чем так тяжко задумался Дутчке?
Поначалу он ненавидел Шоу, но затем вынужден был признать, что великий полководец, Повелитель Воздуха, был гением. Он достиг того, о чем многие другие революционеры могли лишь мечтать. К примеру, тот же Ульянов. Казалось, старик почти не понимает, что его мечта теперь превращается в действительность. Он так долго ждал. Думаю, я сочувствовал ему, очень сочувствовал. Всю свою жизнь он ждал русской революции, ждал, что поднимется пролетариат, и никогда ему этого не увидеть. Может быть, этого никогда и не произойдет…
Когда мы проплывали над территорией верфи, Шоу с любопытством наклонился вперед. Он держал ладонь на кобуре; в другой была сигарета. Его желтая шляпа кули съехала на затылок, и сейчас он со своим красивым евразийским лицом выглядел в точности героем народной сказки.
Вся территория была ярко освещена; люди трудились над военными кораблями, которые должны быть готовы к следующему дню, чтобы начать большое наступление на Город Восходящего Солнца. Я видел черные очертания корпусов, копоть от ацетиленовых ламп.
— Мы на месте? — И снова полководец стал похож на мальчишку-школьника. — Это территория верфи, капитан Бастэйбл?
— Да, это она.
— Бедные люди. — Ульянов потряс своей седой головой. — Они ведь только ’абочие, как все остальные.
Дутчке указал большим пальцем в сторону города.
— Их дети будут нам благодарны, когда вырастут.
В этом я сильно сомневался. Завтра в Хиросиме будет много вдов и сирот.
Уна Перссон взглянула на меня с тревогой. Она явно больше не сомневалась в действенности нашей бомбы.
— Мистер Бастэйбл, насколько я знаю, теоретически бомба такого типа может причинить необозримые разрушения. Часть города может попасть в радиус ее действия.
— Город находится почти в двух милях отсюда, мисс Перс-сон.
Она кивнула.
— Возможно, вы и правы. — Она провела рукой по своим блестящим черным волосам и снова взглянула вниз, на верфи.
— Высота тысяча футов, штурман! — сказал я. — Попробуйте опуститься пониже.
Теперь мы уже различали отдельных людей. Они бегали по бетонированным полам, носили инструменты, карабкались по лесам на огромные броненосные корабли.
— Вон там главный ремонтный док! — Шоу указал направление. — Не могли бы мы направить корабль туда, не включая моторы?
— Нас скоро обнаружат. Но попытаемся. Штурман, пять градусов право руля!
— Есть пять градусов право руля, сэр, — отозвался бледный молодой человек у штурвала. Корабль тихонько закряхтел, поворачиваясь.
— Приготовьтесь быстро поднять его вверх! — предупредил я.
— Ясно, ясно, сэр.
Теперь мы находились над главным ремонтным доком. Я взял телефонную трубку.
— Капитан — нижнему трюму. Главные люки готовы?
— Готовы, сэр.
Я опустил рычаг, отключая предохранительные системы.
— Предохранительные рычаги вынуты, сэр.
— Готовьтесь сбросить груз!
— Есть, сэр.
Огромный корабль нырял все ниже и ниже, погружаясь в ночь. Я слышал, как вздыхающий ветерок ласково гладит его нос. Грустный такой ветерок.
— Орудия к бою!
Это на тот случай, если в последний момент нас заметят и откроют огонь. Я полагался на момент внезапности, на растерянность, которая охватит неприятеля после того, как раздастся чудовищный взрыв. Это даст нам достаточно времени для бегства.
— Все орудия готовы, сэр.
Шоу подмигнул мне и усмехнулся.
— Как только услышите щелчок — полный вперед! Поднимайте корабль!
— Есть, сэр.
— Открыть люки!
— Есть, сэр.
— Бросайте!
— Сделано, сэр.
— Угол подъема шестьдесят градусов! — приказал я. — Штурман, высота три тысячи футов! Дело сделано!
Корабль задрал нос, и мы схватились за поручни, когда рубка накренилась.
Шоу и остальные смотрели вниз. Я хорошо запомнил их лица. Дутчке сжал губы и нахмурился. Уна Перссон явно думала о чем-то своем. Ульянов тихонько посмеивался про себя. Шоу повернулся ко мне. Он широко улыбался.
— Сейчас она взорвется. Бомба…
Я и сейчас вспоминаю его красивое лицо, лучащееся радостью, когда за спиной Шоу полыхнуло ослепительно белым светок и четыре силуэта четко обрисовались на фоне нестерпимо яркого сияния. Потом раздался странный звук, точно один-единственный громкий удар сердца. И воцарилась тьма, и я знал, что ослеп. Я горел в невыносимой жаре. Помню еще, что дивился силе этого взрыва. Он, должно быть, уничтожил весь город. Может быть, и весь остров. Постепенно я начинал понимать всю чудовищность происшедшего.
“О господи, — подумал я, — как бы я хотел, чтобы проклятые воздушные корабли никогда не были изобретены”.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ

— Так это было.
Голос Бастэйбла был хриплым. Он говорил без перерыва почти три дня подряд.
Я отложил карандаш и устало пролистал пачку листков, исписанных скорописью, — они содержали всю его фантастическую историю.
— Вы действительно верите в то, что пережили все это! — произнес я. — Но как же вы объясните свое возвращение в наше время?
— Меня выловили из моря. Я был без сознания, я временно ослеп, кроме того, имел довольно тяжелые ожоги. Японские рыбаки, которые меня нашли, решили, что я моряк, пострадавший во время несчастного случая в машинном отделении парохода. Меня доставили в Хиросиму, в местный морской госпиталь. Я был страшно удивлен, когда узнал, что это действительно Хиросима, поскольку был глубоко убежден том, что город испепелен взрывом. Разумеется, только потом я сообразил, что приземлился в 1902 году.
— И что же вы предприняли?
Я глотнул немного рома и предложил ему тоже выпить.
— Ну, как только меня выпустили из госпиталя, я отправился в британское посольство. Там ко мне отнеслись довольно дружески. Я опять утверждал, что страдаю потерей памяти. Я назвал свое имя, звание и номер; сказал, что последнее, о чем могу вспомнить, — нас преследуют жрецы Шаран Канга в храме Грядущего Будды. Они отправили телеграмму в мой полк, и оттуда пришло подтверждение: мои данные верны. Они оплатили мне дорогу и проезд поездом до Лакноу, где был расквартирован мой полк. С момента моего приключения в Теку Бенга прошло шесть месяцев.
— И ваш командир, разумеется, узнал вас.
Бастэйбл горько усмехнулся:
— Он заявил, что я погиб в Теку Бенга, что я просто не мог остаться в живых после землетрясения. В известной степени я похож на Бастзйбла, сказал он, что не мешает мне быть отъявленным мошенником. Для начала, я старше покойного лейтенанта, и голос у меня тоже другой.
— Разве вы не вспоминали при нем о вещах, которые могли быть известны только вам?
— Разумеется. Он поздравил меня с прилежно проделанной работой и заявил, что, если я еще раз попытаюсь сделать нечто подобное, велит меня арестовать.
— И вы так просто это оставили? А что же ваши родные? Разве вы не пытались связаться с ними?
Бастэйбл серьезно взглянул на меня.
— Я боялся. Знаете, это в своем роде не совсем тот самый мир, о котором я вспоминаю. Я не вполне уверен, может быть, это связано только с моей памятью. Все эти скачки во времени… С ней что угодно могло случиться. Но вот некоторые мелочи — они просто другие… — Он затравленно огляделся, точно вдруг заметил, что заблудился в хорошо знакомом месте. — Крошечные мелочи…
— Может быть, это опиум? — пробормотал я.
— Может быть.
— И поэтому вы боялись вернуться домой? Потому что могло так статься, что ваши родные вас бы не узнали?
— По этой самой причине. Думаю, я возьму немного выпить. — Он прошел по комнате и налил себе большой стакан рома. На время разговора со мной он отказался от наркотиков. — После того как мой командир вышвырнул меня вон (а я его хорошо знал), я отправился наверх, в Теку Бенга. Я поднялся до расселины. Естественно, весь город лежал в развалинах. У меня было ужасное чувство, что, если мне удастся перебраться через расселину, я найду в руинах труп. Мой труп. Так что я просто не стал пытаться. У меня было несколько шиллингов, и я купил себе кое-что из туземной одежды. А потом просил милостыню, пока пробирался через всю Индию. Иногда мне удавалось немного проехать на поезде. Поначалу я искал какого-нибудь подтверждения того, что я — это я. Какого-нибудь человека, который убедит меня в том, что я действительно еще жив. Я говорил с мистиками, встречавшимися мне по пути, и пытался выцарапать из них хоть что-нибудь разумное. Но все было бессмысленно. Тогда я решил попытаться забыть о том, кто я такой. Пристрастился к опиуму. Я отправился в Китай. В Шаньдун. Нашел долину Утренней Зари. Не знаю, на что я надеялся, когда поехал туда. Она была такой же прекрасной, как и в моих воспоминаниях. Там сейчас находится бедная маленькая деревушка. Местные жители были добры ко мне.
— А потом направились сюда?
— Да, после того как посетил целый ряд других мест.
Я не знал, что и подумать об этом парне. Мне не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему на слово. Его голос звучал так убежденно.
— Думаю, лучше всего вам будет поехать вместе со мной в Лондон, — предложил я ему. — Навестить ваших родственников. Они должны вас узнать.
— Может быть. — Он вздохнул. — Но знаете, у меня такое чувство, что я больше не принадлежу этому миру. Тот взрыв — тот ужасный взрыв над Хиросимой — он… он забросил меня из того времени, к которому я принадлежал, в другое…
— Ах, глупости.
— Нет, это правда. Сейчас у нас 1903 год — или один из 1903-х годов… но… это… это не мой 1903 год.
Кажется, я понял его мысль, но почти не в состоянии был допустить, что подобное может иметь хоть что-то общее с действительностью. Я мог еще предположить, что человек совершил путешествие в будущее, а потом вернулся назад, в свою эпоху, но вот во что я уж никак не мог поверить, так это в возможность существования альтернативного 1903 года.
Бастэйбл взял еще выпить.
— И молитесь Богу, чтобы это не был ваш 1973 год, — сказал он. — Одичавшие ученые — революционеры — бомбы, которые могут уничтожить целый город! — Он содрогнулся.
— Но ведь там имелись и большие достижения, — заметил я не слишком уверенно. — И я вовсе не убежден в том, что туземцы, о которых вы говорили, были, в конце концов, так уж не правы.
Он пожал плечами.
— Различные эпохи позволяют одному и тому же человеку смотреть на вещи по-разному. Я сделал то, что сделал. Больше не скажешь. Сегодня я бы, вероятно, не стал этого делать. В этом нашем мире куда больше свободы, старина. Поверьте!
— Но она с каждым днем уменьшается, — возразил я. — И не всякий свободен. Я охотно соглашусь с тем, что существуют определенные преимущества…
Он поднял руку, умоляя меня замолчать.
— Ради всего святого, никаких дискуссий на эту тему!
— Ладно.
— Можете также разорвать ваши заметки, — добавил он. — Вам никто не поверит. С какой стати? Вы не будете возражать, если я немного прогуляюсь? Чуть глотну воздуха, подумаю, что же мне делать дальше.
— Решительно не возражаю. Превосходно.
Я смотрел ему вслед, когда он, усталый, выходил из комнаты. Слышал его шаги на лестнице. Что за странный он человек!
Я еще раз бегло проглядел свои заметки. Гигантские воздушные корабли — одноколейные железные дороги — электрические велосипеды — беспроволочный телефон — летательные аппараты тяжелее воздуха — все эти чудеса никак не могли быть плодом фантазии одного-единственного молодого человека.
Я улегся на кровать, все еще размышляя над этим. Должно быть, я заснул. Помню, один раз я просыпался на короткое время и еще подивился — где может быть Бастэйбл? Потом я снова заснул и проспал до утра в полной уверенности, что он в соседней комнате.
Однако, когда я поднялся, Рам Дасс сказал мне, что кровать моего гостя осталась нетронутой. Я отправился к Ольмейеру спросить, не знает ли он, где Бастэйбл, однако толстый голландец его не видел.
Я расспрашивал в городе всех и каждого, не встречался ли им Бастэйбл. Кто-то рассказал мне, что видел поздно ночью молодого человека, неверными шагами бродившего по гавани. Его сочли пьяным.
Наутро из гавани ушел корабль. Может быть, Бастэйблу удалось пробраться на борт. Может быть, он бросился в море.
Я никогда больше о нем не слышал, хотя давал объявления и целый год провел в розысках. Но он исчез. Может быть, он вновь прошел сквозь время и очутился в прошлом, в будущем или опять в 1903 году, в своем , как он утверждал, 1903 году?
Это все. Я отдал рукопись машинистке, привел ее в порядок, убрал повторы и некоторые несущественные комментарии, которые Бастэйбл вплетал в ткань своего повествования. Кое-что сформулировал поточнее, где это было возможно. Однако в общем и целом история Бастэйбла перед вами — такова, какой он мне ее рассказал.

ДОБАВЛЕНИЕ (1907)

С тех пор как я повстречал Бастэйбла, братья Райт завоевали воздух, и воздушные шары, снабженные моторами, совершенствуются прямо на глазах. Действительностью стали рации, а недавно я слышал о том, что несколько ученых проводят эксперименты по созданию одноколейных дорог. Неужели все это станет реальностью? Если да, то я гляжу на мир, который становится день ото дня все комфортабельнее, уверенно и радостно чисто из эгоистических соображений: ведь я буду уже мертв, когда Земля переживет ту революционную катастрофу, которую описывал Бастэйбл.
И все же есть кое-что, не вполне соответствующее его изображению. Летающие машины тяжелее воздуха уже существуют. На них летают люди из Франции и Америки, идет даже слух о том, что на них собираются перелететь канал! Но может быть, эти аппараты недолговечны или не в состоянии развивать большую скорость или покрывать большие расстояния?
Я пытался заинтересовать историей Бастэйбла целый ряд издателей, но все они сочли ее чересчур фантастичной, чтобы быть представленной в качестве фактического материала, и чересчур мрачной для романа. Писатели, как мистер Уэллс, должно быть, купили патент на такие книги. Только эта история правдива. Я уверен в том, что она правдива. Ради Бастэйбла я буду и впредь стараться найти для нее издателя.

ДОБАВЛЕНИЕ (1909)

Блерио перелетел через канал на самолете! Я снова предпринял попытку найти издателя для истории Бастэйбла. Тот попросил меня (как и многие до него) переписать рукопись. Добавить приключений, приплести любовную историю, присочинить побольше чудесных вещей. Я не могу переписывать то, что рассказывал мне Бастэйбл. Так что, вероятно, придется положить рукопись обратно в ящик комода еще на несколько лет.

ДОБАВЛЕНИЕ (1910)

Я еду в Китай. Хочу найти долину Утренней Зари, чтобы посмотреть на нее. Возможно, в надежде найти там Бастэйбла. Вроде бы он любил эти места, да и люди, как он рассказывал, по-доброму к нему отнеслись. Китай сегодня действительно кишит революционерами, однако я надеюсь тем не менее, что поездка моя пройдет без затруднений. Может быть, я буду там в тот самый день, когда страна станет республикой! Разумеется, события могут повернуться и иначе, и русские и японцы, возможно, попытаются отвоевать для себя ее обширные территории.
Если я не вернусь из Китая, я был бы очень благодарен тому, кто продолжил бы мои попытки отдать эту рукопись в печать.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Это последнее добавление моего деда к рукописи. По крайней мере, последнее из тех, что мы нашли. Он возвратился из Китая, но нет никаких сомнений в том, что Бастэйбла он там не нашел, иначе он бы об этом упомянул. Я предполагаю, что после 1910 года он отказался от затеи найти издателя для книги.
В 1914 году мой дед отправился воевать во Францию и пал в 1916 году в боях на Сомме.
Майкл Муркок 
1971 

© Перевод Е.Хаецкой, 1994.

Ольга Елисеева
У Крита деревянные стены

Страшное землетрясение, прокатившееся в 1500 г. до н, э, по Средиземному морю, не затронуло Крит. Его цивилизация сохранилась и к XIII в. до н. э. достигла пика своего могущества. Минойцы владели Грецией, северными землями Египта и Финикии. Ахейские цари мечтали об освобождении, но в одиночку не рисковали спорить с Критом. 
Кто станет их союзником в грядущей войне? 
Чьи имена восславит Гомер? 

1

1899 г.  
— Вы эксцентричный человек, господин Шлиман.
— Мое состояние это позволяет.
Турецкий губернатор Крита Мехмед-бен-Али улыбнулся гостю как родному и жестом указал на низенький резной столик.
— Вряд ли я чем-то смогу вам помочь.
Мальчик в красной феске расставил чашки и положил на край раскуренные трубки. Это было приглашением к беседе, а не отказом. Знакомство с османскими чиновниками убедило гостя, что их “пет” — всего лишь начало разговора. Оно имеет тысячи оттенков, как левантийский кофе — смотря с чем заваривать.
— Разве я прошу многого? — На Бен-Али, часто мигая близорукими глазами, смотрел маленький сухощавый человек с подвижным некрасивым лицом. Он был абсолютно бесцветен, жесток и лишен вкуса, как обсосанная виноградная косточка. Его пальцы нервно постукивали по тулье шляпы, а правая нога притоптывала, будто собираясь в пляс. И тем не менее при первом же взгляде становилось ясно, что гость из тех, кто всегда добивается своего.
— Любая просьба столь уважаемого исследователя — пустяк. — Сам губернатор получил образование в Париже и никогда не упускал случая этим щегольнуть. Не всякий день встретишься с сумасшедшим миллионером, готовым швырять деньги на ветер, а вернее, закапывать их в землю, ради бредней двухтысячелетней давности.
— Я читал статью в “Таймс” о ваших микенских раскопках. Неужели вы и правда думаете, что греки осаждали Крит? Минотавр гонялся за Кассандрой? А Одиссей погубил флот Миноса? — Бен-Али благодушно раздувал усы, черные с концов и рыжие в самой сердцевине, где непоседливо крутилась трубка. — Все это — песни неграмотных пастухов, записанные в классическую эпоху. Поверьте мне, Генрих-эфенди, я служу здесь десять лет: на острове ничего нет, кроме руин, засиженных летучими мышами.
— Они-то меня и интересуют. — Маленький человечек взирал на собеседника серьезно и чуть торжественно. — Я собираюсь доказать свою правоту и хочу купить участок земли вблизи горы Юкта. Какие к этому могут быть препятствия?
— Никаких. За исключением того, что участок уже продан. — Бен-Али развел руками и сокрушенно покачал головой, всем видом показывая свое сожаление. — Вы опоздали. Его приобрел молодой англичанин. Эванс. Да, кажется, Эванс. А вы и не подозревали, что у вас есть соперник?
— Сколько он заплатил? — Внешне Шлиман ничем не выдал досады. Он отложил шляпу и начал, вращать изящную кипарисовую трость с круглым костяным набалдашником. — Я дам вдвое больше.
— Всего лишь вдвое? — Губернатор пригубил кофе, продолжая усмехаться в усы. — А что же мы скажем этому юноше? Ведь он был первым и получил соответствующие бумаги.
— Я заплачу сколько потребуется. А бумаги и остальные формальности — ваше дело. Думаю, пары полицейских хватит, чтобы все уладить. — Шлиман допил кофе, насухо вытер губы салфеткой и достал из кармана чековую книжку. — Ближайшее отделение Берлинского банка в Измире.

2

1260 г. до н.э.  
На исходе осени сны царя Миноса становились вещими. Он знал, нальются ли колосья к следующей весне; сколько мальчиков родится на круглом, как пупок, острове Фера; взойдет ли шафран и вернутся ли корабли, посланные в Пунт за красным деревом.
Царь, точно женщина на сносях, начинал чувствовать отливы и видел, как за Геркулесовыми столбами вода отступает, обнажая под зыбким лицом океана мертвые черты затонувших гор. Некогда там была великая земля, подобная семи островам. Но она ушла, и говорить о ней не стоило, ибо того, кто часто поминает прошлое, боги лишают будущего.
Ночью собирательницы крокусов рассыпали цветы на пороге Миноса. Это означало, что еще один цикл его правления подошел к концу — пора отправляться в паломничество на гору Ида. Царь обрил голову, оставив лишь длинную прядь на затылке, а кожу вокруг нее выскреб до синевы. Синим же были покрашены его губы, ногти и отверстия ушей.
Он обернул дерюгой бедра и в сопровождении двенадцати жриц босой поднялся по пыльной дороге к Диктейской пещере. Восток едва алел, когда Минос вступил под ее своды. Три раза по девять дней поста сделают царское тело пустым и легким, как скорлупа выеденного яйца. Его душа по-змеиному скинет кожу, и он сможет видеть через поры, плакать потом и смеяться складками на животе.
Боги подарили ему сон. Минос рылся в тюках с дарами от пеласгов, ахейцев, данайцев и других варваров. Он искал жемчужину редкой величины, но не находил и с каждой минутой гневался все больше… Этим видением царь поделился с верховной жрицей, от которой давно не имел тайн.
— Данники хотят спрятать от тебя сокровище. — Пожала плечами она. — Не ищи камня. Возможно, жемчуг — женщина, которую боги желали бы видеть среди своих служанок, а не в постели грязного ахейского вождя.

3

Одиссей проснулся от того, что кольцо раскалилось и жгло палец. Это была печатка с изображением лебедя, точно такая же, как и у всех женихов Елены. В образе белой птицы Зевс соединился с Ледой и стал отцом самой прекрасной женщины на свете. Впрочем, иные говорили, будто Елена — это смертный слепок Афродиты, только созданный не из пены, а из грязи земной…
Было время, ахейские цари едва не передрались из-за нее. Всех спасла мудрость Одиссея. Однако тогда ему едва минуло двадцать, и никто еще не называл его мудрым. Царь Итаки предложил предоставить выбор невесте. А женихам поклясться, что они придут на помощь тому, кого она предпочтет, если кто-нибудь попытается похитить красавицу. Елена отдала руку кудрявому Менелаю, а остальные обменялись перстнями в знак верности новому союзу.
К несчастью, Пенелопа до сих пор ревновала мужа — не понимала, зачем он носит проклятое кольцо, если давно забыл о дочери Лебедя.
— Я тысячу раз говорил, что не был влюблен в эту куклу. Что хорошего в женщине, с детства пристрастившейся хлебать отвар мака?
Царица только мотала головой и дулась.
— Послушай, нам нужен был союз. Под любым предлогом. Елена подходила как нельзя лучше. Сама подумай: если бы мы открыто объединились, что сказал бы Минос? Что его подданные собираются бунтовать? Наказание было бы скорым и страшным. — Одиссей вытирал жене ладонями глаза, но она снова носом натыкалась на злополучный перстень, и все начиналось сначала. Какая удача, что сейчас Пенелопа спала.
Сам Лаэртид уже не мог заснуть. То, что кольцо жгло руку, — дурной знак. С союзом не все ладно. Он решил на другой же день снарядить корабль и посетить кого-нибудь из ближних царей. Предпочтительно Агамемнона. К нему в Микены стекаются все новости.

4

Порт Ираклион — самый крупный на Крите — не слишком понравился Шлиману. Шумный, грязный турецкий город. Много овец в клещах и ковров, залитых помоями. Улицы не шире ослиных кишок. Лавки, вывороченные наружу потрохами, — подходи, трогай, выбирай, торгуйся, кричи. Этого Генрих-эфенди не любил. Его коробило, когда любой бродяга может схватить двуколку за колесо, а с верхнего этажа на голову опрокидывается ведро воды.
Дом, который он нанял для себя и своей молодой жены, окна в окна смотрел на соседний, и, когда там бранились, пугливая София вздрагивала.
Седок приказал кучеру остановиться, и в этот миг от стены напротив отлепился какой-то долговязый субъект характерно европейской наружности и, не сняв с головы шляпу, шагнул к коляске.
— Мистер Шлиман, если не ошибаюсь? — Его загорелая рука легла на дверцу, не позволяя ей открыться. — Я хотел бы узнать, по какому праву…
— Мистер Эванс?
Мгновение они смотрели друг на друга. Шлиман успел заметить, что пиджак на его горе-сопернике дешевый и явно без подкладки, а правая скула украшена ссадиной. Видимо, археолог вступил в бой с полицейскими, защищая свой клочок земли. Напрасно. Турки приходят в ярость от сопротивления.
— Вы негодяй! Бесчестный человек! Используете грязные методы! — выкрикнул англичанин.
Все это Генрих слышал сотни раз. Будь он честным человеком, разве пошли бы к нему деньги? Шлиман поднял руку, чтобы постучать кучера по плечу: длинный хлыст отгонит непрошеного собеседника. Но в это время Софи, сидевшая с ним рядом, откинула с лица газовую косынку.
— Генрих, умоляю, оставь этого юношу, — мягко коверкая слова, произнесла она по-немецки. — Кажется, он и так пострадал.
Святая Елена! Или Елена Прекрасная! На Эванса смотрели фиалковые очи необыкновенной глубины. Под черными бровями-чайками они казались еще темнее. Как у древних плясуний в складчатых юбках, чьи статуэтки Артур находил в этой красной земле. Молодой археолог поперхнулся и стоял с открытым ртом, пока Шлиман, довольный эффектом, не окликнул его:
— Если у вас все, то мы с женой проследуем в дом.
Гордый своим достоянием, он нарочито крепко взял Софи за локоть и без особых церемоний вытащил из двуколки. Кажется, этой деревенской грубостью Генрих-эфенди старался подчеркнуть свое право на нее. Артуру подумалось, что под шелком голубой блузки у госпожи Шлиман должны остаться синяки.
— Я не закончил разговор. — Эванс продолжал преграждать сопернику дорогу. — Мало того, что вы подкупили чиновников и полицейские палками прогнали моих рабочих. Вы еще сами начали копать, не имея ни малейшего представления о том, как это делается! Сегодня я был на участке и видел проложенные траншеи. Это чудовищно! Ваши землекопы выбрасывают в отвал вещи, даже не осмотрев их, и долбят древнюю кладку кирками.
Шлиман помрачнел и начал покусывать левый ус, что у него было признаком раздражения.
— Вы снесете то, что хотите раскопать! — продолжал Артур. — Я читал отчеты о ваших микенских штудиях. Там за вас, по крайней мере, трудились специалисты, Хефлер и Бюрнуф. Хотя позже всю славу газеты присвоили вам. Теперь вы вообразили, будто справитесь без ученых. Дело, думаю, в деньгах. Вам показалось излишним делиться…
Последние слова должны были обидеть миллионера. Но Генрих резким жестом отмел реплику Эванса как несущественную.
— Ошибаетесь. Просто господа ученые не верят в существование цивилизации, описанной у Гомера. Микены куда ни шло — крепость, руины стен сохранились. А Крит — горные пастбища и ничего больше.
Эванс опешил.
— Как ничего, когда я сам раскопал… — Он прикусил язык, поздновато сообразив, что не следует делиться с врагом профессиональными тайнами.
— Возможный вход в Лабиринт? — сухо рассмеялся Шлиман. — Попробуйте-ка докажите. Только вы заикнетесь, на вас выльют ушат грязи. Да, я плачу газетам, — с вызовом бросил он. — Не хочу больше терпеть то, что было обо мне сказано, когда на Итаке я обнаружил спальню Одиссея. Очередной скандал может плохо подействовать на мою  верную Пенелопу.
Эванс отступил на шаг. Ему было очень неприятно испытывать сочувствие к своему более удачливому конкуренту.
— Я деловой человек, господин Эванс, — тем временем бубнил Генрих, — и предлагаю вам сделку. Займите при мне место помощника, и вы сможете принять участие в раскопках, которых так жаждете.
— А вся слава опять достанется вам? — Губы Артура сложились в саркастическую усмешку. Молодому археологу хотелось сказать что-нибудь очень грубое. Но Софи снова повернула голову, и взгляд ее бездонных очей стал просительным. О чем она умоляла? О том, чтобы Артур перестал спорить и согласился? Или о том, чтобы он наконец дал им с мужем войти в дом? Эванс не знал, но почему-то кивнул и боком отодвинулся к стене.
— Прекрасно, — отрывисто бросил Шлиман. — Приходите к нам сегодня после шести, когда спадет жара, и мы побеседуем подробно.

5

— Правосудия! Я прошу правосудия! — Менелай, гремя доспехами ввалился в залу и рухнул перед троном Атридов. — Мою жену Елену увезли критяне. Мало им, что в качестве дани мы отдаем половину припасов, откупаемся золотом и людьми! Я честно исполнил свои обязательства. Четыре корабля, груженные хлебом, вином и маслом ушли от моих берегов! — громыхал спартанский царь. — Двенадцать девушек и двенадцать юношей для их поганых игр отрядили мы в этом году. Ничего не нарушил я, ничего не утаил! Закрома мои были открыты, чтобы посыльные Миноса видели все, чем владею. Но кто дал им право залезать в царскую постель?!
Менелай был большой, грузный, как медведь, и хлюпал носом. Одиссей подумал, что Елена выбрала его, потому что таким увальнем легче вертеть. Спартанец в ней души не чаял. Только был ревнив до белого каления. От приступов бешенства у него носом шла кровь. Он имел лицо цвета обожженной глины и ручищи кузнеца. Лаэртид знал, что в бою спартанец страшен. А вот ведь, в обычной жизни обошлись с ним как с младенцем.
— Правосудия, брат мой! Правосудия!
— Подожди. — Старший из Атридов отличался большей сообразительностью. — Какого правосудия ты требуешь от меня и на кого? Твою жену увезли слуги Миноса, нашего господина. Его слово — закон. И если он приказывает отдать часть имущества, ты обязан повиноваться без ропота.
Это Агамемнон говорил на людях. Сегодня после захода солнца, когда цари соберутся тайком, он скажет совсем другое, и Одиссей даже знал что. Но опасался, как бы костер не запылал прежде времени.
— Вы все поклялись помогать мне, — сопел сломанным носом царь Спарты. — А теперь бросаете одного. — Чего стоит ваше братство?
— Постой, Менелей. — Одиссей понял, что пора спасать положение, и выступил из кучки царских гостей. — Твое горе понятно, но когда мы клялись, мы имели в виду равного себе, а никак не Миноса. Есть предел для любой доблести. Прими наше сострадание, отдохни в доме брата, поговорим о твоем утешении позже. — На последнем слове царь Итаки сделал особый упор.
Речи ли Лаэртида возымели действие или Менелай просто устал бушевать, но спартанец шумно задышал и поплелся прочь из зала, обиженно пришепетывая что-то по дороге.
Агамемнон сделал Одиссею знак приблизиться, и несколько минут они разговаривали шепотом.
Вечером того же дня ахейские цари, съехавшиеся в Микены на праздник Развернутых Покрывал, собрались в тесном святилище под северной лестницей дворца. Там стоял переносной алтарь перед костяными раскрашенными фигурками богинь-цариц, обнимавших мальчика Триптолема. Герой, научивший людей возделывать землю, знал также, как правильно поклоняться Хозяйке Колосьев и Хозяйке Цветов. Это умение свято хранили в доме Атридов, но не всегда обнаруживали перед посторонними.
По кругу было пущено блюдо с мясом, и лишь неопытный царь Локрии Аякс спросил, не оленина ли это?
— Да, забежал олененок к нам во двор. — С усмешкой ответил Агамемнон. Он зачерпнул из очага горсть золы и помазал себе лицо в знак скорби. Остальные последовали его примеру.
Первым взял слово Нестор, царь Пилоса. Седой и неторопливый, он умел дать совет, умел его и исполнить.
— Все вы хотите драки, — вздохнул старик. — Ваши глаза, как у мертвецов, высохли от жажды крови. Вы разбогатели, завели себе много воинов. Отчего бы и не попробовать, крепкие ли у Кносса стены?
Все одобрительно загудели. А Одиссей начал щипать бороду с такой силой, будто хотел сделать себе подбородок гладким, как у девочки.
— Но у Кносса нет стен, — поймал присутствующих Нестор. — Его охраняет самый могущественный в Эгеиде флот. Более двух тысяч кораблей. Что вы ему противопоставите?
Крикуны заметно сникли.
— Будете переправляться по морю на надувных козьих мехах? — рассмеялся царь Пилоса, показывая здоровые, чуть желтоватые зубы старого волка. — В добрый путь. Место незваных гостей в Лабиринте.
На Нестора зашикали.
— Что ты предлагаешь? — недовольно протянул Агамемнон. — За позор брата я должен платить.
Менелай шумно вздыхал в углу. Он походил на виноватого ребенка. Сидел, поджав ноги и склонив на грудь кудрявую голову.
— Одним нам с Критом не справиться. Нужен союзник, — подвел черту царь Пилоса.
— Египет, — сказал кто-то.
— Тамошние люди нам чужие, — тут же возразили ему. — У них свои боги и свои счеты с Критом.
— А финикийцы — лжецы. Они нас выдадут Миносу и нагреют руки на нашей вражде.
Одиссей почувствовал, что пора ему взять слово.
— Разве не естественно в горе искать помощи у своей родни? Пусть и дальней Я говорю о троянцах. Их город свободен и богат, а флот, если и уступает критскому, то самую малость. Вместе же с нами…
— А почему они станут нам помогать? — прищурился Агамемнон.
— Крит мешает их торговле с Египтом, — отозвался Одиссей. — Я продавал в Илионе масло, вскоре снова отправлюсь туда. Пусть каждый, прежде чем уйти из святилища, подойдет ко мне и шепнет, сколько кораблей он сможет снарядить в случае похода.

6

Софи держала вожжи, как пряди волос, заплетаемых в косу. Она накидывала их на указательные пальцы, и ей все время не хватало третьего локона. Это рождало неуверенность. Робость была ее второй натурой, и то, что теперь она ехала в двуколке, сама управляя лошадьми, объяснялось только отсутствием Генриха дома. Мадам Шлиман трепетала своего мужа, как ученица строгого учителя. Ей всегда казалось, что уроки у нее не выполнены, а фартук залит чернилами.
Когда они ложились в постель, Софи вдыхала немного опиума, прописанного ей для укрепления нервов. Тогда очертания мира становились мягче, а тело превращалось в податливую тряпичную куклу. Кажется, Генрих ничего не замечал… Может быть, потому она и начала бунтовать. Украдкой. Когда никто не видел.
Сегодня муж уехал в Ираклион, и женщина осталась одна. Если не считать десятка слуг, садовника, повара, рассыльного и еще какой-то челяди — Шлиман все привык обставлять с размахом. Ему надоел грязный шумный порт, и он снял за городом виллу “Ариадна”, выбрав место вблизи греческой деревушки. От турецкой речи у него сводило скулы, как от кислого.
Софи запрягла кобылку и отправилась посмотреть окрестности. Молодой англичанин начал-таки раскопки. Вечерами он бывал у мужа, а Генрих, обожавший совать свой длинный нос в каждую земляную дырку, пропадал на участке. Софи до пощипывания неба было любопытно, что они там делают.
Сквозь зеленовато-розовые шапки скумий она различила впереди неопрятные отвалы свежей земли, а среди них копошащихся рабочих.
— Миссис Шлиман, какая честь. — Эванс протянул ей руку, чтобы помочь выбраться из коляски.
Софи почувствовала, как ее холодноватая, сразу ставшая влажной ладонь испуганной рыбешкой скользнула в его загорелую натруженную лапищу.
— Муж говорил, вы нашли развалины дворца? Неужели эти две красные колонны и лестница — все, что от него осталось?

7

С конца июня до середины августа воды Эгейского моря покрыты мглой. Их баламутит северо-западный ветер, злой степняк, приходящий из Киммерии. В такие времена горе пускаться в путь. Но непоседа Одиссей только щелкал пальцами да посвистывал, распоряжаясь, как ставить парус и что поднимать на борт. Он был разбойник, этот царь Итаки. Одним глазом ловил солнце, а другим щурился на ветер.
Вчера бравые царьки — у кого двадцать кораблей, у кого тридцать — нашептали ему на ухо славную эскадру. Лаэртид посчитал и ахнул: 1186 судов — пусть не все длинные и не все обшиты лесом, некоторые просто лодки с бычьей кожей на бортах, но, боясь потерять последнее, вожди ахейцев выставили немалый флот. Будет чем торговаться с Приамом.
В характере хозяина Итаки была одна странность: вне дома он мигом забывал все свои благие намерения, и ветер странствий — смуглый бродяга с дудочкой вместо сердца — начинал сосать ему душу.
Бедная, нежная, верная Пенелопа. Она знала, как ее муж натягивает лук женских губ, как влагает в него горячую от жажды стрелу и бьет без промаха. Но ей и в голову не приходило, что хозяйственный Одиссей, скряга и домосед, по словам собственных родителей, может выстрелить в белый свет, как в обол, а потом пойти разыскивать свою стрелу.
Не проси богов о ветре, они могут внять твоим мольбам. До самой Трои корабль несся, точно в него впряглись кони Посейдона. Город открылся в белой пене с их боков. Илион взбегал на холм с побережья, словно дома боялись замочить ноги в приливе. Глинобитные хижины лепились друг к другу, их наполнял деловитый гул. Издали было видно, что троянцы привыкли жить на крышах. Даже царский дворец, о стены которого, как черепки, разбивались городские строения, имел множество дворов на ступенчатых кровлях.
Люди Одиссея вытащили судно на берег и степью отправились в город. Маки еще не сошли. Белая растоптанная дорога рубцом рассекала алую кипень. У ворот путников встретил старший царевич Гектор.
— Рановато ты привез масло, — дружески сказал он хозяину Итаки, знаком приказав своим воинам принять у гостей оружие.
— Говорят, ваш флот изрядно потрепали критяне у входа в дельту? — как бы невзначай бросил царь Итаки.
Гектор поджал губы, но не приученный врать, все же процедил:
— Минос ответит за свой разбой.
— Золотые слова! — Одиссей воздел руки к небу, призывая богов в свидетели. — А то в Эгеиде скоро не останется ни одного корабля, который бы не отсчитывал критянам седьмой части с оборота.
— Мы не платим Кноссу, — насупился царевич. — Но на что ты намекаешь? — Он настороженно вгляделся в глаза гостю.
— Все по порядку, сын Приама. — Лаэртид поднял руку. — Я действительно прибыл не с маслом, и путь мой не из Итаки, а из Микен. Меня прислали говорить с твоим благородным отцом не только от своего имени. — С этими словами Одиссей показал пальцем на странное ожерелье из двадцати двух одинаковых колец, болтавшееся у него на шее. — Наши вожди больше не в силах терпеть грабеж критян и собрались в поход против Миноса. Они хотят спросить, не желаете ли и вы попытать счастья?
Одиссей знал, с кем идти на откровенность. Если Приам и пошлет армию против Крита, то только под командой старшего сына. Гектор — испытанный боец, и поход ему на руку. Он еще больше возвысит его и принесет любовь народа. И так на каждом перекрестке трубят, как царевич честен и щедр: никогда не возьмет свою долю, пока не будет оделен последний солдат…
— Отец очень разгневан потерей торговых кораблей, — задумчиво молвил троянец, — и, скорее всего, согласится на ваше предложение. Но он захочет спросить гадателей. А тут я бессилен.
— Положимся на богов. — Одиссей хлопнул Гектора по плечу так, как если бы дело было уже решено. — Небожители любят войны.

8

— Здесь коровы карие, а глаза у людей гнедые. — Софи протянула молодому археологу руку. — Вот что это за земля!
Эванс помог ей выбраться из раскопа. Они гуляли среди седых от соленого ветра камней уже более часа. Артур поминутно тыкал рукой то в одну, то в другую сторону, уверяя, что кусок песчаника — притолока двери в царский мегарон, а дырка в кладке пола — бассейн для ритуального омовения жриц. Софи едва успевала вертеть головой и удивляться, как много он знает.
Спутник показал ей фрагмент фрески, с двух сторон словно слизанной огнем. Только юное девичье лицо осталось нетронутым. Неправильные черты, крупноватый нос и полные, ярко накрашенные губы дышали жизнью.
— Я назвал ее Кассандрой, — сказал Артур. — Дочь Приама жила на Крите. Раньше договоры скреплялись обменом заложников. В Трое тоже были свои минойцы, дети царя. В мирное время к ним относились как к членам семьи. Они росли и охотились вместе с царевичами, соревновались с ними в беге на колесницах, делили хлеб и вино за столом. Но когда была объявлена война, их принесли в жертву.
Софи прикрыла рот ладонью, поймав свое недоумение в кулак.
— А Кассандра? Ее тоже убили?
Эванс кивнул.
— Не сразу. Она обладала даром прорицания, и критяне с ее помощью надеялись выиграть войну. Девушка не помнила своей семьи и была готова им помочь. Хитроумный Одиссей боялся этого. Он знал, что жрица потеряет свой дар, как только лишится девственности, и подослал в осажденный город Ахилла. Тот передал Кассандре обещание Гектора и Париса спасти ее из плена. Но больше братских слов царевну тронул юный облик героя. В ту же ночь они стали любовниками, и Ахилл возвратился в лагерь, “неся на копье все пророчества мира, отобранные у Кассандры”.
Софи усмехнулась. Да, именно так мужчины и поступают. Вспоминал ли он после этого о бедной заложнице?
— Какое-то время девушка скрывала потерю дара, — продолжал Эванс. — Но вскоре минойцы заподозрили, что она молчит об истинных пророчествах. Троянка сулила им победу, а они терпели поражение за поражением. Перед тем как оставить Кносс, разгневанные критяне спустили царевну в Лабиринт.
— Неужели братья не спасли Кассандру? — Голос Софи звучал взволнованно, словно сейчас это имело какое-то значение.
— Ахейцы ворвались в столицу Миноса и разграбили ее, — ответил Артур. — На фресках следы того самого пожара, который бушевал здесь две тысячи лет назад. Воины били в золотые блюда, как в бубны, и плясали на крови, но никто не осмелился спуститься в логово Минотавра. Тогда Гектор и Ахилл решили попытать судьбу. Они взяли ясеневые копья и ушли под землю. Не было в Аттике героев более грозных, чем эти побратимы. Оба надеялись повторить подвиг Тезея, но потерпели неудачу. Они нашли в темных коридорах обезумевшую от страха Кассандру, а потом на человеческие голоса явился и сам грозный хозяин Лабиринта. Герои притаились за колоннами, а когда чудовище оказалось между ними, швырнули копья. Но промахнулись во мраке и попали друг в друга. Кассандру разорвал Минотавр. Говорят, он до сих пор бродит по Лабиринту и ждет новых пленников. Когда его терпение иссякает, он ревет и топает ногами, оттого на Крите часты землетрясения.
Несколько минут Софи молчала, а потом протянула почти обиженно:
— Неужели все герои древности умирали так страшно? Ни у кого не было счастливой старости в кругу семьи?
Артур пожал плечами.
— Боги выбирают лучших и уносят их в цветущую пору. Греческий эпос не знает концов вроде “жили долго и умерли в один день”.
— А я бы хотела жить долго и умереть в один день, — вызывающе бросила женщина, — с тем, кого выберу.
Последние слова звучали странно, если учесть ее положение замужней дамы, и госпожа Шлиман смутилась.
— Мне пора. Генрих обещал вернуться к чаю, — заторопилась она.
Артур не стал ее удерживать. Он испытывал сильную неловкость рядом с этой робкой красавицей, начинавшей в его присутствии говорить почти дерзко.

9

— Мера во всем — высшая добродетель. Можно ли пускаться в путь в такое время, Одиссей? — Царь Приам ничего не боялся, но его опасения, частые и никогда без повода, делали ему честь как предусмотрительному правителю. — Я знаю, что Тирессий резал вчера для вас с Гектором птицу и посоветовал взять с собой в поход Ахилла, сына Пелея. Но путешествие на Скирос сейчас опасно, полдневные ветры будут дуть еще дней двадцать.
Царь Итаки кивнул. Все это он знал и сам. Но уж слишком дорого было согласие Приама объединиться с ахейцами, выпавшее у него из уст, как монетка из-под языка у покойника. Одиссей сразу схватился за слова троянца, а старший царевич решительно поддержал гостя — всем нужны была слава, удача, чужое богатство. Один Лаэртид в дырявом плаще, казалось, ловил выгоду сетями, и она ускользала от него.
— Нам надо спешить, — коротко сказал он царю. — С того момента, как Плеяды улягутся спать, нас ждут полгода бездействия.
В глубине души Одиссей ненавидел это время. С гнилой сердцевины осени до крепкого пупка весны он становился хмур и неразговорчив, приказывал вытаскивать суда на берег, набивать их камнями, снимать снасти и сушить рулевые весла над очагом.
В нем точно жило два человека. Один — весельчак и скиталец, по-детски любопытный и хитрый. Другой — домовитый и надежный, как лука колесницы, сработанная из тиса. На сто дней навигации в году первый подавлял второго, и в оставшееся время второй отплясывал на костях у первого, заставляя безалаберного корабела чинить крышу и отказывать себе в лишнем килике вина.
Пенелопа знала его тайну. Однажды у очага, растирая волосы горьковатым мылом лавра, она сказала:
— Там, куда ты уходишь, много ли женщин смогут отличить Одиссея Лаэртида от царя Итаки?
Которого из них она любила? И который из них любил ее?
Много лет назад, в свою первую навигацию, он повстречал молоденькую нимфу Калипсо, хозяйку крошечного островка. При ней обитала колония жриц. Они заговаривали ветер, знали, как направить волны, как выпустить судно и как его удержать у берега. Тогда Одиссей остался у Калипсо на неделю, не успел продать всех овец и получил от отца палкой, но не расстроился и теперь каждое лето навещал черноглазую ведунью. Среди стайки ребятишек, бегавших по острову, был где-то и его сын Телегон. Но нимфа никогда не показывала его, говоря, что ребенком Лаэртид расплатился с ней за гостеприимство, мальчик посвящен богам и их встреча может стать роковой…
Одиссей мало обращал внимания на ее болтовню. Сграбастывал Калипсо и тащил в дальний уголок пещеры. Там она связывала ему руки пряжей и требовала, чтобы морской конек Посейдона прокатил ее не меньше пяти раз. Так начинались и заканчивались все их встречи. Жаль, что по дороге на Скирос царь Итаки слишком торопился, чтобы посетить нимфу.
— Кто этот Ахилл и почему его прячут? — спросил Гектор, стоя возле Одиссея на высокой корме. — Говорят, его мать богиня?
— Не верь всему, что говорят, царевич. — Лаэртид хмыкнул. — Много тут богинь по островам. Фетида всего лишь нимфа. Я знал ее, как знал каждый желающий. Но один Пелей попался настолько, чтобы привести в дом законной женой. Однажды он проснулся ночью и увидел, как Фетида опускает их новорожденного младенца в горящий очаг. Царь еле успел вырвать ребенка, не то накормили бы его утром жертвенным мясом собственного сына.
Гектор слушал, прищурив глаза.
— Пелей выгнал жену, но было уже поздно, поскольку посвятительные обряды совершились, и огонь даже обжег малышу пятку. Царь понял, что Ахилл теперь лишь отчасти жилец нашего мира. Такого опасно держать в доме. Он отдал его на гору мужскому союзу кентавров, ну, тех, которые едят сырое мясо, а из одежды признают только собственные волосы. Так что сын Пелея — настоящий дикарь. — Одиссей вздохнул. — Болтают, его наставник Хирон кормил мальчишку внутренностями львов и кабанов. Этому приписывают его невероятную мощь и свирепость. Но я — то думаю, кентавры охотились, а тем, кто помладше, отдавали требуху. Вот и вся загадка. Сейчас ему лет пятнадцать, и я ума не приложу, как разговаривать с этим зверенышем.

10

Их встречи стали частыми, и за столом, когда Эванс рассказывал Генриху о находках, они с Софи поглядывали друг на друга, как заговорщики. Все эти костяные ножи, золотые накладки на щиты, обломки стульев и дырявые медные котлы ничуть не интересовали женщину. Но мадам Шлиман сидела, склонив голову, и терпеливо слушала, лишь бы еще хоть часок побыть в обществе молодого археолога. Генриху даже казалось, что его жена начала интересоваться раскопками. Дважды она дала очень дельные советы.
Один раз мужчины озадаченно вертели в руках толстый почерневший предмет из бронзы. Формой он напоминал круглый щит с загнутым книзу краем и глубокой выемкой-конусом в центре. Софи наморщила лоб, стрельнула глазами в сторону камина, где слабо тлели грушевые поленья, и заявила:
— Это сковорода. Ее устанавливали прямо на угли, клали куски мяса, и сок с них стекал с углубление. Его зачерпывали и снова поливали жаркое.
Шлиман послал за кухаркой, приказал отдраить находку и опытным путем проверить предположение жены. Артур и Софи переглянулись. Оба слегка брезговали есть со сковородки, две тысячи лет пролежавшей в земле. Их смущало не столько почтение к экспонату, сколько боязнь подцепить какую-нибудь древнюю заразу. Но Шлиман во всем вел себя как в спальне Одиссея, где не преминул овладеть супругой на каменном подножии кровати. Ему нужна была еда древних, их любовь и слава.
— Мужайтесь, — шепнул женщине Эванс. — Хорошо еще, что мы не в Египте и ваш муж не рвется умастить себя благовониями фараонов.
В другой раз прямо на раскопе мужчины заспорили о назначении керамической посудины, напоминавшей ванну. Генрих немедленно окрестил комнату где ее нашли, купальней царицы.
— Дорогая, а ну-ка присядь. — Он любезно подал жене руку.
Софи еле втиснулась в узкую и неудобную “ванну”, где можно было поместиться, только подтянув ноги к подбородку.
— Тогда люди были мельче, — заявил миллионер.
Но Эванс скептически пожал плечами.
— Ваша супруга хрупкого сложения, а ванна ей все равно мала. Дно этой терракотовой бадьи перфорировано. Дырки не позволили бы налить воду.
Софи с сомнением провела пальцем по сети углублений и просияла:
— Это цветочный горшок! Только очень большой. Кажется, вы говорили, что критяне поклонялись цветам. Не правда ли, Генрих?
Шлиман надулся, как делал всякий раз, когда понимал, что не прав, и всю дорогу на виллу молчал.
После этого Софи не приехала ни в среду, ни в четверг. Пятница — джема — день отдыха для турок-мусульман В шаббат не работали евреи, но их было немного. А вот в воскресенье, по договоренности с Эвансом, домой еще засветло разошлись греки, желавшие отстоять заутреню.
Генрих был в ярости.
— Вы распустили рабочих! — кричал он на Артура. — Я не потерплю задержки ни на один день! Вы вылетите отсюда, как пробка из бутылки!
— Поищите другого дурака выкапывать вам славу. — Эванс устало махнул рукой и побрел прочь, вытирая пот со лба рукавом клетчатой рубашки. Его светлые, выгоревшие до белизны волосы стояли торчком, а кожа давно стала бы бронзовой, если бы не свойственный англичанам недостаток пигмента. Вместо этого Артур каждое утро во время бритья наблюдал в зеркале красную, потрескавшуюся от ветра физиономию с черными линиями морщинок, земля из которых уже не вымывалась.
С некоторых пор его беспокоила собственная внешность. Виной тому были визиты Софи. Кажется, он рассказал ей уже все, что знал, а она продолжала приезжать, и Артур догадывался: ради него.
— Когда господин Шлиман собрался свататься, — поведала ему во время одной из прогулок гостья, — родители заставили меня выучить что-нибудь из Гомера, чтоб произвести впечатление. Я читала “Список кораблей”, и Генрих был в восторге. Но, кроме этого, я ни слова не знаю.
Подразумевалось, что молодой археолог должен ее просветить. Артур рассказывал то один, то другой отрывок, а сам недоумевал: зачем Софи вышла замуж за Шлимана, если все, чем он дышал, оставляет ее равнодушной?
— Мой отец — торговый партнер Генриха. Родители сказали, — он богат, — однажды призналась молодая женщина. — У меня не было выбора.
Она лукавила. Выбор всегда есть. Но кто же откажется от шелковых чулок ради шерстяных? Софи поздновато спохватилась, что за тонкие духи и французское кружево пришлось платить распирающей изнутри пустотой, бессонными ночами, щепотками опиума и исполнением прихотей взбалмошного человека, желавшего жить жизнью давно умерших людей.
Ее тянуло к Эвансу, просто потому, что он был молод. Его крепкие руки могли выдернуть ее из холодного сна микенских склепов. От его случайных прикосновений кровь по жилам бежала быстрее. Он дарил ей ощущение реальности. Точь-в-точь такое же, какое дарил Елене молодой троянец Парис.
— Судьба жены Менелая была незавидна, — возобновил рассказ Артур, когда мадам Шлиман, не спросясь мужа, вновь приехала на раскоп. — С тех пор как Елена попала на Крит, она уже не входила в число смертных. Ее обязанностью было варить непентис — напиток, утоляющий печали. Это наркотическое зелье в нужной пропорции делало людей буйными и позволяло скакать по горам, без устали совокупляясь друг с другом. А в нужной — вызывало тихую, как истома, грезу о любви, полную нежности и сладкой боли.
Елена узнала, что после глотка непентиса люди начинают пахнуть и дышать по-разному. Одни как цветущая смоковница. Другие как вепрь, роющийся в прелой листве. У последних лицо покрывается потом, и воздух изо рта вылетает с хрипами. В то время как первые вздыхают тише теплого ветра, оставляя у возлюбленных на щеке след бабочкиного крыла.
Непентис ее и погубил. Пока шла битва кораблей, младший царевич Парис проник в святилище на Иде в облачении паломника. С вершины горы хорошо видно море. Он надеялся незаметно увести Елену, пока остальные будут следить за боем. Это ему удалось, но уже на корабле жена Менелая увидела, как сгорело спартанское судно, где, по ее расчетам, находился муж. Чтобы утолить горе, Елена хлебнула непентиса. Парис поднес ей чашу и, глядя не отрываясь на прекрасную дочь Лебедя, сам пригубил волшебного напитка. В этот миг они полюбили друг друга и уже были не властны в своем сердце. Когда оказалось, что Менелай жив, он вызвал Париса на бой. Одиссей смог всех урезонить, объяснив, что в действиях влюбленных нет ни вины, ни измены. Не желая вносить раскол в ряды союзников, царица Спарты спустилась в Лабиринт.
Софи молчала долго, не спеша осуждать Гомера за жестокость.
— Странное место этот Лабиринт, — наконец проговорила она. — Все герои гибнут именно там. Вы уже нашли в него вход?

11

К Скиросу корабли приблизились на рассвете. Решено было сначала разведать, что на берегу, а уж потом искать Ахилла. Прорицатель сказал, будто Фетида, испугавшись участия сына в большой войне, спрятала его среди царских дочерей.
Царь Ликомед когда-то знал нимфу так же хорошо, как и Пелей. Однако не совершил ошибки, женившись на ней. Благодаря этому они с Фетидой остались друзьями, и царь обещал, что нимфа в любой момент сможет обратиться к нему за помощью. Юноше вплели в волосы ленты, привели в порядок руки, а ноги спрятали под длинным подолом. Но эти уловки могли ввести в заблуждение только слепого. Одиссей сразу выделил его среди царских дочерей. На песчаном берегу девушки стирали в глубоких вымоинах, оставленных последним штормом. Лаэртид заметил, что все полощут и бьют белье, а одна выжимает, обнажив мускулистые, явно не женские руки.
— Вон он, — сказал Одиссей, показывая Гектору на мрачную прачку. — Можно не искать.
— Попробуем захватить силой, — предложил царевич. — Заодно проверим, правду ли болтают о его доблести.
Лаэртид пожал плечами. Доблесть доблестью, а если на тебя нападут шестьдесят человек с корабля…
Чтобы подманить девушек, троянцы прикинулись купцами и разложили на песке товары. Ткани, шафран в холщовых мешочках, амфоры масла, ароматические досочки нарда и сердоликовые бусы. А среди них несколько ножей, щит из бычьей кожи и короткий бронзовый меч.
Царевны подошли прицениться. Ахилл побрел нехотя, позади всех, опустив плечи и оставляя на песке большие следы. Ему было скучно, и он этого не скрывал. Для вида повертел в руках какие-то побрякушки, взвесил на ладони кухонный нож и вдруг наткнулся глазами на оружие, как бы невзначай затесавшееся среди бабьего барахла.
В этот момент по знаку Гектора на корабле сыграли тревогу. Девушки с визгом кинулись на взгорье к кустам шиповника. Они побросали все, что держали в руках, и лишь одна из них схватилась за меч. Десять человек по приказу царевича атаковали ее и были отброшены со значительным уроном. Гектор поднял руку, не желая попусту лить кровь своих людей.
— Прости нас за проверку, сын Пелея. — Он поклонился. — Нам нелегко было узнать тебя в этом тряпье.
Кровь бросилась юноше в лицо, и он пожелал сделать еще один выпад, чтобы укоротить обидчику язык. Одним прыжком волчонок оказался возле Гектора, и царевичу пришлось защищаться.
— Не вмешивайтесь, — бросил он своим.
Троянец был старше Ахилла лет на восемь. Тяжелее и лучше обучен. Но не смог справиться с ним ни с первого, ни со второго удара. Все, на что у него хватало сил и искусства, — обороняться от нападавшего противника. Когда Гектор почувствовал, что задыхается, он пустил в ход речь.
— Мы приехали звать тебя на войну, а ты хочешь снести мне голову! — со смехом воскликнул он, отмахиваясь от Ахилла.
Было заметно, что юноша не научился думать и действовать одновременно. Переваривая сказанное, он замешкался, и Гектор выбил у него меч. Сын Пелея взвыл, и враги покатились по земле. Показывая добрые намерения, троянец тоже отбросил оружие. Справиться с Ахиллом голыми руками он не смог, а потому изловчился и укусил его за пятку.
Неожиданно юноша вскрикнул и, отпустив противника, схватился обеими руками за мнимую рану. Гектор не промедлил и оседлал врага, но почти тут же упал, сброшенный брыкавшимся Ахиллом.
— Мир. Я готов заключить с тобой мир, — прохрипел царевич.
Сын Пелея знаками показал: согласен.
— На какую войну? — отдуваясь, спросил он.
— А тебе не все равно?
— Ликомед. Не отпустит, — рублено отозвался тот. — Я здесь должен.
Гектор перехватил его руку за запястье и удержал Ахилла возле себя.
— А чего хочешь ты сам?
Ученик Хирона промедлил минуту, исподлобья рассматривая царевича, а потом ткнул пальцем в его красиво подстриженные кудри.
— Хочу волосы как у тебя. И бороду. — Он вздохнул коротко, почти с надрывом, зацепившись взглядом за золотой наборный пояс Гектора, но не осмелился добавить: “И такой ремень”.
Троянец раздраженно тряхнул головой.
— Ты воин. А воинам платят за их ремесло. Вижу, тебе этого не объяснили. Волосы мы тебе обрежем. Борода сама вырастет. А поясов, оружия, богатых тканей и лошадей ты возьмешь столько, сколько сумеешь добыть.
Юноша снова вздохнул.
— Здешний царь не позволит.
— Разве ты его подданный? — вступил в разговор Одиссей, подходя к недавним противникам. — Я с трудом представляю человека, который смог бы тебя удержать, сын Пелея. Тебя ждет слава первого ахейского бойца. Но ты можешь выбрать прялку, если она тебе милее.
Последних слов говорить не стоило. Прозрачные, как халцедон, глаза юноши блеснули гневом, а кулаки сжались.
— Я не по своей воле торчу здесь!
Гектор вовремя схватил обиженного парня за руку, чтобы удержать уже готовый обрушиться удар.
— Я вижу, ты все решил. Пойдем на корабль.
В этот момент из-за кустов ивняка, закрывавших дорогу в город, послышался стук копыт, и на песчаную косу выехала колесница с позолоченными спицами. Ее охраняло с десяток пеших воинов, вооруженных копьями и пятнистыми кожаными щитами. Лошадьми стоя управлял человек в багряном плаще поверх желтого пеплоса. Это и был царь Ликомед.
— Эй, купцы! — крикнул он с усмешкой. — Вижу, вам приглянулась одна из моих дочерей. Не стоило ли прежде спросить моего разрешения, а уж потом звать ее на корабль?
Гектор вышел вперед и поклонился владыке Скироса.
— Царствуй вечно, благородный Ликомед, любимец богов! — начал он. — Я Гектор, сын Приама, царя Трои, прибыл сюда искать человека-талисман для похода на Крит. Мы оба знаем, о ком я говорю. Но если тебе угодно именовать его дочерью, то считай, я прошу ее руки.
Ликомед расхохотался, уперев руки в бока и разглядывая троянца.
— Твоя шутка мне по душе, сын Приама. Ты знаешь толк в розыгрышах. Немедля обручись с отпрыском Фетиды и можешь взять его с собой.
Предчувствуя новую забаву, царь Скироса даже захлопал в ладоши. Он считал свое обещание нимфе выполненным и не имел ничего против того, чтобы отпустить Ахилла, пока тот не перепортил всех его дочерей.
— У меня нет перстня, — прошептал молодой дикарь.
— Это не беда. — Гектор отрезал от кудрей черный бараний завиток и протянул нож Ахиллу.
Они обменялись прядями волос. Золотая обвила палец троянца, а агатовая — сына Пелея.
— Ликомед, ты доволен? — крикнул царевич. — Могу я забрать невесту?
— Пусть уходит!
Владыка Скироса благодушно махнул рукой, и гости, плотной стеной обступив Ахилла, поднялись на корабль. Юноше дали другую одежду, и Гектор, сняв с себя, застегнул у него на бедрах пояс.
— Чтобы о нас не подумали дурного, давай заключим союз побратимов, — сказал он. — Я научу тебя, как живут между людьми. А ты будешь сражаться рядом со мной.
Ахилл кивнул, по-волчьи потянув носом воздух. Было видно, что он голоден и запах крови только что зарезанного ягненка возбуждает его больше, чем аромат готовящейся в котелке ячменной похлебки.
Моряки вылили килик крови на нос корабля и по знаку Одиссея начали ставить парус. Царь Итаки принес Гектору щит и бронзовый нож. Тот полоснул себя по запястью, капли застучали по вогнутой стороне щита. Ахилл сделал то же самое. Потом они смешали кровь и по очереди выпили через край.
Одиссей стоял у борта, глядя на пенящуюся воду, и думал о том, как легко простодушие покупается на искренность. Человек-талисман был с ними, и теперь Приам не сможет отказаться от похода.

12

В этот день у Артура была причина выпить. Он нашел тайник под полом небольшого дворика в юго-западной части дворца. Лестница. Крошечный парапет. Куст акации, разворотивший корнями плитки. Кирка сама соскочила с руки у рабочего, точно ее магнитом потянуло.
И на тебе — углубление на полштыка, выложенное свинцовыми брусками, а на дне две статуэтки из кости — богини со змеями. Археолог разложил находки на полотняном мешке. Вероятнее всего, они принадлежали жрице, чьи покои выходили в сад, и Эванс назвал их “тайник Кассандры”. Он не спешил оповещать Шлимана. Ему хотелось иметь на раскопе что-то свое, сокровенное, чего не касались жадные руки Генриха-эфенди.
Не тут-то было. Немец, точно почуяв, примчался, не дожидаясь вечернего доклада Артура. Чтобы скрыть досаду, Эванс зашел к себе в палатку, налил и осушил подряд два стакана виски, слушая, как за матерчатой стеной раздается визгливый голос патрона.
— Вам следует поднять все плитки двора! Я уверен, там есть что-то еще!
Возражать не имело смысла, и археолог махнул рукой, приказывая рабочим начинать. Кирки ударили дружно. Артур болезненно скривился, не желая наблюдать за происходящим. Следовало хотя бы зарисовать площадку, обмерить, нанести на план…
— Вот! Что я говорил! — послышался над самым ухом торжествующий голос Шлимана. — Интуиция меня никогда не подводит! Да бросьте же лопаты, олухи! Что это, Эванс? Золото? Я вас спрашиваю!
Англичанин нехотя обернулся. Черт возьми, этот неуч, как всегда, оказался прав! Надо было вскрывать площадку. Под ней, глубже тайника на пару штыков, прямо в забутовке фундамента глазам предстала продолговатая узкая камера. Вернее, могила, поскольку на дне лежали кости, а среди них тускло поблескивали засыпанные землей украшения.
— Осторожно! Осторожно! Не хватайте руками. — Артур сам спрыгнул вниз и стал кисточкой стряхивать грязь с великолепного очелья из золотых пластинок в виде колокольчиков.
Вдоль щек черепа шли длинные подвески, шею украшала большая пектораль из соединенных рядами цепей. Кости, без сомнения, принадлежали женщине, и женщине знатной.
— Мы нашли останки Елены Прекрасной. — Безапелляционно заявил Шлиман. — Надо все сфотографировать и отвезти ко мне на виллу чистить.
Против этого Артур ничего не имел. Но экспрессивный Генрих мгновенно передумал, едва заметил на гребне силуэт жены.
— Софи! Великолепно! Фотограф уже здесь?
Пожилой грек с обвисшими усами-удочками уже устанавливал трехногий аппарат. Ему нелегко было поймать в фокус открытую могилу, и он досадовал на крикливого немца.
— Все не так! Все отменить! — Генрих тоже соскочил в раскоп и без всякого почтения к костям стал стягивать с черепа диадему из золотых колокольчиков. — Тащите воду! — распоряжался он. — Почему эти бляшки такие тонкие? Настоящая фольга! — Шлиман с силой поболтал в поднесенном ведре очельем, потом та же участь постигла ожерелье и браслеты. — Софи, иди сюда. Ты будешь первая, кто примерит драгоценности Елены. Эванс, помогите ей. Фотограф, внимание!
Молодая женщина отшатнулась.
— Генрих, нет. — Впервые она осмелилась возражать мужу. — Я не могу, мне страшно.
Мадам Шлиман попыталась защитить руками голову, но грозный супруг уже влез наверх и сам укреплял на ее волосах дивной красоты очелье, поправлял подвески, застегивал на шее ожерелье. Последнее показалось Софи настолько тяжелым, что она схватилась за горло.
— Постойте, Генрих. Ваша супруга права, — попытался вмешаться Артур. — Старое золото не игрушки. Вы видите, оно тонкое. Так чеканили специально для погребений. Вы хотите обрядить жену в покойницкий наряд?
Шлиман раздраженно дернул плечом.
— Пустое. У нее всегда от волнения начинается удушье. Ну же, милая, взбодрись! Ты позируешь в короне прекраснейшей из женщин древности.
Старый фотограф осуждающе покачал головой и нажал на черную резиновую грушку. В этот момент ноги Софи ощутили слабый толчок. Он сопровождался долгим протяжным гулом где-то в глубине земли.
Эванс поздновато заметил по углам площадки четыре необычно больших бычьих черепа. Сейчас над поверхностью торчали только вилообразные рога да мощные теменные кости гигантов. Страшно было вообразить, каковы действительные размеры животных, погребенных в забутовке вместе с неизвестной хозяйкой драгоценностей.
Толчок повторился, вздыбив фундамент, где покоились кости. Затем еще и еще раз. Рев не прекращался, точно в недрах острова и правда бесновалось стадо детей Посейдона. “Быками очарован трясущий землю”, — вспомнил Артур гомеровские строки. Длинная расщелина наискось побежала по всему раскопу. Рабочие с криками ринулись в разные стороны.
Шлиман проворно выскочил из камеры, пронесся по осыпающемуся гребню отвала, бросился наперерез испуганной лошади, вскочил в коляску, овладел вожжами и… пустил кобылу прочь от эпицентра землетрясения. Оглушенная ударами, перепачканная пылью Софи сидела на дне камеры и зажимала ладонями уши. Эванс схватил ее за руку.
— Скорее, скорее! Лезьте наверх!
Едва ли она понимала его слова. Едва ли даже слышала. Но последовала за ним безропотно, как за старшим. Вместе они миновали главную площадь дворца, осевой коридор, остатки мегарона. Две красные колонны, зубьями торчавшие у лестницы, рухнули, крошась. Артур вдруг необыкновенно ясно представил, как здесь было во времена великих землетрясений, когда стены дворцов рвались, как бумага.
Выбежав за пределы раскопа, Эванс остановился в чахлой рощице олив, где трясло поменьше. Софи опустилась на землю, но, едва переведя дух, спутник снова потащил ее за руку. Она подчинилась, признав его право распоряжаться. За неимением мужа, женщина охотно переложила на Артура ответственность за себя. Он шестым чувством ощутил, на что  сейчас может рассчитывать, и, не убоявшись утробного рокота под ногами, поволок мадам Шлиман через маковое поле к одинокому пастушьему домику.
Там Артур притиснул трепещущую Софи в углу. Чужую жену — свою любовницу. Она отдалась ему сразу, по первому требованию. Ей даже не пришло в голову возражать. Их поцелуй так быстро перетек во все остальное, что они закончили свое мгновенное приключение, не размыкая губ.
Потом Артур испытал стыд за несдержанность и даже отвернулся. А Софи продолжала смотреть на него с прежним доверием и приняла случившееся как само собой разумеющееся. Они расстались у хижины. Толчков больше не было слышно. Женщина побрела прочь, волоча за собой синюю турецкую шаль, и Артур видел, как тяжелый узорчатый шелк сминает головки маков.

13

В ярко-синем небе, как пришитая, застыла на одном месте чайка, летевшая против ветра. Гавань Авлида собрала в своих объятьях огромный флот. Список, рассчитанный Одиссеем на восковой табличке, составил около тысячи двухсот кораблей, пришедших из всех концов Ахайи.
Они стояли так плотно борт о борт, что между ними не могла проскользнуть даже рыбачья лодка. При подобной тесноте промедление с отплытием грозило прилипчивыми болезнями. Людей на борту начинало пучить от плохой воды, а нечистоты они выливали прямо в море.
Пора было отчаливать, но ветер во второй половине лета редко бывает попутным. Тихий утром, к полудню он крепчает до штормового. Все жертвы были уже принесены. Последнюю из них — младшую дочь Агамемнона Ифигению — зарезали перед самым отплытием. Девочке едва минуло шесть. Она еще не носила ничего, кроме кожаного шнурка с шариком из сердолика па загорелой шейке. В гинекее у Клитемнестры и многочисленных царских любовниц резвился целый выводок таких крошек. Каждая из них — капля священной крови — была всего лишь платой за то, что сегодня царь отбирал у семей сильных молодых мужчин, иные из которых не вернутся. Народ умирает за вождя, и в обмен царь заранее метит себя такой же потерей, как и остальные. Это его плата. Его долг. Его рок.
Ничего не подозревавшую Ифигению привели к отцу. Она прибежала с глиняной лошадкой в руках, показывая сломанное колесико. Агамемнон обнял ее и повернул лицом к себе. А Калхас, жрец Артемиды Львиной, перехватил девочке горло ножом. Все произошло быстро. Клитемнестра не успела даже вскрикнуть. Ей тоже ничего не сказали, но она уже теряла детей таким образом и вскоре оправилась от истерики. Только-то — разбила лоб о камни, разорвала одежду и расцарапала лицо.
— Златорогая лань поскакала в урочище Девы на север! — провозгласил Калхас. — Пусть Хозяйка возьмет ее жизнь вместо ваших. Всякий, на кого попадет капля жертвенной крови, спасется.
Двое молодых жрецов помогли ему разделить тело на две части. Их возложили па алтари по обеим сторонам мощеной дороги из крепости в порт, и войска промаршировали между ними, окропляемые щедрой царской рукой.
Ветер переменился. С полудня против обыкновения море утихло. Путь был свободен, и корабли ахейцев выступили па соединение с флотом Илиона.

14

Лунный свет иногда пахнет апельсиновой цедрой, иногда свинцом. Зависит от фазы. Мед и флорентийская зелень, тина и молоко растворены в нем не смешиваясь.
Софи сидела на балконе и расчесывала волосы костяным гребнем. За частой сетью листвы в темноте сада было слышно, как струится на отмелях река. Местные девушки уходили туда танцевать, давя пятками песок и кружась волчками в своих юбках-колоколах. Мадам Шлиман завидовала им. Они вскидывали руки к небу, звенели браслетами, а костяные флейты свистели мелодии, возраста которых никто не знал.
Справа хрустнула ветка душистого лавра, и над матово белевшими перилами появилась голова Артура.
— Вас не было ни вчера, ни третьего дня, — извиняющимся голосом начал он, — а после землетрясения я не рискую…
Но Софи не дала ему договорить.
— Тише, Генрих услышит. Он внизу сортирует находки.
Оба потянулись друг к другу почти инстинктивно, и уже в следующую минуту слова перестали значить для них что-нибудь, кроме набора звуков. Порывистых и коротких. Затем долгих и нежных. И, наконец, полных взаимной благодарности.
— А я подумала, что вы пришли рассказать мне вечернюю сказку, — шепнула Софи, собирая с полу рассыпанные в спешке заколки.
Артур встал перед ней на колени, чтобы помочь.
— Вы не устали от чужих сказок, мадам?
— Только от отсутствия своей.
Молодая женщина сгребла в охапку гребень и ленты.
— Я хочу знать, чем кончилась война? Кто вернулся домой, а кто погиб? Неужели и Одиссей умер на этом острове?
— Нет. — Эванс рывком сел на перила. — Войны делают настоящих царей, и Одиссей не исключение. Агамемнон и Менелай были убиты, преследуя критян в горах. После их смерти именно Лаэртид как создатель братства женихов Елены и победитель флота Миноса возглавил армию. А по возвращении домой он был избран главой союза ахейских владык и перебрался с Итаки в Микены. Верная Пенелопа не чаяла ни таких почестей, ни такого богатства. Но ее огорчало, что Одиссей забрал сына нимфы Калипсо Телегона к себе и воспитывал вместе с Телемахом. Соперничество из-за отца подтолкнуло юношей к драке, и Телемах был заколот братом прямо за пиршественным столом. У царя не поднялась рука казнить сына, Телегона изгнали. Это случилось незадолго до нашествия северных варваров — дорийцев. Одиссей еще успел организовать отпор дикарям, но погиб в битве при Пилосе. После чего союз распался, а Грецию затопили захватчики. Так закончилась история великой войны. Вы довольны, моя госпожа?
Софи вздохнула. Она не знала, что сказать. И эти бредни вдохновляют ее мужа?
— Вы уже вскрыли двери Лабиринта? — спросила женщина.
— Нет пока. — Эванс мотнул головой. — И мне будет спокойнее, если вас не окажется рядом, когда мы все-таки вломимся в этот туннель.

15

Сириус — Собачья звезда — сопровождал ахейские корабли всю дорогу от Авлиды до Архипелага. У выхода из хаоса его островов курсировали длинные троянские суда. Ими руководил Гектор, с которым прибыл и молодой Ахилл. Ахейцы, наслушавшись историй о силе мальчика-зверя, приветствовали его дружными криками.
Одиссей смотрел на грозную флотилию, способную вспенить веслами всю Эгеиду, и не позволял себе ликовать. Другие цари шумно восхищались необыкновенной мощью, собранной Агамемноном. Никогда еще Ахайя не выставляла такого войска. Никогда ее драчливые, недружные вожди не объединялись против общего врага.
И во главе всех стояли златовратные Микены. Их царь — первый среди равных. Но уже закрадывались сомнения: равных ли? Тот, кто подготовил такой поход, может ли быть равен остальным? Ведь именно дочь Агамемнона Ифигению принесли в жертву. Никто из других царей не отдал ребенка под нож. А из дома воинов увел каждый. Получается, микенец расплатился за всех ? Теперь он может приказывать не только своим, но и чужим подданным.
Пока вожди жаждали добычи, ропот не поднимался. И только иногда кошачьими когтями скребло на сердце: а как поведет себя Атрид в случае победы? Львиная доля сокровищ Крита будет отвезена к Львиным воротам. Что тогда убережет остальные города от диктата “первого среди равных”? Эти мысли ясно читались в глазах царей на военных советах, и Одиссей только переглядывался с Нестором, который тоже угадывал тревоги соседей.
— Они смотрят на захват Крита как на дело решенное, — однажды пожаловался Лаэртид царю Пилоса, — и пытаются заглянуть далеко вперед. Меня же волнуют корабли минойцев. Что мы будем делать, когда встретим их?
— Наши силы почти равны, — попытался успокоить его Нестор.
Но Одиссей тревожно повел шеей.
— Их флот действует слаженно и подчиняется единому командованию. У нас же каждый сам себе голова. Наши суда годятся для перевозки людей, а не для боя на воде. Если критяне нападут на нас в пути, нам крышка.
— Скрыть передвижение такой массы воинов невозможно, — протянул Нестор. — Уж наверное, Минос выйдет встречать нас не с храмовыми танцовщицами, а со всей своей армией. Думаю, он уже послал гонцов к кораблям и они на всех парусах движутся сюда. Что же делать?
— Дай мне подумать, и я найду выход. — Одиссей помял пальцами подбородок. — Завтра на рассвете задай мне тот же вопрос.

16

Дверь в Лабиринт была найдена после землетрясения. Только глупец мог посчитать это случайностью. Древние хозяева дворца подпустили чужаков к своей святая святых. Артуру чудился здесь подвох. Но Шлиман был в восторге.
— Мы шаг за шагом вырываем находки у времени! — высокопарно восхищался он. — Нужно только показать силу! Утвердиться в правах! И прошлое начнет сдавать позиции…
Обнажились новые пласты — нижние, совсем старые этажи постройки, фундаменты, подвалы, переходы. Земля сползла с них, как гнилое мясо с костей. Устье подземелья было вывернуто. Створки дверей из толстой полированной бронзы перекосило.
— Дворец разрушали и отстраивали много раз. — Эванс выдохнул, ворочая лопатой. — Все, что мы до сих пор раскапывали, было поновлено уже во времена микенцев.
Шлиман нетерпеливо дернул плечом. Сейчас его ничто не интересовало, кроме Лабиринта. Осталось лишь раскидать землю да отвалить самые большие камни. Так чего же он медлит, этот треклятый англичанин?
— Эта часть дворца осталась нетронутой, — продолжал Артур. — Ее не восстанавливали. Напротив. Закрыли и завалили камнями. О чем это говорит?
— О чем? — нервно бросил немец. — Ради всего святого, Эванс! Быстрее! Вы ползаете, как слизняк по куче навоза!
— Терпение, господин Шлиман. Последние минуты всем даются тяжело. — Археолог с силой ударил по слежавшемуся комку земли. — Поведение ахейцев можно объяснить только одним: завоеватели боялись священных для критян мест. Ждали гнева богов, которым перестали поклоняться…
Артур отступил, пропуская Шлимана вперед к облепленным красноватой землей дверям. Первый шаг за порог должен был сделать именно Генрих. Рабочие вцепились в створки и изо всех сил потянули их на себя. Двери поддались не сразу. Наконец в узкую щель удалось протиснуться. Шлиман ринулся туда, как канонерская лодка. И тут же задохнулся в темном, затянутом погребальными пеленами паутины зале.
— Света! Принесите света! — крикнул он.
Сзади подали зажженные факелы.
— Мы в тронном зале. — Эванс стоял за спиной у Генриха. — Впервые после тех, кто его покинул в день разгрома города.
Неверные блики озаряли просторное помещение со стенами, расписанными охрой. Волны, пальмовые листья и два грифона, склонявшие головы в почтительном поклоне перед троном. На полу валялись разбросанные сосуды. Эванс нагнулся, взял один из них в руки и стал ладонью счищать грязь. На золотом боку проступили фигурки женщин, быков и стройных юношей. У изображений не было голов, кистей рук и ступней ног.
— Это ритуальная посуда, — сказал Артур, откладывая кувшин в сторону. — Счастливцы пляшут на полях смерти… Видимо, критяне схватились за свои реликвии в последний момент, когда враг уже ворвался в город.
Он высоко поднял факел и зашагал к квадратному проему двери в соседнее помещение. Теперь археолог шел первым, и как бы Шлиман ни спешил, Артур не давал ему себя обогнать. Длинный, темный коридор-дромос кое-где был разрушен недавним землетрясением, и людям приходилось огибать кучи битого камня. Зато и солнце проглядывало в образовавшиеся дыры.
Вскоре путь оборвался в небольшой камере со ступенчатым потолком и глубокими, сложенными из кирпича нишами в стенах. Именно здесь когда-то стояли сосуды, которые теперь валялись на полу в тронном зале. Посреди комнаты возвышался покрытый завесами пыли алтарь. На четырехугольном камне лежали кости, которые, судя по сохранившимся золотым поножам и браслетам, могли принадлежать только очень знатной особе. Нагнувшись, Артур поднял с пола золотую же коническую шапку, некогда украшенную причудливым плюмажем. Не было сомнений, что колпак упал с головы жертвы.
Эванс разгреб руками волокна пыли и начал разглядывать скелет. Тот лежал на боку. Руки и ноги в момент смерти были связаны да так и остались вместе, хотя веревка истлела. На виске у черепа виднелись глубокие пробои.
— Его закололи, как жертвенного быка, — заключил археолог. — Полагаю, господа, перед нами останки Миноса, последнего царя Крита. Судя по костяку, ему было чуть больше двадцати.
— Такой молодой! — ахнул женский голос за спиной у Артура.
Эванс обернулся и без всякого удовольствия встретился глазами с Софи.
— Я же сказал тебе… — Он осекся, поняв, насколько неуместно звучат его слова в присутствии посторонних.
Шлиман цепко следил за этими двумя. Их поведение в последние дни нравилось ему все меньше. Он специально послал за женой, чуть только двери в Лабиринт поддались. Пусть придет посмотреть на триумф своего Париса!
Генрих мучительно сглотнул и пожевал губами, словно не мог перетереть суховатую горечь, попавшую на язык.
Они думают, с ним можно играть. Они уверены в своей безнаказанности. Конец XIX века! Мы цивилизованные люди. Но он-то не цивилизованный  человек! Он мечтал стряхнуть с себя, а заодно и со всего мира груз цивилизации. Агамемнон и Клитемнестра. Электра и ее преступная мать. Орест и Пилад в руках Ифигении. Вот его жизнь, его страсти, его мера, которой он меряет других и хочет быть измерен сам. А эти двое… так ничего и не поняли.
Скоро поймут.
— Я не предполагал, что мадам Шлиман здесь, — извинился Артур. — Мне казалось, наше путешествие небезопасно.
— Оставьте все, что вам казалось, при себе, — свистящим шепотом оборвал его Генрих. — И идемте. Здесь больше нечего смотреть.
Из жертвенной крипты дромос уводил дальше. Коридор начал понижаться, и Артур понял, что они перешли в подвальные этажи дворца, расположенные глубоко под культурным слоем, который он расчистил на поверхности. Слева от себя археолог слышал тревожное дыхание Софи.
— Мадам, вам не по себе? — Он старался сохранять равнодушный тон.
— Нет, я сгораю от любопытства, — с напускной бодростью отозвалась женщина и прибавила уже шепотом: — Здесь очень холодно.
Эванс снял куртку и накинул ей на плечи. Что же делать, если муж не догадывается о таких простых вещах? Шлиман сверкнул на них яростным взглядом, но ничего не сказал. В каждом новом помещении, где обнаруживалось хоть что-то ценное, он оставлял по паре рабочих для охраны находок, и вскоре по дромосу двигались только трое: Генрих, Софи и Артур.
Коридор преградила осыпь. Чтобы идти дальше, ее надо было расчистить. Внимание спутников привлек круглый колодец в полу, каменная крышка съехала с него от удара. Бросив факел в темный зев, Эванс убедился, что колодец неглубок и воды там нет.
— Обвяжите меня веревкой, я спущусь, — деловито сказал он Генриху. — Посмотрю, что как.
Шлиман без разговоров помог ему, придерживая и подтравливая ременную петлю. Минуты через две археолог был на дне и подобрал факел.
— Отсюда есть ход! — крикнул он. — В том же направлении, куда вел верхний коридор. Я пройду немного…
— Подождите нас! — окликнул его Генрих. — Выбраться наверх не составит труда.
Прежде чем Артур успел возразить против того, чтобы мадам Шлиман демонстрировала умение лазать по канатам, Софи оказалась внизу.
— Только после вас, дорогая, — подбодрил ее муж, пропустив к краю колодца.
— Не стоит, может быть, — запротестовал Артур, догадываясь, что творится неладное.
— Не стоит? Вы так полагаете? — отозвался сверху Шлиман. В его голосе слышалась издевка. — А мне кажется, гениально придумано. Что, доктор Эванс, пойдете со мной на новую сделку?
— Я вас не понимаю!
Вместо ответа Артуру на голову упала веревка.
— Я изменил условия нашего договора! — весело воскликнул Генрих, берясь руками за края каменной плиты и изо всех сил толкая ее вперед. — Оставляю вам свою жену, раз уж она вам так нравится. А себе забираю все, что вы здесь раскопали. Ведь вы правильно подметили: я не люблю делиться.
— Вы сумасшедший! — закричал Эванс в щель над головой. — Вас станут спрашивать, где мы. Полиция…
— Вы уже имели дело со здешней полицией, — насмешливо бросил Шлиман. — Уверяю, рабочие еще более сговорчивы. Я на треть увеличу их выручку, и никто даже не вспомнит о вашем существовании.
— Генрих! — срывающимся голосом позвала Софи. — Умоляю, выпусти нас! Ведь я всегда делала то, что ты хочешь… Я ни в чем тебе не отказывала…
Каменная плита скрипнула, окончательно вставая на прежнее место.

17

Флот лежал на голубом блюде залива. Весь. Никаких запасных кораблей за ближайшей россыпью скал. Никаких подходящих эскадр, не поспевших к сроку из дальних мест. Две с лишним тысячи кораблей, очертаниями походивших на лунные серпы. Две тысячи грозных, хорошо обученных команд. Две тысячи опытных капитанов, послушных одному слову адмирала. Ничего общего с пестрой ахейской вольницей.
Минойский флот был грозен сам в себе. Он ощетинился, защищая подступы к острову, и с первого взгляда становилось ясно: не стоит его трогать.
Но ахейцы, казалось, и не собирались трогать своих давних врагов. Их корабли застыли, закрывая горизонт с северо-востока. Со стороны дело выглядело так, будто правители Ахайи пришли просто показать свою силу, а заодно и продемонстрировать, что у них есть могущественный союзник — Троя. Намек был прозрачным: греки больше не подчиняются Миносу и у них хватит сил защищаться с оружием в руках.
Но не защищаться прибыли к Криту ахейские цари, а нападать. Об этом, правда, до поры до времени минойцам знать было незачем. Напротив, греки оставили им своего рода послание — символ, — который один на небольшом корабле поплыл в сторону критских судов. Это был огромный Конь Посейдона, сделанный из корабельных обломков и начиненный опилками, серой и нефтью.
Такой смесью обычно набивали горшки и швыряли их в противника. От удара она загоралась. Но сейчас речь шла не о горшке. Кто же будет бить деревянную лошадь? Для того чтобы поджечь ее, требовался смельчак, готовый пожертвовать собой ради общего блага.
Одиссей нашел его, а найдя, вцепился железной хваткой и не отпускал, пока не добился своего. Аякс Теламонид из Локрии громче других на совете стал упрекать Агамемнона за то, что поход принесет большую выгоду дому Атрея, чем остальной Греции. Менелай хотел схватиться с обидчиком брата. Но Одиссей, как всегда, поспел со словом раньше, чем спартанец с кулаком.
— Ты, Аякс, кричишь, как баба в базарный день, но сам-то привел только шесть кораблей. Думаешь отсидеться за нашими спинами, когда все пойдут в бой? Как отсиделся, когда все раскошелились, снаряжая поход?
Упрек был обидным. Не у каждого найдутся лишние деньги в сундуках. Но, высказанный одним из самых бедных участников похода — царем Итаки, — он становился вдвое горше. Мол, другие тоже не на золоте едят, а радеют об освобождении родины.
— Да я! Да я раньше вас… Да мне ничего не стоит…
Одиссей и не ожидал, что Аякс купится так легко.
— Вот и докажи свою храбрость. А то в собрании все горазды орать, — процедил Лаэртид. — Будем жребий бросать, кому завтра плыть вместе с Лошадью, — нарочито равнодушно обратился он к остальным царям. — Или кто-то сам вызовется?
Все взоры обратились к Аяксу. Что же ты? Действительно, больше всех кричал. А как до дела дошло…
— Я поплыву, — тяжело молвил Теламонид. Его фактически понудили, но отказаться сейчас значило бы признать себя трусом. Вот как ловко повернул дело проклятый Одиссей!
Аяксу оставалось уповать только на то, что в последний момент он успеет выпрыгнуть за борт. Ведь еще никто и никогда не взрывал деревянного коня размером с дом. Сильно грохнет или нет, царь Локрии не знал.
Не знал этого и Одиссей. Но полагал, что сильно. Под обшивку поместилось содержимое тысячи горшков. Пришлось опустошить почти все запасы. Агамемнон ворчал, но Лаэртид не обращал внимания. Если его деревянная лошадь взлетит на воздух в окружении критских кораблей, то минойцы понесут серьезный урон.
Конечно, пострадают только ближайшие суда, но на остальные следует немедленно напасть. Оглушенные взрывом, потрясенные неожиданностью, их команды не сразу сообразят, что к чему, и окажут куда меньшее сопротивление, чем могли бы. Так и произошло. Минойцы в недоумении смотрели на странную жертву Посейдону. Их корабли стали постепенно окружать судно с Конем. Любопытство взяло верх над осторожностью. Крючья впились в борта галеры, подтягивая ее поближе.
До последней минуты Аякс не показывался на палубе. И лишь когда обшивка заскрипела, трясь о бока вражеских кораблей, он зажег факел и зашвырнул его прямо в открытый рот Лошади. Пламя на мгновение вырвалось из-за квадратных деревянных зубов, и в следующую минуту воздух сотряс мощный раскат грома. Такой, как если бы сотня молний сразу ударила в одно место. И этим местом стал злополучный Конь.
Позднее критянки — те, что уцелеют, — станут рассказывать своим детям от победителей, что Зевс позавидовал подарку, который ахейцы сделали Посейдону, и уничтожил его огненным перуном. А заодно и половину минойского флота. Здесь они преувеличат потери, стремясь преуменьшить доблесть своих врагов. Как коршуны, греческие галеры рванулись с места и, не соблюдая ни строя, ни маневров, накинулись на суда противника, каждая ища поединка и добычи только для себя.
Бой был жесток. Оправившись от испуга, критяне оказали яростное сопротивление. Но их флагман вместе с адмиралом погиб во время взрыва. Лишенные общей команды, они бились мужественно, но недружно. Тогда как ахейцы, окрыленные удачей, никому не давали пощады.
К закату все было кончено. На розовом блюде залива плавали обгорелые обломки. Деревянные стены Крита перестали существовать. Спасся ли Аякс Теламонид или погиб вместе с Конем, об этом ничего не известно. С того памятного дня его больше никто никогда не видел. А Одиссея воины носили на щите и передавали на руках с борта на борт. Впервые он вышел из тени, и Агамемнон запоздало прозрел насчет его роли. Царь Итаки в одно мгновение стал любимцем армии, и с этим приходилось считаться.

18

Как Генрих узнал? Или он давно заподозрил измену? Услышал шепот на балконе ночью? Понял правду сразу же, когда Софи явилась домой пешком, в измятом ожерелье Елены? Поздно было гадать.
Эванс и мадам Шлиман оказались вдвоем в полной темноте. Факел потух. Женщина инстинктивно прижалась к плечу археолога, хотя только что красноречиво уверяла мужа в своей верности. Сердился ли Артур на нее? Нисколько. Такова ее сущность — идти за сильным. Он не стал ломать голову над вопросом, как поступит его спутница, случись ей выбирать сильнейшего.
Следовало искать новый выход. Если таковой вообще имеется. Эванс старался держаться уверенно, иначе бедняжка совсем падет духом. Какое-то время они продвигались в темноте, растопырив руки и ощупывая стены. Каменный коридор не расширялся и не сужался. Потолок не становился выше или ниже. Видимо, подземные ходы Миноса строились сразу, по единому плану, и все туннели походили друг на друга, как близнецы.
Сколько поворотов вместе с ровным полотном стены они сделали? Куда вела слепая кишка коридора — к центру или от него? Глаза так и не привыкли ко мраку. Это значило, что в подземелье ниоткуда не проникает свет. Спутников окружала темень наглухо запечатанного склепа.
— Будь ты проклят, Генрих! — во все горло закричал Артур, только для того, чтобы нарушить давящую тишину.
Эхо гулко прокатилось под сводами, и с потолка на голову Софи закапала вода. Женщина ойкнула, и в этот момент Эванс различил отдаленный шум. Ровный. Угрожающий. Как прибой. Сначала Артур испугался, что этот звук — ответ на его опрометчивые крики. Мгновенно перед ним чернее темноты выступила тень Минотавра. Но археолог одернул себя. Человек здравомыслящий, образованный, с крепкими нервами, он просто не мог позволить себе бояться мифологических чудовищ.
— Софи, прекратите дрожать. — Голос его звучал твердо. — Это всего лишь море.
— Море? — изумилась женщина. — Но я слышу бычий рев…
— Веками люди до вас обманывались на сей счет. Это прибой. Он со всей силой колотит о камни. Где-то совсем близко расположен подземный залив. Система пещер соединяет его с морем. Есть надежда выбраться.
Артур не стал говорить, что шансы невелики: проходы могут оказаться слишком узкими для человека. Но у любого путешествия должна быть цель, и с этой минуты спутники шли на шум воды.
Эванс раздумывал над прихотью природы, расположившей камни, по которым ударяет волна, так, что они создают именно эту мелодию. Строители Лабиринта воспользовались феноменом, и возникла история о подземном чудовище. Ее соединили с культом быка и запугивали друг друга историями о Минотавре, приводившими критян в экстаз. Артур представил, как жертвы Лабиринта, едва заслышав рев воды, пугались и мчались, не разбирая дороги. Заблудившись, они гибли от жажды, так и не решившись двинуться в единственно верном направлении — на звук.
Теория очень понравилась молодому археологу Она все объясняла. Артур даже вообразил, как напишет статью и опубликует ее в толстом научном журнале. С английского текст переведут на немецкий, потом, как водится, на русский, а французы тотчас подхватят, и на первых полосах еженедельников замелькают заголовки: “Тайна Лабиринта раскрыта!”…
Идти пришлось долго. Даже слишком. Сутки или больше, Артур не знал. Под конец мысли одна за другой покинули его голову, вытравленные жаждой. Тело изнутри налилось тяжестью и само пригибалось к полу. Ложилось. Отказывалось двигаться. Последние часы спутники просто сидели у стены, облизывая потрескавшиеся губы, и не пытались вставать. Перед глазами дрожало красноватое марево. А где-то невдалеке, за каменной толщей стен, не удаляясь и не приближаясь, все лилась вода, рокотал прибой, шумели волны, сводя с ума очумелых от жажды людей. И, как бывает во сне, казалось, будто они опять идут куда-то, при этом оставаясь на месте.
Вот в отдалении забрезжил слабый зеленоватый свет, в спертом воздухе повеяло морской свежестью. Спутников потянуло туда, точно бабочек к фонарю. И как будто фонарь, за ближайшим поворотом им открылась чугунная решетка в полу. Они поняли, что свет идет не сверху, а снизу, из глубины моря.
Эванс и Софи приникли к металлическим прутьям толщиной с колокольный канат. Глубоко на дне по бескрайним полям Эгеиды, затканным зелеными водорослями, бродили несметные стада белых быков Посейдона. Хребтистые гиганты поддевали рогами корабли. Один из них поднял голову, заметил людей, и глаза его стали медленно наливаться красным.
Через год Шлиман закончил раскопки дворца Миноса. Он в который раз потряс мир фантастическими открытиями и обезоружил своих противников, предоставив исчерпывающие доказательства того, что война ахейцев и критян действительно произошла в XIII веке до нашей эры. 
Вскоре закончился траур по супруге миллионера, трагически погибшей на раскопках, и Генрих написал торговому партнеру в Измир, прося подыскать ему молодую красивую гречанку, знакомую с античной историей и отличающуюся классическими чертами лица. 
2004 

© О.Елисеева, 2004.

Если бы да кабы… (заключение)

За три дня до своей смерти Г.Р.Державин, последний из оставшихся в живых “екатерининских орлов”, глядя на висевшую у него в кабинете историческую картину-таблицу “Река времен, или Эмблематическое изображение всемирной истории”, написал пронзительные по силе строки:
Река времен в своем стремленъи 
Уносит все дела людей 
И топит в пропасти забвенья 
Народы, царства и царей. 
А если что и остается 
Чрез звуки лиры и трубы, 
То вечности жерлом пожрется 
И общей не уйдет судьбы. 
Поэт размышляет о сущности Истории, о неумолимом течении реки Хронос, которую невозможно повернуть вспять, заставить бежать по иному руслу. Таково было общее отношение к своенравной даме Клио у людей “безумного и мудрого” XVIII столетия. Вспомним, что, когда гетевский Фауст пытается остановить бег времени, воскликнув: “Остановись, мгновенье, ты прекрасно!” — он просто перестает существовать.
В первой половине XIX в., вызванный бурными социально-историческими потрясениями, в мировой литературе зародился жанр исторического романа. Авторы попытались бросить вызов Истории и, проникая нескромным взглядом в ее закулисье, описывали в своих произведениях “дела давно минувших дней, преданья старины глубокой”, воскрешали из “пропасти забвенья” великие тени прошлого. Однако жанровые рамки позволяли писателю далеко не все. Даже авторы авантюрно-приключенческих романов, вроде неподражаемого Александра Дюма, считавшие историю гвоздем, на который они вешают свои картины, вынуждены были придерживаться определенных правил: соблюдать местный колорит, избегать явных анахронизмов и т.п.
Почти одновременно с историческим романом появляется его соперница — историческая фантастика. Фантаст имеет возможность более свободно оперировать историческими событиями и персонажами, чем автор сугубо исторического романа. Тут уж каждый из сочинителей сам для себя определяет пределы полета резвушки Фантазии. Следует особо подчеркнуть тот факт, что в русской литературе историческая фантастика возникает гораздо раньше, чем в западноевропейской и американской, к которым принято возводить происхождение современных русских историко-фантастических произведений.
В настоящее время в исторической фантастике выделяют две основные разновидности: альтернативную историю (АИ) и криптоисторию (то есть тайную, скрытую). Помимо этого, существуют и явления пограничного характера, которые нельзя вогнать в тесные рамки какого-либо из вышеупомянутых типов.
Если криптоистория — это, можно без преувеличения сказать, явление, возникшее и развивающееся преимущественно на российской почве, то альтернативная история получила широкое распространение в мировой фантастике. В основе ее лежит так называемое контрафактическое моделирование, выраженное формулой “Что было бы, если бы”. Например, что было бы, если бы Наполеон выиграл битву при Ватерлоо? Или, как у Гарри Гаррисона в его знаменитом “Эдемском” цикле, “что случилось бы, если бы динозавры не вымерли, а мутировали в расу разумных существ?” Подобная постановка проблемы приводит к заманчивой для автора возможности “переписать” земную историю, сделать то, в отношении чего высказывал мрачный скепсис Державин.
Можно вывести и некую общую типологию романов альтернативной истории. В ее основу может быть положен либо географический, либо временной принцип. Согласно первому, выделяются альтернативно-исторические произведения, написанные на основе “своей” (отечественной) или “чужой” (зарубежной) истории. По временной отнесенности происходящих в книге событий романы альтернативной истории разделяются на произведения об альтернативном прошлом и альтернативном настоящем.
В ряде романов предприняты попытки создать “научные” концепции альтернативной истории, дать объяснение процессов, вызвавших появление параллельных реальностей. Диапазон мнений здесь достаточно широк: от вполне наукообразных теорий до чисто фантастических гипотез, иногда даже с налетом мистики. Тем не менее во всех этих построениях есть нечто общее. Прежде всего, это признание теории множественности миров, возможности существования параллельных реальностей, где ход истории имеет почти одинаковую направленность. Эти параллельные миры соприкасаются и взаимно влияют друг на друга. Искривление хода истории в одном мире может вызвать глобальные катаклизмы в другом. Для устранения хроноклазмов во многих романах альтернативной истории существуют специальные службы, занимающиеся данными проблемами. Порой возникновению альтернативной реальности способствуют какие-либо внешние силы: либо это эксперименты ученых, либо вмешательство сверхъестественных существ (Бога или дьявола).
Классический исторический роман имеет свои законы жанра: значительность освещаемых событий и фактов для истории страны, открытый документализм повествования, изображение реальных деятелей прошлого, воссоздание местного колорита. Изучение многих романов альтернативной истории, написанных в XX в., показало, что большинство фантастов старалось по возможности следовать этим требованиям. Прежде всего в книгах, посвященных альтернативному прошлому. Авторы, как правило, проделывали серьезную подготовительную работу по изучению воссоздаваемой эпохи, первоисточников, научной и художественной литературы. Документ по преимуществу служит лишь отправной точкой для воображения писателя, творчески переосмысливается им, “ставится на ребро”. Порой же автор альтернативной истории строго следует источнику для придания своему тексту большей достоверности, убедительности.
Местный колорит — основание, на котором зиждется любое произведение о былых временах, — как и в обычном историческом романе, воссоздается в альтернативно-исторических произведениях за счет введения в ткань повествования всевозможных бытовых реалий и нравоописания. Авторы описывают обычаи, одежду, вооружение, гастрономические пристрастия, верования того или иного народа на определенном этапе его исторического существования. Особое внимание уделяется детали. В некоторых романах альтернативной истории основным средством типизации становится фольклор.
Вопреки шутке, утверждающей, будто Россия — родина слонов, фантастические произведения альтернативной истории впервые появились именно в русской литературе. Первопроходцем стал О.И.Сенковский, писавший под псевдонимом Барон Брамбеус. Его повесть “Ученое путешествие на Медвежий остров” интересна тем, что это была одна из первых в русской фантастике попыток создать произведение в жанре альтернативной истории. Писатель предлагает свой вариант развития человеческой цивилизации в определенном регионе Земли. Пусть это делается в очень условной манере, однако Сенковский, будучи известным ученым-ориенталистом, опирался на конкретные данные современной ему науки: палеонтологии, геологии, антропологии, археологии. Мистификация Барона Брамбеуса покоится на довольно твердом и прочном фундаменте. Отбросив в сторону явные параллели с жизнью России начала XIX в. и выпады писателя по адресу ветреных кокеток, явно навеянные обстоятельствами личной жизни Сенковского, в “Ученом путешествии” можно усмотреть версию гибели Атлантиды. Из мелких, разрозненных сведений о государстве Барабия складывается стройная и четкая картина жизни огромной древней рабовладельческой цивилизации с достаточно высоким уровнем производства, развитой наукой и культурой. На то, что это именно альтернативная история, указывают такие обстоятельства, как приручение и разведение барабианцами в качестве домашнего скота древних млекопитающих (мамонтов, мастодонтов и пр.), которые в реальной истории Земли к XIII тысячелетию до н.э. уже вымерли, а также одновременное сосуществование с ними динозавров (плезиозавров, птеродактилей). К сожалению, творческие находки Сенковского прошли незамеченными и не были оценены по достоинству.
Крупным явлением альтернативно-исторической фантастики стало еще одно произведение, созданное в XIX столетии. Как правило, именно его традиционно считают пионером данного направления. Речь идет о романе Марка Твена “Янки из Коннектикута при дворе короля Артура” (A Connecticut Yankee in King Arthur’s Court,  1889). Своего героя, среднестатистического американца, одолеваемого зудом предпринимательства, писатель отправляет в легендарные времена короля Артура и рыцарей Круглого стола. Вследствие бесцеремонного вмешательства героя возникает альтернативная реальность, в которой технический прогресс одерживает победу над магией и волшебством, над человеческими суевериями. Однако, как и повесть Сенковского, книга американского писателя является не совсем фантастикой в привычном для нас смысле. Это произведение преимущественно сатирическое, высмеивающее современные Марку Твену реалии.
Подлинного своего расцвета альтернативно-историческая фантастика достигает уже в XX в. Причины, побуждавшие того или иного автора взяться за написание произведений альтернативной истории, различны. Здесь не последнюю роль играют социально-политические убеждения и эстетические взгляды писателя, круг его интересов. Среди зарубежных писателей-фантастов дань альтернативно-исторической тематике отдали такие крупнейшие мастера жанра, как американцы Айзек Азимов, Пол Андерсон, Альфред Бестер, Гарри Гаррисон, Филип Дик, француз Пьер Булль, англичане Майкл Муркок и Джон Уолл (Сарбан), японец Саке Комацу и др.
Особого внимания заслуживает американская фантастика, давшая классические образцы АИ и во многом повлиявшая на развитие этого типа исторической фантастики в мировой литературе. Наиболее значительными здесь представляются цикл Пола Андерсона о Патруле времени и его романы “Три сердца и три льва” (Three Hearts and Three Lions,  1953) и “Буря в летнюю ночь” (Midsummer Tempest,  1974), “Эдемская” трилогия Гаррисона и такие его произведения, как “Фантастическая сага” (The Technicolor Time Machine,  1967), “Время для мятежника” (A Rebel in Time,  1983), роман Филипа Дика “Человек в Высоком замке” (The Man in the High Castle,  1962). Сочинения эти чрезвычайно разнообразны по способу и формам подхода к решению проблемы. Так, например, в основу цикла Пола Андерсона о Патруле времени легла идея о недопустимости вмешательства в ход истории. В обязанности патрульных входит бдительное наблюдение за человеческой историей и в отдельных случаях — корректировка ее. Герои Андерсона вмешиваются в события прошлого. Однако они связаны определенными запретами морально-этического свойства и порой мучительно переживают из-за невозможности предпринять какой-либо радикальный шаг. И не потому, что им не хватает технических возможностей. А оттого, что подобное вмешательство привело бы к непредсказуемым последствиям для будущего Земли.
Интересным экспериментом в области создания альтернативной истории является трилогия Г.Гаррисона “Запад Эдема” (West of Eden,  1984), “Зима в Эдеме” (Winter in Eden,  1986) и “Возвращение в Эдем” (Return to Eden,  1988). По своему содержанию она близка к “Ученому путешествию на Медвежий остров” О.И.Сенковского. Писатель предлагает свой вариант развития истории Земли не в какую-то конкретную эпоху, а вообще, в целом. В основу трилогии Гаррисон кладет идею, согласно которой 65 млн лет назад наша планета не столкнулась с гигантским метеоритом и динозавры не погибли, а эволюционировали в разумную расу, противостоящую диким людям. Цивилизация мыслящих динозавров гармонично вписалась в окружающий мир. Динозавры занимаются генной инженерией. Свои города и жилища они не сооружают в привычном смысле этого слова, а выращивают. И все же мыслящие ящеры остаются животными. Их мир холоден и бессердечен. Динозавры не могут любить, радоваться, сострадать, как люди. И неудивительно, что будущее не за ними. Человек постепенно овладевает премудростями ящеров, выходя из состояния дикости. Возможно, что через миллионы лет история Земли все же повернет в обычное русло.
Сложным по глубине и мастерству исполнения произведением является роман Филипа Дика “Человек в Высоком замке”. Это не привычное для альтернативной истории легкое приключенческое чтиво, а философский роман с элементами антиутопии и сатиры. Через кривое зеркало АИ фантаст дает картину сытого и самодовольного американского общества, выигравшего одну из самых страшных войн в истории человечества и утвердившегося во мнении, что американской нации “нет преград ни в море, ни на суше”. А что, задается вопросом Дик, если бы во Второй мировой войне победила Германия и ее союзники? Читатель видит мир, окрашенный в коричневые тона. Нацистская Европа, японская Азия, Америка, разделенная на лоскутные государства под протекторатом Германии и Японии. Гетто, концлагеря, этнические чистки, свирепость цензуры… И грызня бывших союзников, мечтающих о новом переделе мира. По сути, Филип Дик завуалированно говорит о современных ему реалиях, когда некоторые страны антигитлеровской коалиции превратились в непримиримых соперников. Противостояние Японии и Германии в романе напоминает вражду СССР и США в нашем послевоенном мире. Дик использует интересный художественный прием. Один из персонажей его романа — человек из “Высокого замка” — американский писатель Готорн Абендсен создает фантастический роман “Из дыма вышла саранча”, в котором показывает совершенно обратную ситуацию, как раз ту, что и сложилась в нашем реальном мире: Германия и Япония разбиты. Главные герои романа читают книгу, и каждый из них задумывается над тем, а что было бы, если бы… Однажды Дик лукаво приоткрывает перед своим героем-японцем дверь в реальный, в наш мир. И это оказывается для литературного персонажа настолько серьезным потрясением, что он выходит из жизненного тупика. В принципе, подводит итог романист, почему бы и нет? Возможно, и существуют в пространстве параллельные реальности, в каждой из которых были свои победители во Второй мировой.
В русской фантастике судьба альтернативной истории складывалась более драматично. После повести Сенковского почти на сто лет был взят тайм-аут. Интерес писателей-фантастов к этой теме вновь возродился лишь в 20-е гг. XX в. В их произведениях отразилось массовое недовольство собственной историей. Делались попытки “подправить” ее, направив в русло, соответствующее представлениям самого автора об историческом прогрессе (романы В.Гиршгорна, И.Келлера, Б.Липатова; М.Первухина).
Наиболее интересен опыт Гиршгорна, Келлера и Липатова, которые написали книгу “Бесцеремонный Роман” (1928). Это типичный образец литературы того времени. И идейно-тематическим содержанием и особенностями организации повествования, образной системы и композиции он напоминает множество фантастических романов, созданных в 1920-х — начале 1930-х гг. В основу сюжета положена идея путешествия во времени, темпонавтики, активно разрабатывавшаяся в русской литературе той поры. Достаточно вспомнить хотя бы “Ивана Васильевича” М.А.Булгакова. Главный герой книги — Роман Владычин. Одержимый идеей мировой революции, витавшей в коммунистической России в 1920-х гг., он предпринимает путешествие в 1815 г., чтобы изменить ход европейской истории. Попав на поле Ватерлоо накануне решающей битвы, Роман помогает Наполеону выиграть сражение, а затем и возродить былое величие Франции. Мало того, благодаря умелой политике Владычина, получившего титул “князя Ватерлоо”, создается Единая Империя. И все это лишь подготовка плацдарма для мировой революции, которая с успехом и происходит.
Перед нами тип революционера-фанатика, нимало не сомневающегося в целесообразности и правильности своих поступков. Он не только бесцеремонен, перекраивая историю, волюнтаристски вмешиваясь в судьбы миллионов людей, присваивая себе честь открытий, совершенных во второй половине XIX и начале XX в., и воздвигая обворованным им ученым в качестве некой моральной компенсации символические памятники, фактически беря на себя функции самого Создателя. Роман Владычин еще и по-революционному беспринципен. Положение о цели, оправдывающей средства, обоснованное Макиавелли, становится его жизненным кредо. Герой цинично использует людей, доверившихся ему. Он предает жалкого старика Наполеона, топчет чувства мадам Рекамье, спасшей его от верной гибели, точно так же обходится и с другой влюбленной в него женщиной — Наташей Голицыной. Владычин, как и положено Богу и пламенному революционеру, страшно одинок. (Вспомним Антона–Румату в романе братьев Стругацких “Трудно быть богом”.) Лишь изредка в нем просыпаются подлинные человеческие чувства. Неудивительно, что его планы в конце концов терпят крах.
И снова длительный перерыв. Почти на целых сорок лет. Историческая фантастика возрождается в русской литературе только в 60-х гг. Причем преимущественно это были вкрапления, небольшие экскурсы в историю, вводимые авторами во вполне “современные” тексты. Исторические сюжеты так или иначе представлены в творчестве многих писателей того времени: в научно-фантастических повестях И.М.Забелина, вошедших в сборник “Загадка Хаирхана” (1961), романе Г.С.Мартынова “Спираль времени” (1966), повести М.Т.Емцева и Е.И.Парнова “Последнее путешествие полковника Фосетта” (1965), романе Л.И.Лагина “Голубой человек” (1967), романах Е.Л.Войскунского и И.Б.Лукодьянова “Экипаж “Меконга”” (1962), “Очень далекий Тартесс” (1968), “Ур, сын Шама” (1975), романе А.Громовой и Р.Нудельмана “В институте времени идет расследование” (1973). Однако произведений конкретно альтернативной истории, за исключением разве что нескольких рассказов Севера Гансовского (“Демон Истории” (1968), “Винсент Ван-Гог” (1971)), не появляется. В условиях тоталитарного общества с его “единственно верной” марксистско-ленинской идеологией и “материалистическим пониманием” истории любая попытка пересмотра уроков Клио воспринималась как покушение на основы системы. Истории в сослагательном наклонении не было места в советской фантастике.
Подлинный расцвет альтернативно-исторической фантастики в России наступил лишь в 90-е гг. XX в. Для этого было несколько причин, главная из которых — освобождение писателя от всевозможных идеологических догм и табу. Сформировалась целая плеяда авторов, пишущих книги альтернативной истории. Здесь можно условно выделить три возрастные группы: старшую — писатели пятидесяти–шестидесяти лет (Кир Булычев, В.Звягинцев), среднюю — сорокалетние (А.Валентинов, Л.Вершинин, А.Лазарчук, С.Логинов, B.Пелевин, В.Рыбаков) и младшую — до сорока лет (А.Бессонов, Д.Володихин, О.Елисеева, Р.Злотников, C.Лукьяненко, А.Мартьянов, В.Свержин). Авторы старшего поколения, как правило, пытаются осмыслить весь исторический путь, пройденный Россией за последние полтора века. В их книгах наиболее ярко отразился принцип контрафактического моделирования. В произведениях сорокалетних фантастов преимущественно чувствуется неудовлетворенность результатами перестройки и последовавших за нею событий начала 90-х гг. прошлого века. Этой группой созданы альтернативно-исторические произведения, действие которых происходит в наши дни после случившегося когда-то искривления хода истории. Наконец, молодые фантасты создают книги, по своей поэтике максимально приближенные к историческому приключенческому роману в духе Вальтера Скотта или А.Дюма.
Одной из центральных проблем в романах альтернативной истории становится вопрос о “точке искривления времени”, то есть том узловом моменте, когда русло истории резко сворачивает в сторону от привычного направления. Выбор ее писатель-фантаст делает в зависимости от особенностей мировоззрения, социально-политических взглядов, литературных вкусов и пристрастий. Однако при всем различии подходов авторов русских романов альтернативной истории к вышеупомянутой проблеме многие произведения объединяет одно: тоска по ушедшей Империи, по былому величию страны. В меньшей мере она проявляется у писателей старшего поколения и в большей пронизывает книги сорокалетних авторов “новой волны”. Несколько иначе подходят к данному вопросу представители младшей генерации российских фантастов. В их произведениях “точка искривления времени” служит отправным моментом либо для головоломных приключений героев, либо для обоснования определенных философских концепций, необходимых снова-таки для сюжетообразования.
Писатели-фантасты выбирают для воссоздания узловые, переломные моменты мировой и отечественной истории: гибель Атлантиды (О.Елисеева), создание Вавилонского царства (Д.Володихин), III-й крестовый поход (А.Мартьянов, В.Свержин), восстание декабристов (Л.Вершинин), Гражданскую войну в России начала XX в. и Октябрьскую революцию 1917 г. (К.Булычев, A.Валентинов, В.Звягинцев), Великую Отечественную войну (А.Бессонов, К.Булычев, А.Валентинов, B.Звягинцев, А.Лазарчук) и т.п. Произведения альтернативной истории буквально перенаселены образами исторических деятелей, обычно находящихся в повествовании на втором плане. В книгах, по форме и содержанию максимально приближенных к историческому роману, подлинные персонажи истории реконструируются в полном соответствии с документом, источником. К сожалению, во многих случаях фантасты неоправданно преуменьшают роль исторических лиц. Альтернативная история становится как бы ареной для сведения счетов с теми деятелями истории, которые антипатичны автору.
Классикой отечественной альтернативно-исторической фантастики являются циклы Кира Булычева “Река Хронос” и Василия Звягинцева “Одиссей покидает Итаку”, романы В.Рыбакова “Гравилет “Цесаревич””, A.Лазарчука “Иное небо”, повесть Л.Вершинина “Первый год Республики”.
Андрей Лазарчук, например, пишет об альтернативном настоящем. Его роман “Иное небо” как бы перекликается с диковским “Человеком в Высоком замке”. Та же ситуация: Германия побеждает во Второй мировой войне. Россия становится частью Третьего Рейха. Однако немцы, переболев нацизмом, сумели построить Рейх с “человеческим лицом”. На поствоенном пространстве не царит та атмосфера всеобщего ужаса, которую воссоздал американский фантаст. Поработители предоставили покоренным народам максимум прав и свобод и т.п. И все же эта иллюзорная реальность также нежизнеспособна. Ее разрывают противоречия. Даже в условиях гуманного иноземного ига русские люди мечтают о полной свободе.
Причудливое переосмысление отношений между микрокосмом и макрокосмом находим у Вячеслава Рыбакова. В романе “Гравилет “Цесаревич”” описана “современная” Россия, которую Бог миловал от ужасов Октябрьского переворота 1917 г. На престоле мудрый монарх, гуманные жандармы блюдут за порядком в стране, народ благоденствует. Есть и коммунистическая партия, но не радикального толка, а либерального, социал-демократического. Писатель довел до абсурда популярное в 90-х гг. XX в. учение о “внутреннем пространстве” (см., например, роман “Чапаев и Пустота” B.Пелевина, в котором также есть элементы альтернативной истории). Альтернативный мир воздействует на наш собственный, реальный. Однако создан этот мир искусственным путем. Он — результат экспериментов кучки ученых-безумцев, сумевших “вырастить в пробирке” Землю размером с большой паровой котел. Параллельно с выращиванием альтернативной микроскопической Земли ведутся и исследования в области психотропных веществ, способных притуплять сдерживающие стимулы человеческой души. Итак, вновь сосуществование и взаимодействие двух параллельных миров. Как у Филипа Дика. Но уже на качественно ином уровне. Рыбаковские миры как бы зеркальны. Люди-двойники символизируют доброе и злое начало в каждом индивидууме. Подобным раздвоением объясняет писатель некоторые аномальные явления, встречающиеся в нашей жизни. Например, видения людей, переживших клиническую смерть.
И все же большинство фантастов предпочитает писать не об альтернативном настоящем, а зарываться в дебри прошлого. И чем глубже, тем интереснее автору и читателю. Так, Ольга Елисеева в повести “Пожиратели крови” (2000) из цикла “Атлан” обращается к “допотопным” временам, когда в нашем мире правили легендарные атланты. Автор пытается решить несколько загадок истории: почему произошла всемирная катастрофа, получившая название “потоп”; кто такие атланты, откуда они и отчего исчезла их цивилизация; каково происхождение таинственного центральноамериканского народа тольтеков; как закатилась звезда одного священного города — Шибальбы и началось возвышение другого — Толлана и пр. На первый взгляд перед нами типичная героическая фэн-тези. Однако если авторы книг “меча и магии”, как правило, создают придуманный мир с собственной мифологией, географией, этнографией и историей, то Елисеева на основе скрупулезного изучения огромного количества исторических данных реконструирует реальный мир. Ее работа сродни научно-исследовательской. Действительно, как до обидного мало знаем мы о “реальной” Атлантиде. И сколько уже написано о ней научных и художественных произведений. Из отечественных вспомним хотя бы “Аэлиту” А.Толстого, “Последнего человека из Атлантиды” А.Беляева, “Очень далекий Тартесс” Е.Войскунского и И.Лукодьянова. Не страшась вступать в соперничество со столь именитыми предшественниками, Елисеева создает свой миф об Атлантиде. Настолько убедительный и опирающийся на реальные факты, что просто не к чему придраться.
В одном с Елисеевой художественном пространстве, получившем условное название “сакральная фантастика”, работает и Дмитрий Володихин. Это направление является чем-то близким к фэнтези, но не тождественным ей. Вероятно, данный род литературы можно было бы охарактеризовать как постижение действительности с помощью божественного откровения. Особый интерес проявляют “сакральщики” к истории, которая видится им как поле бесконечной битвы между Добром и Злом. Как и Елисеева, Володихин обращается к древней истории Земли. В романе “Дети Барса” (2004) он обыгрывает сюжет из истории Междуречья, а в романе “Золотое солнце” (2002), написанном в соавторстве с Н.Мазовой, показывает альтернативную Римскую империю, переходящую от цветущего периода Антонинов к затяжному кризису. Два центральных персонажа (принцесса без престола и бывший вожак пиратской шайки) — варвары, выполняющие на землях империи своего рода миссию, которую им дало некое сверхъестественное начало, что-то вроде Бога в христианском понимании. Собственно, сами они постепенно осознают свою роль и функцию. К концу книги становится ясно, что лишь продолжение может привести их к выполнению этой миссии. Она заключается в основании новой цивилизации, где сможет утвердиться их вера — подобие раннего христианства.
Обращение русских писателей-фантастов к зарубежной истории — феномен буквально последних пяти лет. Преимущественный же интерес для большинства авторов по-прежнему представляет история своего отечества, России. Правда, не столь отдаленная. Можно назвать хронологический период, чаще всего привлекавший внимание создателей альтернативно-исторических произведений: вторая половина XVIII–первая половина XX в.
Декабристы. Каким очарованием овеяно это слово. Гражданский подвиг небольшой группы русских дворян, офицеров, решивших переобустроить Россию, навсегда вписан в скрижали отечественной истории. Им посвящено множество стихотворений, поэм, рассказов, повестей, романов, кинофильмов. Их образы запечатлены в бронзе и мраморе. А что было бы, если бы декабристы победили? Каковой была бы эта их новая Россия? Подобное допущение стало основой повести (или небольшого романа) Льва Вершинина “Первый год Республики”. Реконструкция возможных событий здесь крайне пессимистична. Декабристы из Южного общества, временно победившие в губерниях Новороссии, не смогли закрепить успех и воспользоваться плодами своей победы. Почему? Да все потому же. Как сказал один из классиков марксизма-ленинизма: “Страшно далеки они были от народа”. Пообещав мужикам волю, они не торопятся выполнить посулы. Дескать, не время еще. Холопов нужно “образовать”, дотянуть до воли, а уж потом… И внутри самих конституционалистов нет единства. Начинается типичная для революционеров грызня, борьба за власть и, как следствие, показательные процессы над соратниками, публичные разоблачения и покаяния, казни. Неудивительно, что более организованные и, если можно так выразиться, менее шаткие в идеологическом плане войска империи побеждают. Все возвращается на круги своя. И в альтернативном мире восстание декабристов, пусть и на полгода позже, было подавлено. Вершинин, профессиональный историк, строит свою альтернативную реальность в полном соответствии с объективными законами истории. Декабристы в любом случае были обречены на поражение. В 20-е гг. XIX в. еще не пришло время для радикальных политических преобразований в России.
Мы попытались совершить краткий экскурс в увлекательный мир исторической фантастики, затронув лишь одну из ее разновидностей — альтернативную историю. Естественно, в рамках одного небольшого послесловия невозможно было рассказать обо всех произведениях, написанных в данном направлении. Их чрезвычайно много. С каждым годом появляются все новые и новые книги, авторы которых пытаются переосмыслить те или иные страницы прошлого России и других стран и народов или дать свое, фантастическое объяснение некоторых загадок и тайн Клио. И это закономерно. Ведь человек по своей натуре — существо крайне любопытное. А любопытство — один из наиболее мощных рычагов прогресса нашей земной цивилизации.
Игорь Черный 

© И.Черный, 2003.

Коротко об авторах

Бенедиктов Кирилл Станиславович (род. в 1969 г.) —  современный российский писатель-фантаст. Родился в 1969 г. После окончания Московского государственного университета учился в Колледже Европы (Бельгия), затем работал в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). В фантастике К. Бенедиктов дебютировал еще в 1990 г., когда был опубликован его рассказ “Даргавс, город мертвых”. В конце 90-х гг. XX в. рассказы и повести писателя стали выходить в периодической печати; в 2001 г. был издан роман “Завещание ночи”. Известность ему принес роман “Война за “Асгард””. К.Бенедиктов — лауреат многих литературных премий, в том числе “Чаша Бастиона”, “Еврокон”.
Гансовский Север Феликсович (1918–1990) —  известный советский писатель-фантаст, заметный представитель отечественной фантастики 60–70-х гг. XX в. Родился в Киеве (Украина). С.Гансовский воевал в годы Великой Отечественной войны и был тяжело ранен. После войны закончил филологический факультет Ленинградского государственного университета. В 1960 г. был издан первый научно-фантастический рассказ С.Гансовского — “Гость из каменного века”. Среди произведений фантаста выделяются рассказы “День гнева” (1964), “Полигон” (1966) и “Побег” (1977), повесть “Винсент Ван Гог” (1970). Повесть “Демон истории” относится к классическим произведениям на тему исторической альтернативы и является одним из немногих примеров “альтернативок” в советской научной фантастике.
Дик Филип Кендред (1928–1982) —  выдающийся американский фантаст, чье творчество оказало значительное влияние на развитие всей англоязычной НФ во второй половине XX в. Родился в Чикаго (США). Не закончив Калифорнийский университет, устроился работать в магазин грампластинок, затем вел музыкальные передачи на радио. Первым опубликованным произведением Ф.Дика стал рассказ “Вкус уаба” (1952). Среди книг Дика выделяются романы “Человек в Высоком замке” (1962), “Марсианский провал во времени” (1963), “Три стигмата Палмера Элдрича” (1964), “Мечтают ли андроиды об электроовцах” (1968), “Убик” (1969). Сложные, наполненные разнообразным философским содержанием книги Ф.Дика стали образцом для многих последующих поколений американских фантастов. В настоящее время существует специальная научно-фантастическая премия имени Филипа Кендреда Дика.
Елисеева Ольга Игоревна (род. в 1967 г.) —  современный российский писатель и историк. Родилась в Москве. После окончания Московского государственного историко-архивного института защитила кандидатскую диссертацию по истории России XVIII в. Первым изданным фантастическим произведением О.Елисеевой стал роман “Хельви — королева Монсальвата” (2001). С этого времени писательница выпустила еще семь романов, среди которых наибольший успех имела дилогия “Золотая колыбель” — романы “Сокол на запястье” (2002) и “Хозяин проливов” (2003). О.Елисеева — лауреат ряда премий за достижения в области фантастики, в том числе “Филигрань”, “Роскон”, “Чаша Бастиона”, “Меч в камне”.
Комацу Саке (род. в 1931 г.) —  известный японский писатель-фантаст, один из наиболее заметных авторов НФ Японии 60-80-х гг. XX в. Родился в Осаке (Япония). Закончил Государственный университет в Киото по специальности “классическая итальянская литература”, однако впоследствии работал журналистом, редактором экономического журнала и даже управляющим на фабрике. Публиковать фантастику писатель начал с 1961 г., когда была издана его научно-фантастическая повесть “Мир — Земле”. Среди произведений С.Комацу выделяется роман-катастрофа “Погружение Японии” (1973) о землетрясении, уничтожившем Японские острова. Популярностью пользовались также его романы “Похитители завтрашнего дня” (1964), “У границы бесконечного потока” (1966), “Исчезновение Токио” (1985).
Муркок Майкл (род. в 1939 г.) —  один из наиболее известных британских писателей-фантастов второй половины XX в. Родился в Митчеме (Великобритания). Закончив колледж, М.Муркок работал музыкантом (композитором и исполнителем одновременно), а также журналистом и редактором различных периодических изданий. Первым опубликованным произведением М.Муркока стал роман “Соджан-меченосец” (1957). Писатель оставил заметный след практически во всех направлениях фантастики, хотя наибольших достижений он, без сомнения, достиг в фэнтези. Перу М.Муркока принадлежит суперцикл “Вечный герой” (или “Вечный чемпион”), объединяющий несколько малых циклов, связанных образами главных персонажей, считающихся воплощением этого героя: “Вечный герой” (1956–1986); “Эльрик из Мельнибонэ” (1972–1989); “Хроники Корума” (1971–1974); “Хроники Хокмуна” (1967–1975) и др. В рамках альтернативной истории писателем создана трилогия “Кочевники времени” (1971–1982), а также роман “Глориана, или Несостоявшаяся королева” (1978). М.Муркок награжден британской премией фэнтези с формулировкой “за общий вклад в развитие жанра”, мемориальной премией имени Д. Кэмпбелла, а также премией “Небьюла” за повесть “Се Человек” (1966).

Робертс Кит (1935–2000) —  известный британский фантаст и художник. Родился в Кеттеринге (Англия), учился в Лестерском художественном колледже. Первые публикации относятся к середине 60-х гг. Робертса отличает неторопливый, обстоятельный стиль, тяготеющий к английской классике, а также стремление к наполнению фантастических произведений сложной философской начинкой. Известность ему принес цикл новелл “Павана” (1968), а также многочисленные рассказы. Роберте считался мастером короткой формы и опубликовал всего один роман (“Фурии”, 1966).
Сенковский Осип Иванович (1800–1858) —  известный отечественный писатель и ученый-востоковед, один из основателей российской профессиональной журналистики. Родился в родовом имении недалеко от Вильно (Вильнюса). По окончании Виленского университета О.Сенковский был отправлен в научную командировку в Османскую империю; по возвращении служил в Министерстве иностранных дел, затем стал профессором Санкт-Петербургского университета. В 1834 г. Сенковский возглавил один из самых популярных российских журналов того времени — “Библиотека для чтения”. На страницах периодических изданий писатель публиковался в основном под псевдонимом “Барон Брамбеус”. В истории российской научной фантастики О.И.Сенковский оставил заметный след циклом произведений “Фантастические путешествия барона Брамбеуса” (1833). Самым значительным текстом в этом цикле является повесть “Ученое путешествие на Медвежий остров”. Фактически это одна из первых “альтернативных историй” в русской литературе.

СОДЕРЖАНИЕ 
К.Бенедиктов 
Обращение к читателям      5
О.Сенковский 
Ученое путешествие на Медвежий остров      7
С.Комацу 
Черная эмблема сакуры.
Перевод с японского З.Рахима       78
Ф.Дик 
Человек в Высоком замке.
Перевод с английского О.Колесникова       111
С.Гансовский 
Демон истории      332
К.Робертс 
Павана.
Перевод с английского В.Задорожного       353
М.Муркок 
Повелитель воздуха.
Перевод с английского Е.Хаецкой       394
О.Елисеева 
У Крита деревянные стены      549
И.Черный 
Если бы да кабы… (заключение)       586
Коротко об авторах      602

АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ФАНТАСТИКИ. ТОМ  9
Главный редактор      Изготовление оригинал-макета 
М.Аксёнова      А.Кильдин
Исполнительный директор      Набор 
Е.Хлебалина      О.Шевченко — начальник отдела
Ю.Антонова
Н.Гольдман
Ведущий редактор серии       Т.Поповская
Д.Володихин      Ф.Тахирова
Художественный редактор      Художник 
М.Ефременко      А.Грицай
Редактор-корректор      Дизайн обложки 
Н.Ипатько      Е.Дукельская
Редакция благодарит Г.Елисеева, оказавшего неоценимую помощь 
в подготовке тома. 

Антология мировой фантастики. Том 9.
Подписано в печать 1.02.2006. Формат 6090/16. Бумага офсетная.
Гарнитура “Гарамон”. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 38. Тираж 5000 экз. Заказ № 4624033.
ЗАО Детское издательство “Аванта+”. 125047, Москва, Оружейный пер., д. 15,
стр. 1 (помещение ТАРП ЦАО г. Москвы).
ООО “Мир энциклопедий”. 107031, Москва, ул. Кузнецкий Мост, д. 3, стр. 2.
Изготовлено при техническом содействии ООО “Издательство АСТ”.
Отпечатано с готовых диапозитивов на ФГУИПП “Нижполиграф”.
603006, Нижний Новгород, ул. Варварская, 32.

Notes
[
←1
]
Ученый (нем.) .
[
←2
]
Предваряю однажды навсегда, что объяснения имен собственных, заключенные в скобках, прибавлены к моему переводу доктором Шпурцманном: они, без сомнения, весьма основательны, но я не диктовал их ему.
[
←3
]
Прибавление Шпурцманна.
[
←4
]
Тоже пояснение Шпурцманна.
[
←5
]
Пояснение доктора Шпурцманна.
[
←6
]
Аноплотериум, anoploterium gracile — род предпотопной газели, из которой жаркое с испанским соусом и солеными сибирскими бананами, по мнению ученого Шлотгейма, долженствовало быть очень вкусно. — Примечание доктора Шпурцманна.
[
←7
]
Объяснение, данное сочинителем этой надписи касательно причины пожара в воздухе, весьма основательно. Изо всего явствует, что предпотопный воздух был составлен из газов, неизвестных в нынешнем воздухе, и что в нем не было кислотвора; или если и был кислотвор, то в другой пропорции. Я теперь знаю, из чего он был составлен, и издам о том диссертацию. Кстати: написать из Якутска в Геттингенский университет об ученых заслугах гофрата Шимшика, знаменитого предпотопного химика и астронома, и предложить, чтоб его бюст был поставлен в университетской библиотеке. — Приписка на поле рукою доктора Шпурцманна.
[
←8
]
Пояснение доктора Шпурцманна.
[
←9
]
Строки, наполненные точками означают те места надписи которые время совсем почти изгладило и где никак нельзя было разобрать иероглифов. — Примечание доктора Шпурцманна.
[
←10
]
Пожалуй! (нем.) 
[
←11
]
Да!!! (нем.) 
[
←12
]
Выходи! (англ.) 
[
←13
]
Речь идет о событиях 1868 года, так называемой революции Мэйдзи, японской буржуазной революции, сегунат, военно-феодальная диктатура, столп феодализма в Японии, был свергнут, “восстановлены” права императора, к власти пришла буржуазия, договорившаяся с крупными аристократами-земледельцами; “Бяккотай” (Отряд белых тигров) — один из отрядов добровольцев-юношей, выступивших на стороне сегуната (прим. переводчика) .
[
←14
]
Внимание, дамы и господа (нем.) .
[
←15
]
Они боятся, что… (нем.) 
[
←16
]
Большое спасибо (нем.) .
[
←17
]
Народ, страна, кровь, почва (нем) .
[
←18
]
Зарубежная телефонная станция (нем.) .
[
←19
]
Старый партиец (нем.) .
[
←20
]
Это он (нем.) .
[
←21
]
Дамы и господа, пожалуйста, приготовьтесь (нем.) .
[
←22
]
Прошу прощения, вы капитан Рудольф Вегенер из абвера? (нем.) 
[
←23
]
Смотри роман Томаса Манна “Доктор Фаустус” (прим. автора) .
[
←24
]
“Павана” представляет собой цикл из нескольких новелл. Здесь напечатана первая из них.
© Перевод В.Задорожного, 2003.
[
←25
]
Год (лат.) .
[
←26
]
Свершившийся факт (фр.) .
[
←27
]
Волшебный фонарь (лат.) .